Выше радуги

Чимин паркует свой KIA в Международном аэропорту Инчхон, в зоне высадки отправляющихся в полет пассажиров. Спешно подходит к Намджуну. Двоюродный брат уже вышел из автомобиля и теперь достает из багажника небольшой чемодан, который облетел вместе с хозяином всю Юго-Восточную Азию и большую часть Западной Европы. Нынче он отправляется с Кимом в Новую Зеландию. А Чимин по традиции отвозит Намджуна в аэропорт, представляя, как обычно, что и сам едет туда не только в качестве водителя, но и авиапассажира. — Увидимся через неделю, Нами. Я встречу непременно, — младший крепко обнимает старшего, улыбается с легкой грустинкой, ловит себя на мысли, что совсем не против был бы сопроводить кузена и до веллингтонского аэропорта. Да, до любого вообще. Даже Seoul Gimpo, что расположен в четырнадцати километрах от Инчхона, подошел бы отлично. Только чтобы сесть в самолет, ощутить давно не испытываемую радость не только от предстоящего полета, но от того волшебного, любимого момента, когда, набирая необходимую для взлета скорость, дрожа и вибрируя, самолет несется еще по взлетной полосе. И тело вибрирует и подрагивает тоже, и предполетные мурашки приятно касаются кожи тысячами лапок, и чертовы стрекозки трепещут внутри, крыльями нежно щекочут шею, живот и грудь. И душа переполнена радостным ожиданием предстоящего полета и скорого отдыха — в отличие от Намджуна, который летает, в основном, в командировки, Чимин на борт самолета всегда поднимался, чтобы вместе с родителями отправиться в отпуск. Отстраняясь от брата, омега шепчет сейчас едва слышно, тихонько вздыхая: — Как бы и мне хотелось полететь. Просто полететь. Все равно куда. Намджун знает об этом неискоренимом — несмотря даже на трагедию, что полтора года назад оставила двадцатилетнего Чимина сиротой — желании младшего. И объясняет его самой банальной, псевдонаучной, возможно, теорией: гены. Отец — пилот, папа — стюард. А сын, хоть и не мечтал никогда управлять самолетом, как и вообще работать в авиаиндустрии, летать любил. Точнее, любит по-прежнему. Очень. Хотя около двух лет прошло с тех пор, когда Чимин в последний раз ловил своих персональных внутренних стрекозок на борту авиалайнера, направлявшегося на Пхукет. И это был последний отдых омеги с родителями. Через несколько месяцев Пак Киен и Пак Менсу погибли в авиакатастрофе: двигатель самолета, в который на взлете попала стая скворцов, мгновенно вышел из строя, и воздушное судно рухнуло на землю. Киен был командиром экипажа, а Менсу стюардом на том незапланированном, случайно влетевшем в их график, роковом рейсе. И в этой катастрофе не выжил никто. Включая молодого совсем второго пилота-омегу, для которого полет в таком престижном для его лет статусе стал первым. И последним. Чимин учился тогда на третьем курсе Сеульского института правоведения, получал неплохую стипендию, подрабатывал в нотариальном бюро. Острой необходимости на тот момент в этом не было: семья Пак была довольно состоятельной. Но омега, потеряв родителей, обнищал, кажется, в то же мгновенье. И это было страшнее любой финансовой катастрофы. Любовь и привязанность, уважение и доверие, понимание и поддержка, что существовали между супругами Пак и их единственным сыном, растворились безвозвратно в бездонном голубом небе вместе с улетевшими туда же душами Киена и Менсу. В момент прощания с четой Пак шел небольшой дождь и светило солнце. Двойная радуга, яркая, выразительная, раскинулась от края до края неба. И двадцатилетний Чимин, снимая со щек и губ потоком льющиеся, смешавшиеся с дождевыми, солоноватые капли, с упрямым детским отчаянием твердил себе, что родители ушли, взявшись за руки, в так любимое ими небо по чудесной дороге, специально для них неведомыми Высшими силами построенной. И моносерьгу, тоже в виде двойной, одна под другой, на крохотной перемычке, радуги, что когда-то из Боготы привезли в подарок сыну супруги Пак, Чимин носил, не снимая. Как память. О разбившемся счастье. 🌈🌈🌈 «Они жили долго и счастливо и умерли в один день». Так заканчивались многие сказки, что читали маленькому Чимину родители. — Умерли, — горевал поначалу омежка. — Ушли. Можно и так сказать, сынок, — обнимая чадо и утирая слезинки с пухлых щечек, с улыбкой говорил папа. — Это ведь здорово, что вместе. Если очень любишь, невероятно тяжело расставаться, отпускать в неведомый мир, не знать, когда снова увидишь свою половинку. Чимин вновь и вновь вспоминал сейчас эти, много лет назад услышанные слова, и на мгновения ему становилось легче: отец и папа всю не слишком, в отличие от сказочных героев, долгую супружескую жизнь прожили душа в душу и даже неведомую черту пересекли вместе. Как в сказке. А Чимин остался один. И не было в мире ни одной волшебной истории с таким печальным финалом. Зато была реальная жизнь, и она продолжалась несмотря ни на что. Дед и дедушка, родители Киена, потерявшие в той катастрофе единственного сына, очень просили единственного же внука переехать к ним в Пусан, но омега отказался категорически. Он обожал Сеул, где родился и прожил всю жизнь. И уютную просторную квартиру, в которую семейство Пак въехало за несколько лет до катастрофы. Кому-то, возможно, проще свыкаться с болью потери и переживать ее в новом месте и в новой обстановке. Но Чимину казалось, что в родных любимых стенах — квартиры и города — ему будет легче. На самом деле, было по-всякому. Свалившееся внезапно безвозвратное ужасающее одиночество делало омегу особенно слабым. Контраст между счастливым прошлым и реальностью был таким остро-болезненным, что Чимин кричал, выл от душевной боли, и кулаками бил в стену, и плакал так сильно и долго, что сам иногда не помнил, как, вымотанный, засыпал. То на полу, то на кухонном столе, положив на него отяжелевшую голову, то с фотографией папы и отца в руках на кровати в родительской спальне. Намджун, племянник Менсу, в день катастрофы переехал в квартиру Паков, чтобы поддержать младшего брата, в самые тяжелые первые недели побыть вместе с ним. Чимин рядом с Нами ни разу не позволил себе ни одного эмоционального срыва. Но Ким, возвращаясь в квартиру, понимал прекрасно, что в его отсутствие сдерживаться омеге удавалось далеко не всегда: не раз и не два он заставал взъерошенного, опухшего от слез младшего спящим в самых неподходящих местах. И не только с фотографией родителей, накрепко прижатой к груди, но и с их влажной от пролитых слез сына одеждой, все еще источавшей слабые ароматы исландского мха и белой сирени. Намджун осторожно переносил обессиленного Чимина в его комнату и долго сидел рядом, гладил по растрепанным волосам, вытирал в очередном тревожном сне набегавшую на исхудавшие щеки омеги «соль». Горе еще больше сблизило и без того друживших братьев. Несколько недель, что Намджун планировал пожить у Чимина, затянулись на полгода. Душевная рана омеги за этот срок не закрылась, конечно, но все же не была теперь такой болезненной. К тому же Чимин хотел уже попробовать жить один. Учеба, подработка, начавшаяся практика отнимали много времени и сил, позволяли переключаться и отвлекаться от тяжелых мыслей. Вдобавок омега брал дополнительные уроки у инструктора по вождению: он курсы закончил за несколько дней до гибели родителей. И вот спустя пару месяцев вновь, невероятно успешно и с огромным удовольствием, восстанавливал скромные практические навыки, понимая отлично и не понимая, почему так, что вождение доставляет ему удовольствие и позитива приносит, как мало что в его новой одинокой, без любимых родителей, жизни. И, конечно, максимум оставшегося свободного времени Чимин по-прежнему проводил с братом. Они вместе гуляли и непременно обсуждали то просмотренный фильм, то прочитанную книгу, студенческие будни омеги и работу альфы. Ездили за покупками, учились готовить, а после кулинарных проб и, главным пока образом, ошибок долго драили кухню. И к психотерапевту старший брат всегда сопровождал младшего. Ким и настоял на этих визитах. И после каждого созванивался со специалистом, уточняя, чем и как может помочь младшему брату. И скрупулезно выполнял все рекомендации, с осторожной радостью замечая, что омега стал чаще улыбаться, больший интерес проявлять к учебе, работе и жизни вообще. И о родителях говорил теперь спокойнее, и накрывало младшего чуть реже. Хотя по-прежнему он засыпал в обнимку с фотографией отца и папы или с их одеждой. 🌈🌈🌈 — Господин Го, — Ким набрал психотерапевта и звучал сейчас очень напряженно, — через несколько дней я отправляюсь в командировку, и Чимин впервые за несколько месяцев останется один. Мне тревожно от этого, но еще более от того, как брат отреагирует на то, что мне предстоит лететь. За эти месяцы мы с омегой ни разу не говорили на темы, связанные с аэропортом, с полетами. Я, чтобы не травмировать Чимина, боялся лишний раз даже упоминать об этом. — А мы, господин Ким, упоминали. И не раз, — улыбнулся доктор. — Чимин сам начал этот разговор. Он прекрасно понимает, что гибель его родителей, как бы сухо ни звучало, — ужасное стечение обстоятельств, случайность. Ведь самолет считается наиболее безопасным видом транспорта из всех возможных. Я сам был чрезвычайно удивлен, когда узнал от омеги, что на миллионы вылетов приходится лишь одна катастрофа. Вопрос в том, что гибель даже небольшого авиалайнера всегда привлекает внимание СМИ. А если бы журналисты писали о каждом ДТП, о том, сколько людей ежедневно уходит из жизни в таких происшествиях. Вот где ужасающие цифры! Чимин рассказывал мне, что летал, и очень много. И для него сам полет куда бы то ни было становился отдельным источником удовольствия. И, если бы не обещание, данное омегой в те страшные дни деду и дедушке, молодой человек с удовольствием поднялся бы на борт самолета. Так что и за ваш полет он, скорее всего, будет волноваться не больше, чем переживают за своих близких те, кто не сталкивался с горем, что испытал господин Пак. Намджун после этого разговора выдохнул с облегчением и сообщил брату о скорой командировке. Омега, действительно, воспринял информацию спокойно и вызвался сам отвезти кузена в аэропорт. И встретить тоже. И отвозить, и встречать впредь. Ким согласился, немного волнуясь все же за эмоциональное состояние брата: Чимин возвращался туда, где погибли его родители. Мало ли какую реакцию это могло вызвать. Но все прошло гладко. Ни намека на слезы. Возможно, легкое, но тщательно скрываемое волнение: омега пару раз закусил губы и его маленький кадык не единожды дернулся, пока братья въезжали на территорию аэропорта и парковались на стоянке. Но после регистрации перед зоной таможенного досмотра — лишь спокойная улыбка, взаимные объятия и пожелания: — Комфортного полета и удачной командировки, хен. — Не скучай, Чимина, и аккуратней за рулем! Только права получил, а гоняешь так, будто, ей-Небо, на взлет идешь. — Точно, на взлет. Ну, хоть так, Нами, — тихонько смеется Чимин. Намджун улыбается понимающе, молча кивает. 