Желтая машина

Колючие ворсинки под подушечками пальцев не дают окончательно забыться и потерять голову от происходящего. Лелло неловко ерзает, пытаясь устроиться поудобнее, сдвигает неугодный ему плед, подминает его ближе к моим бедрам и кладет руки на кожаную диванную подушку. — Ну? — говорит, поторапливая. В его голосе я отчетливо слышу нервозность, и это только добавляет ощущение нереальности. Лелло оказывается неожиданно тяжелым: никогда бы не подумал, что он может вот так вот придавить меня к дивану. Ладно, черт с ним, я бы никогда не подумал, что у меня в целом представится возможность быть придавленным к дивану его телом. Ощущения непривычные, но не сказать, что неприятные; даже наоборот: я ловлю себя на том, что кайфую уже с них одних, как и с предвкушения большего. Я заставляю себя выйти из ступора и поднимаю ладонь с пледа. Подношу ближе, все отчетливее ощущая исходящий от Лелло жар. И замираю в нескольких сантиметрах от него, будто на какой-то барьер натыкаюсь. Психологический, конечно, знакомый и родной. Одергиваю руку, так и не прикоснувшись. Полный бред. Это я себя ругаю, а не ситуацию. Лелло нетерпеливо сопит у меня на коленях; я знаю, что тяну время, и знаю, что пора с этим кончать. — Тогда начнем? — уточняю я уже в третий, кажется, раз, но Лелло, вопреки ожиданиям, не язвит: просто кивает и кладет лоб на свое предплечье. Я собираюсь с мыслями, делаю глубокий вдох, преодолеваю себя еще раз и размахнувшись шлепаю его по обтянутой тонкими брюками заднице. Все еще не до конца понимаю, как именно мы до этого дошли. В какой-то момент шутки и намеки прекратили быть просто шутками и просто намеками; в какой-то момент мы окончательно перестали шифроваться друг от друга… окей, я перестал, Лелло прекратил это еще раньше. Наверное, все-таки после того раза, когда он рассказал о своей неудачной встрече. Черт, говорю так, будто с того случая месяцы прошли, а не пара недель. Но очень уж быстро эти две недели развивались — насыщенность действительно как за несколько месяцев. А в принципе, если посмотреть с другой стороны, ничего такого и не произошло. Ну, обсудили мы тот фанфик поподробнее: я сперва совсем неохотно отвечал, но Лелло умеет быть настырным, когда хочет. Ну, скинул он мне еще несколько, скинул я в ответ, поколебавшись, пару видосов — ему, кстати, понравилось, вроде. И мне фанфики зашли, я потом и сам искал по меткам. А после… А после говорили уже не о фанфиках и видео. По пути к универу, в самой лабке, на еженедельных пробежках. За утренним кофе перед сменой и за стаканом пива по окончании рабочей недели. В чате — там вообще, кажется, говорили уже только об этом. О предпочтениях, о фантазиях, об опыте — тут, правда, быстро сошло на нет, ведь у обоих его фактически не было. У Лелло только то недосвидание и селф, а я что? А ничего: весь мой опыт сводился к его шлепкам при виде желтых машин — и то, с другой стороны, получается. Обсуждения как-то очень плавно переросли из теоретических в более приземленные. Я не хотел — а может, боялся — допускать вероятность, что мы перейдем к практике, так что не спешил поддерживать эти его ненавязчивые рассуждения, но опять же — Лелло становится настойчивым, когда видит, что клюет, а клевало у него знатно. Я же сам хотел, вообще-то, клюнуть, но тут то ли гордость не позволяла, то ли внутренний страх, что что-то пойдет не так — короче, динамил я его какое-то время. А потом решил — зачем? Желания и роли у нас сходились, обсудили мы тоже вдоль и поперек то, что только в голову пришло, нежелательных обязательств при случае можно было избежать путем того же разговора. И я сдался. Обсудили все еще раз — как мы это видим и чего конкретно хотим. Вообще-то все выходило достаточно ванильно, и не без причин: ну не было у меня, опять же, никакого опыта, плюс — это же первый раз, вдруг не зайдет? Договорились начать с руки, а там посмотрим, что из этого выйдет; ознакомительно, в общем, даже без мотива и причины, хотя нам обоим, вроде как, дисциплинарный аспект доставляет. Ладно, видно будет. И вот мы на диване в моей гостиной, и я пытаюсь убедить себя, что мне самому смущаться позы нет ну совсем никаких причин: в конце концов, это не я тут лежу на чужих коленях кверху задом. А вообще, смущение это приятное. Будоражащее сознание, во. Будто открываю коробку с подарком на день рождения: колебания до — боязнь испортить красивую упаковку и того, что содержимое не понравится; нетерпение во время, тепло лучами растекается внутри. И я бью, шершавая ткань его брюк и отдача при ударе отзываются в руке, и она постепенно наливается приятной усталостью. Лелло молчит, но дыхание утяжеляется, сопение уже не просто нетерпеливое, а напряженное. Он