🌈🌈🌈 Чимин, попрощавшись с братом, взял себе кофе. Направился к огромному панорамному окну и задержался там, наблюдая, как приземляются и взмывают в бледно-голубое безоблачное небо самолеты. Прислушиваясь, как советовал доктор Го, к себе, своим ощущениям. Подрагивая теперь, когда Намджуна не было рядом, плечами, всхлипывая тихонько, сдерживая слезы и губы закусывая. «Больно? Да, больно. Очень? — улыбается, видя, как отрывается от полосы, взлетает, набирая высоту, самолет Новозеландских авиалиний, что увозит в Веллингтон любимого брата. — Нет, терпимо». Смотрит в небо, глаза щурит от солнечных лучей, что бьют в стекло, теребит по привычке серьгу-радугу в ушке. «Папа, отец, я непременно справлюсь». Но слезы бегут из глаз и в неприятный жар бросает тело. Омега вздыхает тяжело. И вдыхает. Так, кажется, пахнет в парке в начале лета после небольшого грибного дождика — влажно-теплым чистым воздухом, острой свежестью сочной зеленой травы и молодой упругой листвы кустов и деревьев. Этот чудесный аромат и ощущает сейчас Чимин, и слышит голос, в котором одинаково боли, недоверия и отчаянной надежды: — Тэмин?.. И прикосновение к плечу. Осторожное, мягкое. Омега оборачивается. Черноволосый, ненамного выше Чимина альфа смотрит, широко раскрыв глаза: надежда во взгляде сменяется тоской и смущением. Рука опускается, сжимаясь несильно в кулак. Мужчина отступает, произносит негромко, глухо: — Простите. Простите, пожалуйста. Обознался. Эта ваша сережка… Чуть удлиненные темные волнистые волосы обрамляют лицо со светлой — или очень бледной — кожей. Альфа щурит сейчас от яркого света небольшие, как и у Чимина, глаза и, как у Чимина, они немедленно превращаются в две радуги. Радуга бывает после дождя. Или во время дождя? У обоих глаза блестят, и сами «радуги» роняют редкие капли. Впрочем, альфа берет себя в руки, быстро проводит длинными, с крупными костяшками пальцами по глазам: — У вас все в порядке, ёгие? Голос — теперь теплый, участливый — ласкает слух, гладит мягко лоб, веки, щекочет шею. Чимин закрывает глаза — отдается невольно этой необычной ласке, но уже спустя секунды приходит в себя, бросает взгляд на незнакомца. Кивает, смахивая слезы с порозовевших щек: — Я справлюсь. И вы, сонбэ, справитесь тоже. Отходит от окна, собираясь уходить. — Извините, — альфа тихонько вздыхает, — можно только один вопрос, пожалуйста? — Чимин кивает, не поднимая сейчас головы. — Эта сережка, откуда она у вас? Омега вздрагивает, бросает удивленный взгляд на альфу, пальцами касается двойной радуги: — Подарок родителей. Слезы опять набегают на глаза, и омега, ни слова не говоря больше, направляется к эскалатору, вновь ощущая аромат влажно-сочной травы и листвы после летнего дождя. И отвечает невольно своим. Жасмин Чимина, свежий, нежный, с легкими фруктовыми нотками, с момента трагедии нередко отдает ощутимой горчинкой. В природном запахе, как и в сердце омеги, нет сейчас гармонии. И альфа, что смотрит вслед уходящему парню, погружается в это облачко злой горечи, пришедшей на смену недолгой нежности. И думает, что именно его вопрос почему-то вызвал такую горькую во всех смыслах реакцию. И переживает, что стал тому причиной. Ведь ответ юноши, каким бы он ни был, в любом случае не решил бы для альфы абсолютно ничего, когда все, и безвозвратно, решило само Небо. Альфа смотрит вслед омеге, который уже встал на ступеньку медленно движущегося вниз эскалатора, из кармана рубашки достает моносережку-радугу. Она еще недавно была двойной. Но ее половинка ушла навсегда в небо. И в землю. Вместе с его половинкой. Омега поворачивается в этот момент — взгляды двоих на мгновения пересекаются. «Симпатичный», — оба в унисон. Беззвучно. И безразлично. Простая констатация факта. Случайная короткая встреча завершена. Альфа и омега расходятся. У каждого из них своя дорога. 🌈🌈🌈 – Чимина-а-а, – Намджун откидывается в пассажирском кресле KIA, произносит с оттенком усталой обреченности, но все-таки не может сдержать смешок. – Ну, в конце концов, здесь максимально разрешенная скорость сто десять. За последние двадцать минут он повторил эту фразу, наверное, с полдесятка раз. За последний год – никак не меньше полутысячи. Двенадцать месяцев назад свежеиспеченный автолюбитель Чимин, впервые услышав от брата эти слова, смущался, извинялся и прислушивался. Сбавлял скорость. А потом по убывающей: извинялся и прислушивался. Прислушивался. Не смущался. Не извинялся. Не прислушивался. – Хен, я эту дорогу, включая все ее неровности и знаки ограничения скорости, помню и знаю в мельчайших подробностях, – беспечно улыбается младший, с удовольствием разгоняясь на ночной, пустынной сейчас трассе, которая соединяет Сеул с Международным аэропортом Инчхон, до ста сорока. – И они нисколько не мешают тебе лететь с запредельной скоростью, недопустимой ни на одной южнокорейской дороге, да и вообще мало в каких странах разрешенной, – беззлобно ворчит Намджун, очи возводя горе. Ким, кажется, смирился уже с тем, что его спокойный и рассудительный брат оказался безрассудно-ненасытным до скорости водителем. И никакие намджуновы доводы не заставят Пака-младшего ехать на разрешенных ста десяти там, где внутренний омега-шумахер в унисон с самим Чимином требуют, например, сто пятьдесят. А дорожная ситуация вдобавок это позволяет. – Небо Омегаверсное, – вздохнул тяжело Намджун, – хоть бы ты уже встретил, наконец, какого-нибудь серьезного альфу. Женился, родил и степенно, на максимально-минимальных скоростях, как положено нормальному папе, возил коляску с моим племянником по дорожкам Намсана. – Только после того, хен, как ты окончишь курсы по вождению, с велосипеда пересядешь, наконец, на личный автомобиль и женишься на каком-нибудь несерьезном омеге вроде меня. И мы с ним на запредельно возможных скоростях будем катать коляски с твоим и моим племянниками по Намсану. Так что, записать тебя на курсы? – улыбнулся солнечно омега. – Чимина, отстань, а, – Намджун скривился, насупил брови. Отличник-гимназист, лучший выпускник факультета авиационной конвергенции Университета Хансо, самый молодой заместитель директора крупнейшего корейского авиакосмического завода, Ким Намджун при необходимости мог бы и космическим кораблем управлять, но… так и не освоил навыки вождения автомобиля обыкновенного. Он, кажется, в одно время научился ходить и кататься на велосипеде. И этому виду транспорта с тех пор не изменял. Правда, использовал сейчас не слишком часто. На работе у него был личный шофер, в аэропорт и обратно весь последний год его возил Чимин. Да и служба такси в Корее всегда работала превосходно. А вообще, при любой возможности Намджун юзал исключительно свой навороченный 7-Diamond, по цене сопоставимый со стоимостью очень хорошей машины. И для здоровья исключительно полезно, и хлопот по обслуживанию с велосипедом не в пример меньше, чем с автомобилем, и запарковать его не проблема, и до чего приятно дышать свежим воздухом, рассекая на велике в каком-нибудь тенистом зеленом парке. На автомобиле ведь так хрен поездишь! Но у Намджуна одни приоритеты, а у его младшего брата – другие. – Нами, а какова средняя скорость велосипедиста-любителя, скажи, пожалуйста? – елейным совершенно голосом интересуется омега, глянув на часы и убедившись, что привезет брата в аэропорт прилично раньше начала регистрации на рейс. Впрочем, Намджун – педант, каких поискать, и никогда никуда не опаздывал. Так что ему всегда чем раньше, тем лучше. Ким глянул настороженно: – Тридцать километров в час. И меня таковая вполне устраивает. – Нами, поздравляю, – Чимин звучит теперь строго, если не сказать официально. – Ты переплюнул даже лут, самую скоростную черепаху в мире. На мгновение в салоне воцаряется тишина, а потом Намджун спрашивает серьезно, поправляя дорогущие, в тонкой серебристой оправе очки: – И насколько я быстрее? – Быстрее? Медленнее, ты хотел сказать. – Брось прикалываться! – Да какое там, у нее скорость тридцать пять «кмч», Нами! Намджун хочет, кажется, что-то сказать, но так и не произносит ни слова. Да и омега замолкает тоже. Полтора года прошло с тех пор, как погибли его родители, год, как он бессменный шофер Намджуна по единственному рейсу: квартира Кима – аэропорт Инчхон. Острота потери уходит медленно, отпускает неохотно. И всякий раз, когда вдали показывается аэропорт, двое замирают. Альфа глядит осторожно на младшего, пытается понять, что чувствует сейчас омега. Чимин же прислушивается к себе. Время слез и самой жесткой эмоциональной боли, кажется, все же прошло. Только бесполезное совершенно «а если бы» никак не отпустит. Если бы в тот случайный рейс