легонько вздрагивает при ударах, из-за этого постепенно сползая к краю; я бессознательно обхватываю второй рукой его поясницу, чтобы подтянуть к себе — тут он вздрагивает ощутимее, но тут же пытается расслабить мышцы обратно. Я все-таки осторожно его подтягиваю, он помогает, подползая, и продолжаю порку. Вообще-то я довольно сильный, так что должно быть достаточно болезненно даже сквозь ткань; с другой стороны — он ведь тоже не маленький мальчик, а рука — это только рука. Это, на самом деле, успокаивает, потому что я совсем не хочу так, как было у него в прошлый раз. Не хочу, чтобы на следующий день Лелло лежал ничком, а потом не мог сидеть — не по мне такое. Хочу, чтобы он остался на грани между удовольствием и болью, а не накренялся куда-то в одну сторону, сегодня ведь даже не дисциплинарная порка, а Лелло, по его словам, не мазохист; но когда Лелло просит: — Сильнее. Я выдыхаю. Оказывается, до этого я все-таки сдерживался, сам не замечая того. Его рассказ про предыдущую сессию оставил во мне неприятный осадок, и я, честно сказать, побаивался, что, пусть мы и договорились о «светофоре», Лелло в случае чего ничего мне не скажет, а о его болевом пороге я могу только догадываться. Сказал — усилиться, правда, так что я усиливаюсь, размахиваюсь похлеще и бью. Смотрю на его реакцию: мне слышится тихий стон, Лелло зарывается носом в подушку, кивает, мол, так и продолжай, и я продолжаю. Рука, конечно, устает знатно, особенно после увеличения силы воздействия. Неплохая такая прокачка, особенно с непривычки; Лелло-то сесть сможет, а вот мне отдых действительно потребуется. Ладонь жжет, должно быть, не хуже чем его задницу. Приятно, с одной стороны, а с другой — в следующий раз я бы все же предпочел какой-нибудь девайс, ту же щетку для волос. Если он будет, этот самый следующий раз. Я останавливаюсь, даю нам обоим маленькую передышку. Встряхиваю рукой, пытаясь унять жар в ладони и ноющее напряжение в мышцах. Пока трясу, Лелло снова подает голос: — Может, мне брюки снять?.. Логичное, конечно, предложение: так и ощущения четче, и бить так сильно не надо. Но оно меня самого смущает немало, что уж говорить о Лелло. Хотя, казалось бы, ситуация и так острая донельзя, да и раз уж он сам об этом заговорил… — Хорошо. Лелло молча поднимается и, отвернувшись, быстро расстегивает и стаскивает с себя штаны. Кое-как их складывает и вешает на подлокотник дивана, после чего, стараясь не смотреть на меня, возвращается ко мне на колени. Я оцениваю положение: выглядывающая из-под белья кожа порозовела и разогрелась, но, конечно, далеко не как на большей части просмотренных мною видео, а о синяках и вовсе речь не идет. Прикинув это и ощущения в моей несколько отдохнувшей руке, я говорю: — Давай еще двадцать? Нормально? — Да, — подтверждает Лелло. Вздрагивает он теперь отчетливее. Ладонь неизбежно задевает и неприкрытую боксерами кожу, и краской она наливается куда стремительнее. Я смотрю на это как завороженный: как плоть всполыхивается при ударе, как проявляются краснеющие следы пальцев, как Лелло тихонько ерзает из стороны в сторону в радиусе, который позволяет ему моя прижатая к пояснице рука. Слушаю его резкие выдохи и тихие стоны. От всего этого усталость в руке отходит на второй план и почти забывается. Заканчивать мне жаль, но я все-таки отсчитываю двадцать и останавливаюсь, раз мы так договорились. Строго говоря, мы вообще не уславливались про отсутствие на нем брюк, но такое допущение сыграло на руку. А в следующий раз — если он будет, а надеюсь, что он будет — с этого можно и начать. Итак, двадцать, и рука у меня замирает прямо в воздухе. Мы оба тяжело дышим, я будто разом очухиваюсь. И теперь, как и до начала, колеблюсь, что вообще делать надо. Положение, прямо сказать, необычное: два взрослых парня в крайне интимном, с какой-то стороны даже сексуализированном и новом для обоих контексте, можно ли тут вообще действовать инстинктивно? Лелло все еще отдыхивается и вставать не спешит, хоть я и убираю руку с его поясницы. Я, впрочем, торопить его тоже не намерен; пусть лежит, сколько требуется. Еще немного посомневавшись, осторожно возвращаю руку ему на спину, теперь ближе к лопаткам. Лелло сперва вообще виду не подает, что заметил прикосновение, потом я чувствую, что он чуть расслабляется, и начинаю легко и медленно, круговыми движениями гладить пальцами по взмокшей футболке. Он явно утомлен, ему бы воды предложить или, может, перекусить чего-нибудь — стоило это предусмотреть и подготовить заранее. Сейчас об этом думать поздно, так что — после. Пусть пока лежит, расслабленно растекшись на моих коленях. Предусмотрю в следующий раз. Боже, я надеюсь, что следующий раз будет.