отправили вместо супругов Пак кого-то другого. Может, и долбаные эти скворцы полетели бы в другую сторону, и все остались живы. «Ах, если бы, ах, если бы…» Чимин подъезжает к шлагбауму, забирает чек в приемнике. Отвозит Намджуна в зону отлета пассажиров. – Счастливо долететь и командировки удачной, хен. Я встречу непременно. И буду скучать: кажется, на три недели ты ни разу еще не улетал. – Чимин, я тоже буду! И, пожалуйста, веди себя за рулем прилично. Побереги хотя бы мои нервы. Пальцы накрест за спиной – у омеги совсем другие планы на ночь. Очаровательная улыбка – глаза-радуги вспыхивают озорным огоньком, но тут же он и гаснет: – Угу… Так почти всегда с Чимином в аэропорту: начинает за здравие, заканчивает… И Намджун отчаянно. Для себя самого внезапно. Он не хотел, случайно сорвалось: – Чимин, полетим куда-нибудь осенью? В Париж или в Прагу, например. Или на Пхукет. Омега голову вскидывает резко, в глазах тоска и обида: – Хен, зачем это? Знаешь ведь, что я не могу, что слово дал. – Я обещаю, я поговорю с твоими дедом и дедушкой. Вдруг, они не станут сопротивляться. – Нет, Намджун, не стоит и пытаться. Зачем их волновать лишний раз. Единственного сына они потеряли, с единственного внука взяли слово не садиться в самолет, пока живы. Так что я невыездной, – усмехается горько. – Вот только дед и дедушка не в курсе, что ты нашел иной, несравнимо более опасный, способ летать. – Люблю тебя, Нами, – Чимин не хочет продолжать бесполезный, как ему кажется, разговор. Утыкается в грудь брату, обнимает. – Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Просто родители папы не понимают этого. – Чимин, – Намджун мягко отстраняется, осторожно берет омегу за подбородок, в глаза заглядывает. – Я вот еще что… Пора бы тебе все-таки прислушаться к совету доктора Го. Личная жизнь… – Нами, ты прямо сейчас хочешь об этом поговорить? – омега тихонько смеется, но продолжает уже без тени улыбки. – Да я ведь не против нисколько, но только после тебя. Все же ты на пять лет старше. Давай, ищи себе омегу какого-нибудь. И непременно, как у меня, со старшим братом-альфой. Сразу будем семьями дружить. – Чимин! – Нами, – голос звучит теперь устало и глухо. – Я не бегу от личной жизни и не прячусь, просто она меня пока не находит, как и тебя. – Ладно, мне, в самом деле, пора. Эти новые дурацкие правила аэропорта. Если бы не они, сидел бы сейчас у панорамного окна, самолетами любовался да твоего отлета ждал. – Будешь возвращаться домой – не лети, омега! – И тебе счастливого полета, – Чимин ныряет в машину, кидает в сторону заходящего в здание аэропорта Намджуна чуть раздраженный взгляд, усмехается едко: – Не лети, ага! А как еще, если не так?! Омега совершенно точно знает то, что любимому брату знать не обязательно: его KIA способна на большее, чем сто сорок жалких километров, которые в эмоциональный гроб готовы загнать старшего. Сто шестьдесят – тот скоростной максимум, которого омега достиг неделю назад, рассекая вот так же по ночной загородной трассе. Но сегодня, проводив брата, Чимин попробует выжать из своего «стрижа» еще больше. И он уже предвкушает это. И приятный холодок ощущается в груди и животе, забивается под ребра, касается легких – и дыхание замедляется, становится чуть более глубоким. И улыбку не сдержать. Машина – источник комфортного передвижения, когда Чимин едет на учебу, подработку, да по любым вообще делам. Машина – место силы, когда омеге эта сила необходима. Любые негативные эмоции, плохое настроение, тревога становятся не такими острыми, едва только Чимин устраивается удобнее на водительском сиденье, ключ в замке зажигания поворачивает. Он трогается всегда очень плавно, мягко. Прислушивается к ровной уверенной надежной музыке двигателя, свою включает в мультимедиа – и быстрее за город. Где только он и дорога. Где мало машин и много свободы. Свободы скорости. И внутренней свободы. От страхов, переживаний, неуверенности, боли. Он не может объяснить, почему именно когда он за рулем все пространство вокруг будто соткано из позитива. Может, потому, что проблемам, переживаниям, заботам не угнаться за ним сейчас? Высокая скорость, что дарит драйв, свободу и кайф, реакцию не ослабляет нисколько, внимание еще больше концентрирует на дороге. И на позитиве. Для плохого в памяти просто не остается сейчас места. И самые правильные решения приходят почему-то всегда за рулем. И даже личное одиночество, которое – как бы ни хорохорился Чимин перед братом – хотелось растворить в объятьях и поцелуях своего альфы, не огорчает так сильно, когда омега сидит в салоне автомобиля, одним целым с ним становится, каждым нервом, каждой клеткой ее ощущая. «Future's gonna be okay», – он слышит эти слова в уверенной ровной музыке двигателя и в песне любимого k-pop айдола, обаятельно-хриплый голос которого звучит сейчас в динамиках. И выжимает сильнее педаль газа, и в руль вжимает пальцы. Слушает машину и она слушается его. 🌈🌈🌈 У Чимина есть пятнадцать минут, чтобы покинуть аэропорт бесплатно: потом за выезд придется платить. Еще пару месяцев назад никаких ограничений по времени пребывания автомобилей в зоне аэровокзала не было, но пробки и проблемы с парковкой стали перманентным явлением. И бороться с ними решили воной. Стоимость часа пребывания на парковке аэровокзала сопоставима теперь с двумя чашками кофе, которые и предпочтет омега перед тем, как брать новые персональные рекорды скорости. Любимый напиток он купит на заправке, что расположена в какой-то сотне метров от аэропорта. На АЗС находится большой магазин, в котором продается отличный кофе – вкусный, крепкий, с густой плотной пенкой. Омега традиционно возьмет себе дабл эспрессо, выйдет к машине и будет радовать не только вкусовые рецепторы и желудок, но душу, глаза и фантазию: с заправки открывается отличный вид на Инчхон. Огромное главное здание аэропорта залито тысячами разноцветных огней, и над ним в крохотных огоньках-звездах майское ночное бледно-чернильное небо. А самолеты, что улетают и приземляются, обозначают себя не только мерцающими алыми огнями-габаритами, но и гулом. Все более нарастающим, мощным, кажется, невыносимым в какой-то момент для слуха, но с этой, высшей точки, затухающим. И спустя время превращающимся в едва слышный звуковой шлейф давно растворившегося в воздухе самолета. Чимин лишен сейчас возможности не только летать, но и наблюдать за любимым волнительно-прекрасным зрелищем: как не быстро двигающийся поначалу по взлетной полосе самолет набирает все большую скорость, а потом блестящий корпус диагональю взмывает в небо. Зато никто не запретит ему с заправки наблюдать за низко летящими в весеннем небе самолетами. Омега, который медленно движется сейчас к выезду из аэропорта, вспоминает собственные взлеты так отчетливо и остро, что, кажется, сама память вместо силы тяжести так же тяжело-приятно вжимает, вдавливает его в водительское сиденье. Ласкает тягуче, лениво, медленно тело, паха касается и там приятно сдавливает тоже. И хочется живой теплой силы рук и пальцев – их касаний, сжатия, объятий. И телом к телу, и свое тело – телу альфы. И рядом – не пустое пассажирское сиденье, а чтобы любимый и любящий в нем. Или Чимин. А за рулем – его альфа. Но альфы нет, как нет возможности летать. Так хоть идущими на взлет самолетами Чимин сегодня полюбуется, и хрен с ней, с оплатой за парковку! Он остановится на маленьком паркинге нижнего уровня, в зоне встречи прилетевших пассажиров, а уж потом и кофе себе купит на заправке, и на трассе оторвется как следует! «Главное, от самой трассы не оторвись», – голосом Намджуна проносится в голове. «Отстань, Нами, – фыркает мысленно, – гулять, так гулять».   🌈🌈🌈   Два часа спустя, пооблизывавшись всласть на счастливцев, что стояли на регистрацию, насмотревшись на самолеты в предутреннем, затянувшемся сейчас облачками небе, и пожелав вновь мысленно удачного полета Намджуну, которого аэробус Lufthansa увез по воздушному пути в Берлин четверть часа назад, Чимин медленно направился к выходу из здания аэропорта. Трое пилотов в форменной одежде и мужчина в белой рубашке и черных брюках стояли недалеко от выхода, негромко о чем-то переговариваясь. Самый молодой из пилотской троицы шагнул к четвертому собеседнику, обнял крепко. Тот ответил объятьями и мягкой теплой улыбкой, погладил парня по волосам, к щеке прикоснулся губами. В этот момент симпатичный молоденький стюард подошел тихонько сзади к компании, закрыл ладонями глаза одному из пилотов. Тот произнес негромко имя, обернулся резко, прижал к себе крепко, целуя нежно, долго, а потом на руки подхватил и кружил, кружил, кружил... Чимин глядел на двоих, не отрываясь, улыбаясь во весь рот. А потом будто щелкнуло что-то: давно не испытываемая тяжелая тоска сдавила, сжала холодом, замедляя дыхание, каждый вдох наполняя болезненными уколами, иглы втыкая в легкие. Слезы градом из глаз – пошатываясь, прикрывая лицо руками, омега направился к выходу, не замечая, что не только его улыбку, но и слезы, и исказившую лицо боль увидели тоже. Он вышел из здания аэропорта под теплый весенний дождь, вдохнул запах свежего влажного воздуха и зеленой травы, побрел на парковку. Он не хотел теперь ни кофе, ни драйва. Просто доехать домой, прижать фото родителей к груди и вырубиться как можно скорее. И во сне пережить, передышать. Его давно так не накрывало. Настоящее возвращало в прошлое, и он снова оказался не готов. Они с отцом лет пять назад поехали встречать папу. Тот проходил очередную стажировку. В другой стране, в другой авиакомпании, по обмену. Две недели не был дома. Киен, у которого разница между собственным отлетом и возвращением супруга составляла час, радовался возможности хоть ненадолго увидеть мужа. И вот Чимин и отец в форме стоят, ожидая папу. Омега оборачивается внезапно и видит, как Менсу, глядя на сына, улыбаясь и палец приложив к пухлым губам, бесшумно идет к мужу, ладони кладет ему на глаза. А тот произносит его имя и обнимает крепко. И на руки. Кружит, кружит, кружит… Жасмин Чимина давно так не горчил. Он подходит к полупустой парковке, замирает, лицо поднимает к небу, что сыплет теперь теплым, очень редким дождем, капли роняя на лицо омеги. Рассвет вступает в права, солнце в тучках уже висит над горизонтом. И необычный алый широкий полукруг раскинулся на небе. Он так похож на… радугу. Но радуга ведь не может быть такой, одноцветной. Чимин вздрагивает, спрашивает сквозь слезы, в никуда: – Что это? – Радуга. На рассвете и закате после дождя она такой и бывает. Она вообще бывает очень разной, это от многого зависит, – голос теплый, как летний дождь, раздается позади. Чимин вздрагивает, оборачивается. Тот самый альфа, что стоял в компании пилотов, сжимая за ручку маленький чемодан, доброжелательно смотрит на омегу. – У вас все в порядке, ёгие? Я могу чем-то помочь? Чимин хочет и должен ответить правильно. Нельзя же грузить незнакомца своими проблемами. Да и вообще не в этом дело. Омега не собирается и не готов делить свою, казалось, ставшую вполне терпимой боль с человеком, которого впервые видит. Парень вздрагивает, присматривается внимательно. Впервые видит? Он вдыхает тихонько аромат, но слышит лишь запах теплого влажного воздуха, свежей травы, листвы. Вздыхает глубоко и правда слетает с губ. Не всхлипом, не плачем. Просто грустно очень: – Нет, у меня не все хорошо. Не совсем хорошо. Но я справлюсь. И, отводя густую темную надоедливую прядку за ушко, обнажает его, и теребит по привычке... Альфа с самого начала сомневался. Еще как. Год прошел, черты лица совершенно стерлись из памяти. Только горькие ноты в сладком жасмине после того вопроса запомнились. А еще… Мужчина замирает, когда омега волосы поправляет: «...двойная радуга. Вот же она! Подарок родителей. Так этот парень сказал в ту мимолетную встречу». Альфа тогда не в себе был, все еще очень не в себе. Принял чужого омегу за Тэмина. Не видя лица. Но рост, фигура, прическа и особенно серьга-радуга в маленьком ушке. Только у этого омеги она двойная была. А у Тэмина одинарная: вторую дугу ведь альфа носил. Да он и об этом забыл в тот момент. А еще слова парня запали тогда в душу: – Я справлюсь, сонбэ. И вы справитесь тоже.  Альфа, в самом деле, справился. Не болит. Быть может, ноет иногда. А на смену чудовищной тоске пришло принятие, спокойная светлая печаль. Но вот этот омега? То ли, что было год назад, так и не преодолел? Или что-то другое уже заставило его болезненно отреагировать на милую сцену, участниками которой стали друзья альфы, которые недавно совсем вступили в брак и впервые после медового месяца разлетелись на несколько дней в разные части света, чтобы в это раннее утро встретиться вновь. И омега нежно улыбался, глядя на его друзей, а потом в момент будто треснуло, сломалось, рухнуло что-то внутри. И слезы из глаз, и такая мука на лице. – Вы ждете кого-то? Или провожали, быть может? – Брат улетел в командировку, – Чимин вновь вздыхает, взгляд задерживает на радуге. Она не алая уже, бледно-розовая. И солнце выползло из-за горизонта полностью, и тучки уплыли куда-то. – А какой еще бывает радуга? – Это от многого зависит. Смотря откуда на нее глядеть, где и в какое время суток и года. – Вы ученый, сонбэ? Физик? – Не ученый, нет, – альфа улыбается, обнажая небольшие белые зубы, – но физику, в самом деле, знаю неплохо. Чимин улыбается в ответ, ловит себя на том, что хочет почему-то прикоснуться к губам альфы. Очертить пальцами замысловатые изгибы верхней, которая у молодого мужчины по форме напоминает древко лука – в точности так же прихотливо изогнута. И нижней, пухлой, мягкой, как у самого омеги, коснуться тоже. Пальцами. Своими губами. «Future's gonna be okay?» И уходить не хочется, и говорить, кажется, не о чем. А, скорее, Чимин не знает, о чем можно говорить с совершенно незнакомым альфой. Впрочем, он спросил бы, конечно, какое отношение имеет к нему тот молодой красивый пилот, которого чиминов собеседник так нежно обнял и поцеловал. Всплывший вдруг вопрос звучит для омеги отрезвляюще. – Хорошего дня, сонбэ, – Чимин кланяется, направляется в сторону KIA. А альфа вдыхает сладковатый теперь жасмин, понимая, что впервые за полтора года, которые минули с того страшного дня, аромат другого омеги нравится ему. И сам омега нравится. Встретив год назад на мгновения этого юношу, он, кажется, просто констатировал безэмоциональное «симпатичный». Но сейчас так тепло, легко, радостно становится на душе при взгляде на омегу. Хочется прижать, и волос коснуться, и провести по недлинным густым ресницам, снимая с них остатки слез, и услышать, что альфа может ему помочь, и ответить, что вместе с любой бедой справиться проще. Хотя нет, не с любой, конечно. Но если Небу будет угодно… Вдруг, будет угодно? Альфа – вслед уходящему парню: – Как Вас зовут, ёгие? Мягкие обворожительные мурлыкающие нотки отчетливо слышны в голосе. И молодой мужчина сам себе удивляется, что способен еще говорить и звучать так. Он, мартовский кот, всех мартовских котов наглее и круче, умышленно и почти всегда невероятно успешно пользовался этой офигительно-обольстительной способностью, когда надо было охмурить очередного омегу или, правильнее сказать, доохмурить, нанести последний удар, сделать контрольный выстрел, чтобы жертва пала к его ногам. В его объятья. А потом появился Тэмин. И альфа сам пал. И не надо было умышленно напускать в голос тепла и нежности, бархата и сексуальности. Влюбленный альфа звучал именно так. Искренне звучал. А потом, за три недели до свадьбы, любимый омега ушел. Хотя уйти они должны были вместе. И мягкость, бархат, чудесные уютные нотки исчезли тоже. И вот вернулись вновь. Сами! Их искусственно «включать» не надо. И альфа готов не забыть – нет! – но с благодарностью отпустить прошлое. Хотя что-то все же ноет внутри беспокойно, тонко. Почему он вдруг решил, что ему дадут шанс? Да, и в этом проблема тоже. Но что-то помимо нее не дает покоя. «Он спросил! Все-таки спросил мое имя! Так нежно, ласково, так робко, кажется». Чимин чувствует, что внутри искорка радости вспыхнула. Ведь он все равно, вопреки неверию, собственным опасениям, объятьям альфы с красавцем-пилотом надеялся сейчас услышать этот вопрос! Или любой другой, который позволил бы задержаться рядом с этим мужчиной. – Чимин… Меня Чимин зовут, – старается улыбаться сдержанно. – А вас? – Юнги, Мин Юнги, – и сразу быка за рога, – Чимин-щи, вы в Сеул едете? Омега кивает. – Подбросите меня до ближайшей станции метро? – Куда скажете, туда и подброшу. У меня выходной сегодня, да и вообще торопиться некуда. – Отлично, тогда до дома. Устал, признаться, очень: ночь была непростая. Так что с удовольствием использую возможность с комфортом добраться домой. И заплачу, сколько скажете. Пухлые губы расползаются в улыбке: – Услуга по доставке бесплатная. Мне ведь все равно в том же направлении ехать. Да и водить я люблю очень. Вы в столице где обитаете? – Обитаю? – Юнги смеется забавному определению, которое не слишком, кажется, подходит людям, но содержание самого вопроса ему очень по душе. – В Каннаме, Чимин-щи. Небольшие глаза его симпатичного спутника округляются до состояния полной луны. Последовавшая затем широкая улыбка превращает луны в радуги, а лицо – в сплошное очарование. – Я живу там же, Юнги-щи. Альфа смотрит на него с неменьшим удивлением: – Приятное какое совпадение. Они подъезжают к одному из шлагбаумов, стоящих у выезда из аэропорта, и Чимин тянется за талоном, что взял из паркомата на въезде. Подносит плотный кусок глянцевой бумаги к считывающему устройству, достает из кармана джинсов банковскую карточку. – Возьмите лучше эту, Чимин. С ней выезд бесплатный. Юнги аккуратно касается обнаженного предплечья, ощущая тепло кожи и чуть напрягшиеся под ней мышцы. Но убирает руку плавно, спокойно. Он всего лишь хотел привлечь внимание омеги. И теперь протягивает спутнику белый кусочек пластика, на котором – Чимин вновь распахивает глаза широко, вздрагивает крупно, а потом замирает – красно-синий инь-янь. Этот, знакомый до каждой черточки логотип компании Korean Air, омеге бросается в глаза прежде всего. Там еще фамилия, имя и должность альфы указаны. Первое и второе ему уже известно, при этом парень считает неуместным всматриваться в мелкие буквы, чтобы прочесть последнее. Но ему главное очевидно: господин Мин работает там же, где до гибели родители самого омеги. Альфа не пилот, конечно, потому что единственный из всей компании был не в униформе. Возможно, диспетчер, механик или флайт-менеджер. Да мало ли. – Все в порядке, Чимин? – реакция молодого человека не осталась незамеченной, и Юнги вновь чувствует непонятную тревогу. Тот натянуто улыбается, кивает. Подносит карту к считывателю – шлагбаум немедленно открывается, и омега выезжает на дорогу, ведущую в город. Заправка с магазином впереди. Чимин заруливает сюда, не раздумывая: у него от сильного волнения в момент пересохло в горле, да и организм после бессонной ночи требует мега ударной дозы обожаемого кофеина. Одна мысль о том, что сейчас он будет наслаждаться любимым напитком, помогает успокоиться и взять себя в руки. Чимина, кстати, не только осознание того, что Юнги, по странному совпадению, работает в Korean Air, взбудоражило, но и вполне невинное прикосновение альфы. Вся омегина неразнообразная, но имевшая все-таки место личная жизнь закончилась, толком не начавшись, полтора года назад. Гибель родителей и последовавший сильнейший стресс сбил не только нормальный, давно установившийся цикл течек, но и желание, которым, как и у любого здорового омеги, этот период до трагедии сопровождался. И психотерапевт, и омеголог Чимина считали, что время здесь лучший лекарь. И оказались правы. Через год цикл восстановился, но личная жизнь загнулась задолго до этого. Альфа-однокурсник, с которым у Чимина за несколько месяцев до трагедии начались серьезные, казалось, отношения, хотел и готов был помочь, поддержать морально. Только вот Чимину было все равно. Одиночество не напрягало нисколько, потому что не надо было притворяться, сдерживать слезы и боль, на которых в первые месяцы он замкнулся. И ни с кем, кроме Намджуна, и то дозировано, делиться готов не был. Его вообще напрягала и раздражала необходимость даже элементарного общения с кем бы то ни было. Включая альфу, который еще недавно казался и симпатичным, и приятным и, в самом деле, перспективным кавалером. Вдобавок физиологические последствия лишь усугубили и без того непростое эмоциональное состояние Чимина. Теперь любые попытки альфы просто прикоснуться к омеге, обнять, взять за руку, не говоря уже о самом главном, до которого, по представлениям обоих, оставалось одно-два свидания и близившаяся течка, вызывали лишь плохо скрываемые раздражение и слезы. В конце концов Чимин сам поставил точку в этих отношениях. Он не хотел больше мучить парня. И просто его не хотел. Как и никого вообще. Больше года прошло. Течка вернулась, но личная жизнь самой судьбой, наверное, пока была поставлена на паузу. Впрочем, было все-таки у Чимина одно свидание – клиент в нотариальном бюро, где подрабатывал Пак, пригласил. И вел себя альфа корректно, и собеседником оказался приятным, остроумным, веселым. Правда, пальцами с рукой и запястьем омеги начал поигрывать, едва они за стол в кафе сели, а потом и ногой осторожно попытался раздвинуть сжатые ноги Чимина. Омега нахмурился – альфа тотчас прекратил подобные телодвижения и в дальнейшем их не предпринимал. Лишь продолжал ласкать пальцы омеги, поглаживать его ладонь, щекотать запястье и отпускать время от времени милые комплименты в адрес Чимина. Омега, которому поползновения под столом не понравились очень, а касания пальцев малознакомого пока мужчины хоть и напрягали, но острого раздражения не вызывали, постарался успокоиться и расслабиться. Все же альфа ему внешне понравился, да и оказался понятливым, ненастырным. Но потом спутник омеги отлучился в туалет, оставив на столе мобильник. И тот очень вовремя сработал, оберегая Чимина от дополнительных переживаний. Омега увидел на экране надпись «Любимый муж». Дождался альфу, сообщил безэмоционально о звонке и вышел. Было ли ему больно? Нет. Только чувство гадливости переполняло. Как и благодарность Небу за этот телефонный звонок. Больше Чимин ни с кем не знакомился. Случай не представлялся. Парень оторвался от недолгих воспоминаний. – Юнги-щи, что вам принести? Чимин ожидает услышать что-то альфийское, тоже насыщенно-кофейное. Эспрессо или, на крайний случай, американо. – Яблочный сок, пожалуйста. Но только, если позволите мне чем-нибудь угостить вас сегодня вечером. – Яблочный сок? – удивленно. – Сегодня вечером? – скрытно-обрадованно. Вообще-то, омега, едва услышав про Каннам, путь до него проделал мысленно в доли секунды и, припарковавшись около дома альфы, даже из машины выйти не успел, как Юнги поблагодарил его искренне, пожелал хорошего дня и слился. У Чимина вообще склонность дурацкая: додумывать за других их действия, поступки и мысли. И то, и другое, и третье не в собственную пользу. Как правило и к счастью, он редко оказывается прав. И в этот раз тоже. И это чертовски приятно. – Да, сегодня вечером, – спокойно повторяет Юнги. – А почему нет? Вы ведь сказали, что у вас выходной. – Эм, да-а-а. Хорошо, я согласен. А яблочный сок – это так необычно. Думал, вы как минимум эспрессо захотите. – Я в самом деле обожаю аромат молотого кофе, но сам напиток не люблю совершенно, – пожимает плечами Юнги. – Хотя мои друзья говорят, что на этой заправке он просто превосходный. – Согласен с ними полностью, – кивает, широко улыбаясь и закатывая глаза, Чимин. – Эспрессо, во всяком случае, обалденный. Часто пью его здесь. – Часто бываете в аэропорту? Летаете много? Омега хмурится, опускает голову, на выдохе тоскливо: – Летал... Спустя несколько минут Чимин возвращается с бумажным стаканчиком, над которым витает густой, насыщенный аромат. А спутнику протягивает прохладную алюминиевую банку с яблочным соком. – Мой брат утверждает, что этот – самый полезный и натуральный среди несвежевыжатых, – усмехается Чимин. – О, ваш брат, очевидно, имеет какое-то отношение к пищевой промышленности? – вполне заинтересованно спрашивает альфа. – В том только смысле, что очень любит покушать, – хохочет Чимин. – А вообще он ученый, на авиакосмическом заводе работает. Юнги удивляется, кивает одобрительно и с удовольствием смотрит на хохочущего омегу. У мальчишки очаровательная совершенно улыбка и смех такой звонкий, искренний, беспечный. Альфа вспоминает недавние слезы Чимина и улыбается широко его улыбке. И радуется ей. И любуется сейчас тем, кто ее излучает. Смеясь, омега запрокидывает назад голову, открывает шею – не по-омежьи крепкую, длинную, с маленькой родинкой. И Юнги ловит себя на мысли, что хочет, невыносимо хочет прикоснуться к ней. Пальцами. Губами. Языком. Ощутить тепло кожи и напряжение мышц, и запах жасмина вдохнуть с железы, нежностью цветка наполнить легкие. Сдаться в плен. И взять в плен. Он в себя приходит, ощущая под пальцами крохотную кофейную жемчужину и десятки других, что по коже около нее рассыпались. И смех омеги не слышен, лишь дыхание – глубокое, напряженное, и стон – едва слышный, жалобный. И веки сомкнуты плотно. Чимин не отстраняется, Юнги не прекращает ласкать. Сознание обоих словно дымкой окутано. И невинные прикосновения одного нежат обоих. И жасмин во влажном после теплого дождика воздухе пахнет так нежно. А потом будто щелкает что-то – наваждение проходит. Оба отстраняются резко. Молчат о том, что каждый из двоих хотел бы продолжить. Но людям не дано читать мысли друг друга. А рассказать ни у кого не хватает смелости. Слишком, фантастически, невероятно быстро. И это неправильно, наверное. Чимин забивает в навигатор продиктованный альфой адрес, выруливает на трассу. Они едут молча. Догадываются с робкой радостью, что вспыхнувшая симпатия обоюдна, кажется. Один дарил, другой принимал. И обоим было хорошо. И сейчас хорошо. Оттого, что рядом. Чимин давно превысил разрешенные сто десять, у него сто сорок на спидометре, но стрелка не останавливается, ползет дальше. – Любите быструю езду, Чимин-щи? – Любишь. Чимин. Да, люблю, Юнги-щи. – Хен. Юнги. Юнги-хен. – А вы, Юнги-хен? – Скорее, нет. Точнее, не настолько быструю. Меня вполне устраивают требования знаков ограничения скорости, – собирается, кажется, еще что-то сказать, но замирает. Чимин смотрит на дорогу, Юнги смотрит на Чимина. Резко очерченный профиль, острый подбородок. Тонкая, ровная, с крохотной горбинкой вверху хребтина носа. Столько строгих, четких линий, а образ мягкий, нежный, уютный. Никакой резкости. Быть может, это пухлые розовые, как облачка в предзакатных лучах, губы и небольшие глаза, которые улыбка превращает в плавные дуги-радуги, сглаживают все резкое и острое? Омега теребит сережку – и опять что-то ноет внутри. А еще приходит запоздалое осознание: Чимин так и не узнал альфу. Но теперь это неважно. Юнги потом напомнит об их первой, год назад, встрече. И о сережке, если получится, расспросит подробнее. А еще альфа понимает, что постарается не отпустить Чимина, если тот даст ему шанс. Юнги выныривает из раздумий, смотрит, с какой скоростью меняется картинка за окном, переводит взгляд на спидометр – почти сто пятьдесят. – Чимин, ты на взлет идешь? – говорит спокойно, но строго. – Трасса точно не предназначена для этого. Сбавляй, пожалуйста. Впрочем, омега резко сбрасывает скорость за секунды до того, как звучит эта просьба. Впереди затор. На одной из полос стоит фура, из-под которой торчит груда черного сплющенного металла. Спасатели извлекают из покореженных обломков очередного «счастливчика»: четверо, укрытые темной тканью, уже лежат невдалеке от обочины. – Любите скорость, Чимин-щи? – альфа говорит по-прежнему спокойно и переходит на официальный тон. – Люблю, Юнги-хен. И убежден: кому суждено быть повешенным, тот не утонет. – А как насчет того, что береженого Небо бережет? Чимин губы закусывает, цепляется за руль так сильно, что костяшки пальцев белеют, говорит глухо: – Не всегда и не всех. Юнги понимает, что задел, наверное, какую-то очень болезненную струнку в душе омеги. И слезы, что и год, и час назад капали из глаз Чимина, не с этим ли были связаны? Альфа минуту назад думал пропесочить, как следует, мальчишку, но не произносит больше ни слова. И Чимин молчит, только скорость сбавляет до положенных ста десяти и в городе не шустрит тоже. Они едут в тишине до самого дома Юнги. Омега паркуется, но не глушит мотор, не убирает кисти с рулевого колеса. А Юнги смотрит на него и говорит мягко: – Чимин-щи, я не хотел обидеть. Просто вы… Ты… Просто хочется, чтобы все было хорошо у тебя. И, может быть… у нас? А потом жестче, настойчивее: – Скажи, Чимин, почему так быстро? Зачем? Ты как-будто бежишь от чего-то или, напротив, торопишься нагнать? Омега вздрагивает вздыхает: – Я потом расскажу... «Если у нас есть это потом». – ...но ты прав, да. Я все время пытаюсь убежать от прошлого. И всякий раз, когда мне кажется, что справился, происходит что-то, что отбрасывает назад, дает понять: это не так. Все еще не так. А сегодня, сейчас, – посмотрел на альфу, потом глаза отвел, – мне показалось, убежал. Они выходят из машины. Юнги берет осторожно руки омеги в свои, говорит и смотрит очень мягко: – Ты расскажешь потом, если захочешь, от чего бежишь. Чего боишься? – Чимин кивает, вздыхая. – А теперь давай я провожу тебя домой? Омега отрицательно качает головой, смеется, открывая водительскую дверь: – Так и будем провожать другу друга? Хен, ты говорил, у тебя была тяжелая ночь. Отдыхай, увидимся вечером. – Вечером. Прекрасно. Тогда куда это вы собрались, господин омега? – альфа порыкивает шутливо-грозно, мягко перехватывая сухими теплыми сильными пальцами тонкое, с сильно выступающей округлой косточкой омежье запястье. – А адрес? А телефон? И смотрит чуть прищурившись, и в темных глазах вспыхивают искорки, и восхищение, и особый интерес читаются. Чимин не забирает руку сразу, нежится от взгляда, прикосновений, и не от них одних. Требовательные, рычащие нотки в голосе Юнги приятно будоражат тело. Теплым густым шоколадом наполняют грудь, лижут, пробуждают соски, двигаются дальше лениво, медленно. Так ощутимо, так тяжело-сладко стекают в низ живота, обволакивают, сжимают приятно пах. Будят тело. Чимин делает несколько глубоких вдохов, ощущая, что жасмин сейчас звучит ярче и слаще обычного. И Юнги, хоть и не подает виду, чувствует то же самое: контраст уж очень разителен. И радуется этому, и ответному радостному блеску в глазах омеги. Они обмениваются телефонами, адреса отправляют друг другу в Какао. – Чимин, пожалуйста, не гони, – мягко просит Юнги садящегося в машину омегу. Тот глаза широко открывает: – Хен, ты, как мой брат. Намджун пока не напомнит – не отпустит. – Прекрасно его понимаю, маленький шумахер, – мягко мурлычет альфа и добавляет неслышно. – Мой? А Чимин вспоминает собственные слова: он ночью сегодня просил Нами познакомиться с омегой, у которого непременно имеется брат-альфа. Чтобы одним махом решить проблемы с одинокой личной жизнью обоих. Чимин опускает стекло, окликает направляющегося к дому Юнги: – Хен, а у тебя есть брат? Юнги оборачивается, смотрит удивленно: – Есть, младший. Правда, у нас отцы разные. Мой папу бросил, когда я совсем маленьким был, а Джисон меня усыновил и был настоящим отцом. Потом у них с папой Тэхен родился. – А Тэхен омега? Альфа кивает. Чимин в который раз за этот день широко распахивает глаза, давит на газ и вылетает с парковки. Двое расстаются ненадолго. Чтобы отдохнуть? Едва ли. Скорее, осмыслить, что принесли в их жизнь эти ночь и утро. И в одном сходятся: надежду. 🌈🌈🌈 Юнги, придя домой, спать так и не ложился, несмотря на тяжелый перелет и сложные погодные условия на протяжении трех четвертей пути до Инчхона, требовавшие максимальной концентрации внимания, правильных решений и мгновенной реакции. Он постоянно думал о Чимине, с нетерпеливой радостью ждал вечера и с удовольствием слетал бы еще куда-нибудь, только чтобы скорее прошло оставшееся до встречи с омегой, невыносимо медленно тянувшееся время. Легкое волнение за младшего брата тоже держало в тонусе. Они встретились сегодня, когда Юнги вернулся из рейса, а Тэхен отправлялся в один из последних как стажер. И уже через несколько дней ему предстоял первый полет в должности второго пилота. Первый. Вторым. Как тогда. Вспоминал ли, думал ли об этом сам Тэхен, Юнги не знал. И не спрашивал. Не хотел лишний раз тревожить брата, а младший молчал. Та потеря у них вообще была одна на двоих: Тэ остался без лучшего друга, Юнги без жениха. Мин со своим психотерапевтом, кажется, десяток раз этот страх прорабатывал. Но пилоты – люди суеверные. И альфа после той трагедии за младшего брата переживать и волноваться начал несравнимо больше. И хотя визиты к врачу, в самом деле, помогли взять страх под контроль, сейчас, по мере приближения полета, он тоненько, негромко попискивал внутри и заткнуть его Юнги не удавалось. Но вот слезы и улыбка незнакомого омеги заставили забыть обо всем. И только образ Чимина, желанный, притягательный, неотрывно стоит перед глазами. А Юнги смотрит и наглядеться не может. И ждет вечера, когда фантомный облик станет вполне себе реальным. Осязаемым. Чимин тонкий и невысокий настолько, чтобы даже Юнги, который роста среднего и парится время от времени по этому поводу, чувствовал себя уверенно: пару сантиметров разницы в пользу альфы все же имеется. А еще у Чимина небольшие мягкие ладошки с очаровательными пухлыми пальчиками и крохотными совершенно мизинчиками. Взглянув на них, Юнги чуть не заурчал, как мартовский кот на исходе зимы: громко, призывно и со всей страстью, со всей нежностью в голосе, на какие был способен. Хотелось заботиться. Хотелось немедленно свить гнездо. Такое себе большое уютное гнездо. Семейное. Омегу туда утащить и оберегать от любой боли. И той, что пару часов назад заставила его плакать, тоже. «Так даже с Тэмином не было. А здесь, что это? Любовь с первого взгляда? Романтический бред, сказка, над которой я всегда смеялся? А теперь Небо смеется надо мной, и волшебство превращается в реальность. Пусть смеется, пусть превращается». 🌈🌈🌈 После первого же свидания Чимин, пусть это безрассудно, преждевременно, неправильно, чувствует себя счастливым. И влюбленным. – Дурак, какой же я дурак, – улыбаясь во весь рот и падая на постель в темной спальне, шепчет омега и запястье подносит к носу, вдыхает запах свежей травы и листвы, омытой теплым летним дождем, губами к коже прикасается. Юнги весь почти вечер не отпускал руку Чимина из своей, сжимая то мягко и нежно, то сильно, больно даже и, кажется, с каким-то непонятным отчаянием. Или страхом. Вечер стоял теплый, но ветреный. Двое посидели поначалу в кафе, а потом отправились в Seoul Forest. Когда во время очередного порыва ветра альфа вновь изо всех сил обхватил запястье омеги, Чимин остановился. Посмотрел, спросил шутливо: – Юнги-хен, ты боишься, что меня унесет ветром? В небо? Как вон тот маленький листочек, – свободной рукой указал на круживший в воздухе зеленый листик. Альфа вздохнул, улыбнулся: – Не боюсь, потому что держу крепко. И боюсь тоже, потому что никакая сила не способна удержать, если Небу и судьбе другое угодно. Вот и листок. Он по воле ветра в небо летит, но рано или поздно упадет на землю. У него судьба такая и ничего не сделаешь. Чимин посмотрел тепло, спросил неуверенно: – Расскажешь? Ты ведь это не просто так? Альфа кивнул: – Когда-нибудь – непременно. А сейчас скажу, – вздохнул глубоко, собираясь с силами, – что давно не был так счастлив. И так откровенен по этому поводу. Чимин не ответил ничего, да слова и не нужны были: у омеги в глазах тихая радость светилась. Он подался к Юнги, но, смутившись тут же, замер. «Что вообще происходит? Я не знал его еще полсуток назад, и о нем ничего почти не знаю. Но так уютно рядом, так правильно быть с ним вместе. Слушать. И улыбаться его улыбке. И чувствовать, как сердце замирает, а потом стучит ощутимо быстрее в режиме «нра-вит-ся, нра-вит-ся». И эти прикосновения, даже такие сильные, болезненные… Как же хорошо! Они не только запястий, ладоней касаются видимо, но незаметно той самой раны внутри, что до конца не заживет никак. Не заживала. А теперь закрывается и вся боль уходит, а ей на смену – робкая радость, надежда осторожная». Любовь с первого взгляда? Романтический бред, сказка, над которой Чимин сам смеялся. А теперь Небо смеется над ним, и волшебство превращается в реальность? «Пусть смеется, пусть превращается. Нра-вит-ся, нра-вит-ся». В аэропорту угольно-черные волосы альфы были стянуты в небольшой хвост. А сейчас они падают крупными волнами на лицо, оттеняют и усиливают белизну кожи. Темные глаза сияют влажно, смотрят внимательно и нежно. Над губами выступили крохотные капельки пота, и Юнги снимает их неосознанно кончиком языка. А омега вновь зависает на этих губах. Он в адрес собственных, пухлых, налитых, слышал не один комплимент, хотя не считает их какими-то особенными и, как другие омеги, ни блеском, ни бальзамом не подчеркивает. Разве иногда нанесет: в жару или холод сильный. А вот к губам Юнги хотелось прикоснуться еще в аэропорту. Верхняя по форме древко лука напоминает, отметил тогда омега. И улыбкой-стрелой из лука этого альфа ударил куда-то в душу. И это не больно было, горячо, сладко. И в груди затрепыхалось, забилось беспорядочно. Альфы хочется касаться. И его прикосновений хочется. К спине, груди и бедрам. И к паху тоже – там теплеет, наливается и приятно покалывает, едва лишь омега представляет фантомные ласки длинных крепких пальцев, прихотливо изогнутых губ, языка. И к шее, особенно в чувствительном местечке у изгиба, где она в плечо переходит. Кожа здесь такая тонкая, нежная и одно мягкое касание по всему телу волной растекается, ласкает. И это место свободно от метки, и почему-то оно гореть начинает и саднить, когда альфа касается омеги невинно. И хочется боли от укуса. Потому что он – прививка от одиночества и знак обоюдной принадлежности. И омега понимает, что хочет принадлежать этому, незнакомому почти, альфе. Любовь? Безумие? Да ведь они одно и то же иногда. А может, всего лишь инстинкты? Просто молодое здоровое, не знавшее настоящей ласки тело реагирует на симпатичного альфу рядом? Нет! Юнги – не первый, с кем встречается Чимин. Но первый, на кого и плоть, и душа откликаются. Сразу. В момент. С первой встречи. «Нра-вит-ся. Нра-вит-ся». Чимин так и стоит, замерев, перед своими мыслями и желаниями. И перед альфой, который ноздрями осторожно втягивает усилившийся аромат жасмина, а вместе с ним, кажется, и желания омеги. – Чимин, – Юнги обволакивает теплом и уютом голоса, прикосновений и собственных, тщательно сдерживаемых желаний, которые только распаляют его аромат. И себе поражается. И против воли, здравого смысла, голоса разума. – Сделай то, чего хочешь сейчас. Пожалуйста. Просто отпусти себя. Не думай плохо обо мне. Не думай, что о тебе так могу я подумать. Не думай ни о чем. Теплый майский вечер, лучи предзакатного солнца с трудом пробиваются сквозь сине-белые облака. На смену душному дню приходит чуть более прохладный, ощутимо пахнущий дождем вечер. В парке становится малолюдно. Да если бы и не так – двоим ни до кого нет дела. Чимин смотрит на Юнги внимательно, к его губам подносит пальцы, задерживается на мгновения. А потом ведет кончиком указательного по их контуру, по чуть суховатой коже. Неторопливо, мягко. Альфа губы приоткрывает, едва ощутимо покусывая зубами подушечку. И дыхание обоих замедляется, становится глубоким, шумным. Омега руку опускает, смотрит в глаза альфе. В расширенных зрачках двоих влечение и желание. Взгляды притягиваются и притягивают. И гаснут, глаза обоих закрываются. Чимин касается осторожно, неуверенно полуоткрытых губ Юнги. Замирает. «Это безумие, сумасшествие, и пусть, пусть. Мне хорошо, мне давно не было так хорошо». Он чувствует, как губы альфы осторожно, но уверенно накрывают, захватывают и пощипывают его уста, оставляя на них немного влаги. Как зубы покусывают поочередно пухлые мягкие губы, а язык проходится по ним и меж них с большим нажимом. А потом альфа руку кладет на омежью шею сзади, приникает к полуоткрытым губам плотнее, толкает язык вглубь. И омега не сопротивляется: дает пробовать, вновь легко, бегло касаться своих десен, неба, язычка языку альфы. И сам в ответ покусывает, вылизывает, сминает. А потом поцелуй разрывает, но прижимается к альфийскому телу плотнее, и шею назад откидывает. И на том самом островке, где омеге так хочется прикосновений, почти сразу чувствует нежность пальцев. А потом касание влажных сейчас губ, и мягкие толчки языком. И остро-сладкий ток возбуждения от шеи бежит к соскам и паху, покалывает приятно, пробуждает мягкую плоть. «Это безумие какое-то. Не здесь. Не сейчас». Омега мычит тихонько и делает попытку отстраниться, чувствуя, что альфа отпускает тут же. Отпускает огромным усилием воли. Одним только разумом. Плоть кричала бы, требовала продолжать, когда бы могла только. И не в том дело, что после Тэмина у альфы никого не было, а все физиологические потребности он решал с помощью рук. Юнги элементарно не нравился никто, запахи омежьи раздражали. Год назад он безразлично констатировал, что омега симпатичный. Сейчас, увидев улыбающегося Чимина и не узнав его поначалу, завис, офигел в мгновение ока. И внезапные слезы омеги поначалу лишь одно, самое простое и очевидное желание вызвали – утешить. А потом уже любой предлог хотелось придумать, чтобы не дать уйти. Он попрощался с братом и коллегами, вылетел под их удивленные взгляды из здания, увидел чуть впереди омегу и поспешил за ним, поняв вдруг, что не знает, как, с чего вообще подступиться. Но альфе алая радуга помогла. И вопрос омеги. Опять в судьбе Юнги появилась радуга. Не такая, которую он привез из Боготы себе и Тэмину. И не та, что и год назад, и сейчас Юнги увидел в маленьком чиминовом ухе. Но это и неважно уже. А то здорово, что небесная алая дуга перекинула ему дорожку к этому омеге. Только дойдет ли он? – Юнги… Как вообще такое возможно? Вот это все?! Чимин смотрит без тени улыбки, хмурится. А Юнги отводит упавшие на глаза омеги темные пряди, в голосе мурлыкающие мягкие нотки зашкаливают: – Не все ли равно, Чимин? Омега вздыхает: – В самом деле, все равно. И оба снова телом к телу, губами к губам. Резко, жадно. Ласкать, покусывать, толкаться и языками сплетаться. И не разрывать поцелуй, не отпускать друг друга, пока хватает воздуха в легких. Крупные редкие капли падают на волосы, плечи, сплетенные пальцы обоих. А потом ливень обрушивается с небес: теплый и такой сильный, что оба успевают вымокнуть насквозь, пока бегут, так и не расцепив руки, к ближайшему дереву – огромной старой липе. Омега к стволу прижимается, капли стекают по лицу, шее, и альфа мокрыми пальцами бесполезно пытается вытереть их. – Все равно, Юнги, мне все равно сейчас, – Чимин шепчет, кажется, невпопад. – Все равно, что мокрый, что так быстро, что ты подумаешь обо мне, что сегодня вечером буду думать я. О себе. – А обо мне, о нас? Мне не все равно. Чимин молчит, смотрит, и Юнги не понимает теперь: это слезы или капли дождя текут по щекам? – И мне не все равно. О нас – звучит здорово. И слов не нужно больше. Дождь стихает так же резко, как и начался. Последние капли падают с предзакатного в тучках неба. – Давай домой, Чимини, быстрее, иначе простудишься, – бросает взгляд на радугу-сережку в ухе, улыбается. – И родители запретят тебе встречаться с нерадивым альфой, который допустил, чтобы их ребенок вернулся с первого свидания вымокшим насквозь. – Не запретят, – омега замедляет шаг, голос звучит ровно, но слишком напряженно. Альфа вздрагивает, останавливается, смотрит внимательно. – Некому запрещать. Родители погибли. Юнги ни слова не говорит, прижимает крепко, а потом небольшие ладони подносит к мокрым губам, целует ими и голосом: – Ты позволишь заботиться о тебе? Спустя секунды – кивок в ответ. И оба торопливо идут к парковке по мокрому парку, где в теплом влажном воздухе остро-свежо пахнет сочная весенняя листва. И усилившийся многократно аромат альфы заполняет легкие омеги, и свежесть сладко дурманит мозг, и тело ласкает. Чимин поднимает голову к небу, вдыхает глубоко, с наслаждением чудесный аромат: – Смотри, Юнги. Да как такое возможно?! На предзакатном небе вновь висит бледно-алый полукруг радуги. – И не такое возможно, Чимин, – улыбкой отвечает на улыбку, смотрит проницательно. На самом деле альфа, хоть виду не подает, удивлен не меньше: монорадуга – крайне редкое явление. А уж увидеть ее дважды за день и вовсе настоящее чудо. Впрочем, сегодня вообще день чудес. Разве не чудом было встретить Чимина утром, и целовать, прижимать к себе уже часы спустя? И чувствовать себя счастливым, и все переживания отпустить. Отпустить? Нет, что-то не дает покоя. А что – не знает сам. Но эта радуга пусть будет добрым знаком. Для него и омеги. Он довозит Чимина домой, включив на максимум печку в автомобиле, чтобы подсушить промокшую одежду обоих. Доводит парня до подъезда. – Завтра увидимся, Чимин? – Вечером. А сегодня… Ты не хочешь зайти? – Не хочу, – смотрит внимательно. – Да и ты ведь тоже этого не хочешь. Правда? Чимин кивает: – Я… Мне давно не было так хорошо и спокойно, но ты прав: хочу побыть один сейчас. Просто подумать об этом дне. – Чимин, попрошу тебя: переступать через себя, конечно, в некоторых случаях важно и нужно. Но сейчас совершенно точно был не такой. Я совсем не хочу, чтобы в наших отношениях ты так безоговорочно поступался своими чувствами и желаниями. – Мне это важно, Юнги. Спасибо. Омега не говорит больше ничего, кивает, касается осторожно – будто и не было недавно других поцелуев, несдержанных, глубоких, страстных – потеплевшими губами бледной прохладной альфийской щеки и исчезает за дверью. Юнги откидывает голову, глаза закрывает, улыбается во весь рот. Ему, как мальчишке, хочется сейчас во всю силу легких орать имя омеги, залезть на верхушку павлонии, растущей рядом с домом Чимина, и мурлыкать влюбленным мартовским котом что-то из репертуара своей любимой k-pop группы. Хотя он, к сожалению, не Born singer, но Perfect man спел бы сейчас Чимину с большим воодушевлением. Омега, кажется, тоже ничего против k-pop не имеет. У него в машине по дороге из аэропорта играл негромко альбом популярного корейского рэп и k-pop исполнителя, так что музыкальные вкусы у обоих вполне себе на одной волне. Но Юнги надо срочно выплеснуть захлестывающие, пусть и очень приятные, эмоции. Альфа оглядывается вокруг: в полутемном дворе пусто. Он подпрыгивает, выкидывая резко вверх руку: – Да!!! Да!!! Да!!! Не мартовский, но майский, незаметно подошедший к нему угольно-черный кот, орет от неожиданности, подпрыгивает и отпрыгивает от страха, в мгновение забираясь на ту самую павлонию и продолжая вопить на ней возмущенно. А Юнги, смеясь, несется к машине. Ему, как и Чимину, нужно еще раз мысленно пережить этот день. Безусловно, самый чудесный и радостный за последние полтора года.   🌈🌈🌈   Это утро начинается для омеги со звонка. Не будильника, мобильного телефона. – Доброе утро, Чимин, – голос Юнги согревает, как и лучи майского утреннего солнца, что заливают сейчас комнату. – Хен, утро, – парень потягивается сладко, улыбается. – Я так рад тебя слышать. В трубке раздается низкое довольное мурлыканье, и Чимин плавится в этих ласкающих тело и слух звуках. – Послушал, нравится? – смеется Юнги. – Нравится, о-о-очень, – тянет омега. – Помурлычешь еще вечером? – До вечера ждать не будем. Я уже внизу. Собирайся и спускайся. Ты говорил, что сегодня тебе ко второй паре, так что приглашаю на завтрак. Согласен? Чимин молчит, а потом в трубке раздаются всхлипы и влажное, тягучее, но не без улыбки: – Коне-е-ечно-о-о! Юнги пускает в эфир дополнительную порцию очаровательного, густого, целебно-успокаивающего мурчания: – Жду. Но очень нетерпеливо. Омега носится по квартире, приводя себя в порядок. Моет и наскоро сушит волосы, устраивая на голове руками и муссом легкий, но симпатичный творческий беспорядок. Замирает перед полным почти тюбиком с бесцветным блеском, морщит нос и наносит-таки на свои «облачка пушистые» немного прозрачной, с блеском субстанции. А потом застывает, глядя в зеркало, задумывается. Улыбка сходит с лица. От этого решения ничего, кажется, не зависит. Принимая его, невозможно ни ошибиться, ни выиграть что-то, ни изменить. И все-таки. Чимин медлит некоторое время, а потом идет в гостиную, снимает моносерьгу-радугу, кладет на маленький столик перед большой фотографией родителей. Снимок был сделан в аэропорту, поэтому Киен и Менсу запечатлены в форменной одежде пилота и стюарда. А отец еще и в фуражке. Они стоят в полный рост, Киен прижимает к себе мужа, руки смыкая на его животе. Улыбаются оба. – Папа, отец, – Чимин с ними всегда, как с живыми, и так искренне, серьезно, – люблю вас очень. Я носил этот подарок как память о вас, о своем разбившемся счастье. А сейчас снимаю. Можно ли быть уверенным, что после этого буду счастлив? Нет, конечно. И пусть все это бред, глупости, дурацкое суеверие, но мне спокойнее так. Знаю, вы не обидитесь на то, что я сделал. Это украшение – мое прошлое, дорогое, тяжелое и незабываемое. Но в будущее я пойду без него. Чимину кажется, что в тишине квартиры он слышит мягкий высокий голос папы и спокойный уверенный отца: двойное ободряющее и поддерживающее «конечно». Омега, как и последние полтора года, прикасается пальцами к своим губам, а потом подушечками к портрету. И покидает квартиру. А едва из подъезда выходит, утыкается в огромный букет ромашек и слышит тотчас громкое, довольное сахарно-сладкое мурчание. И губки-облачка открывает широко, и глаза округляет, и не может сдержаться, потому что радость зашкаливает. И не надо бы, наверное, так ярко, так остро, так искренне. Но сам урчит в ответ. По-омежьи высоко, нежно. Благодарно. И на шею альфе. Руками обвивает, ногами талию и бедра обхватывает. Ромашки падают, альфа – под ягодицы омегу. И оба просто замирают на мгновения. А потом вместе собирают цветы-солнышки. И на душе у каждого сейчас – цветы и солнце. И тонко звенит, тревожно ноет непонятное что-то… 🌈🌈🌈 Они встречаются чуть больше двух недель, но ждут нетерпеливо каждого свидания. И сообщениями в Kakao обмениваются. И непременно желают друг другу доброго утра и спокойной ночи в голосовых или текстовых, если созвониться не могут: Чимин на связи постоянно, а вот у Юнги это не всегда получается. А еще скучают, очень-очень скучают друг без друга. Но когда рядом, больше молчат. Или говорят о чем-то незначительном. Или важном, но будто бы вскользь, вполсилы, не до конца. – Расскажешь, если захочешь? В первый день знакомства оба адресовали этот вопрос-предложение друг другу. И оба ответили на него одинаково: – Когда-нибудь… Это «когда-нибудь» и успокаивает, и беспокоит обоих. И оба находят ему оправдание. И принимают оправдания друг друга. Потому что вместе так хорошо, так правильно. И никакие слова не нужны, когда маленькая ладонь уютно устраивается в большой, когда поцелуи дарят нежность или огонь. Когда, в объятьях ощущая, объятья ощущая, хочется молчать от счастья, потому что слов подходящих его передать у двоих все равно нет. А молчание звучит громче и понятнее. Хочется только еще теснее прижать. И крепче прижаться. Так близки без близости. Так близко от нее. Но все-таки нет еще. И той, что есть, хватает сейчас обоим. А когда придет время, оба поймут. Юнги знает, что родители Чимина погибли, но омега не рассказывает, когда и как. Чимин знает, что у Юнги были серьезные очень отношения, но случилось что-то, из-за чего он один остался. И переживал долго. Но сейчас все хорошо. Вместе хорошо. А еще Чимин узнает то, что шокирует его поначалу. То, что не прочел на протянутом альфой в аэропорту белом кусочке пластика. Его парень Мин Юнги!.. Ну, как такое возможно?! – Чимина, я завтра до обеда недоступен буду, но как получится – сразу наберу. И увидеться не сможем, хороший мой. Я вернусь очень поздно. – Поздно? Не сможем? У тебя загруз на работе? – Чимин вздыхает огорченно, прижимаясь к альфе сильнее, носом утыкаясь в ароматическую железу. Они всего ничего вместе и почти каждый день, пусть недолго, но видятся. И сияют оба при каждой встрече. И их объятья такие долгие и жадные. Слишком быстро, крепко одного притягивает к другому. Слишком мало времени вместе, чтобы насытиться друг другом. – Юнги, а ведь ты не говорил ни разу, чем занимаешься. Я понял только, что мой альфа – сотрудник Korean Air, потому что логотип авиакомпании на твоей карточке увидел. – Мой альфа, Чимин, как же здорово звучит, – слова дополняются звучным поцелуем в макушку и очередным журчаще-переливчатым музыкальным мурлыканьем, которое превращает омегу в расплавленную шоколадную лужицу, невыносимо же шоколадно улыбающуюся. – А угадай, кто я? – Юнги прерывает чудесную песенку, смотрит на омегу с азартом. Чимин сразу констатирует: – Точно не пилот, иначе тогда, в день нашей встречи, тоже был бы в униформе, как и твои друзья. Юнги брови вскидывает и выдает совершенно безэмоционально: – Угу… – Но вот для диспетчера одет был, кажется, очень подходяще, – уверенно и вновь не раздумывая произносит Чимин, ожидая одобрительного кивка. – Так, а еще какие варианты? – Юнги улыбается, продолжая поигрывать бровями. – Нет? – Чимин удивленно вскидывает свои, лоб морщит. – Механик, флайт-менеджер, стюард… – Не-а, – хохочет Юнги. – Директор авиакомпании! – омега сердито стучит кулачком альфу в грудь. – Ах, если бы, ах, если бы, – смех прекращается, и Юнги произносит совершенно обыденно. – Ты сразу ошибся, мой хороший. Я пилот, Чимин. Небольшие глаза на мгновения становятся ужасающе огромными. Омега отступает на шаг, вглядывается в лицо альфы внимательно, словно ожидает прочесть на нем, что сказанное – не более чем шутка. Крупно вздрагивает всем телом, сглатывает тяжело, головой качает отрицательно, отказывается поверить и принять. На лице, в глазах страх вперемешку с невероятным удивлением. Юнги хотел бы увидеть улыбку, да хоть какую-нибудь позитивную эмоцию выцепить. Напрасно, кажется. «Я не выдержу больше… Не вынесу, если что». – Чимин, хороший мой, что такое? – голос Юнги звучит чуть встревожено, впрочем, он разбавляет волнение коротким смешком и картинно закатывает глаза. – Не любишь такую романти-и-и-ическую профессию? Омега тянет из себя резиновую улыбку, старается собраться. – Отличная профессия. Одна из лучших. Все хорошо, Юнги, просто удивился очень. – И испугался, кажется? – Нет! Удивился! И прокололся с самого начала, – прижимается к Юнги, морщит нос, в голос напускает капризные интонации, чтобы остальные заглушить. И затушить. «Да что я, в самом деле. Все же хорошо. Просто очередное совпадение. Хотя, конечно, невозможно было не удивиться. Не вспомнить родителей. И… не испугаться поначалу, да. Пап, отец, это ведь вы послали мне Юнги, правда? И те радуги в день нашей встречи. Это от вас знак, – на этой мысли он улыбнулся неярко, но вполне искренне, и альфа, что внимательно и с некоторой тревогой наблюдал за Чимином, приободрился и обрадовался. – И если нам суждено быть вместе с Юнги, это будет так символично: пусть не я, но мой парень продолжит традицию моей семьи. Отец, я уверен, ты был бы счастлив узнать о том, что Юнги – твой коллега. Все будет хорошо, вы сохраните его». Чимин успокаивается, на смену тревоге приходит радость. Он улыбается искренне, обнимает крепко. И глаза-радуги блестят теперь от пришедшей в голову, кажущейся очень удачной идеи: – Хен, я сам отвезу тебя в аэропорт и встречу! Отказы не принимаются. – Чимин, отвозить не надо. Меня брат подкинет, мы договорились уже, а вот забрать – да. Но, – альфа хмурит брови, говорит очень грозно, – при условии, что ты по трассе летать перестанешь! Будешь хорошим мальчиком – мы, в самом деле, очень скоро полетим с тобой куда-нибудь. Юнги видит, как омега при этих словах вновь грустнеет и съеживается. Не говорит ничего, только кивает. – Чимин, – альфа смотрит внимательно, чуть недоуменно, – что такое? Ты не хочешь лететь? – Да что ты такое говоришь!? – Чимин вскидывается, произносит неожиданно раздраженно, но тут же и осекается. – Хочу! Очень! Но… не могу. – Объяснишь почему? – Непременно, но позже. Обещаю. Чимин не хочет расстраивать альфу накануне полета. Ведь, ответив на его вопрос, омеге придется рассказать и о том, почему он дал слово деду и дедушке не садиться в самолет пока те живы. А значит, Юнги узнает, как погибли Киен и Менсу. Ну и зачем его альфе лишние негативные эмоции? – Это со здоровьем твоим как-то связано? – беспокоится Юнги. – Скорее, со здоровьем моих близких, деда и дедушки, – усмехается хмуро, надеясь, что альфа прекратит, наконец, расспросы. Но тот, как на зло, не останавливается, продолжает задавать неудобные, так или иначе касающиеся болезненной для омеги темы, вопросы. – Чимин, кстати, а твоя сережка-радуга куда делась? Омега вздыхает: – Я не всегда ношу ее, хен, – и, стремясь закончить неприятный разговор, спрашивает сам. – А почему ты был не в форме в тот день, когда мы познакомились? Юнги чувствует, что омега не до конца откровенен с ним, что ему тяжело и неприятно говорить, но и обманывать Чимин тоже не хочет, поэтому отвечает так кратко, как только может. Альфа обнимает осторожно: – Сейчас расскажу, – и ощущает мгновенно, как расслабляется в его объятьях младший, понимая, что неприятный разговор отложен на потом. – Это все яблочный сок. – Со-о-о-к? – омега растягивает букву «о», и Юнги смеется, на него глядя, ибо и лицо, и глаза, и рот Чимина одновременно напоминают теперь эту литеру. – Он, – кивает Юнги. – Наш стюард принес мне в кабину целый стакан, который я благополучно пролил на белую форменную рубашку и брюки. Зато оставшиеся двести километров до Инчхона мы с Донсу, вторым пилотом, будто во фруктовом саду провели. Сок был ядреный и яблоком в кабине пахло, пока я не переоделся в обычную одежду. Благо, она у меня всегда с собой. Но Небо не просто так у меня тот стаканчик в кабине из рук выбило, а чтобы два часа спустя один прекрасный омега угостил меня самым полезным из несвежевыжатых соков. Кстати, когда твой брат возвращается? – Через неделю. У него командировка в этот раз длинная. А что, хочешь познакомиться? – Почему нет? Если мы с тобой собираемся и дальше встречаться, – смотрит выжидательно. – А ведь мы собираемся? – Угу, – омега с трудом сдерживает рвущуюся с губ предовольную улыбку. – А ты меня со своим братом когда познакомишь? Чем он вообще занимается? – Чимин, – теперь очередь Юнги напрягаться. – Через неделю у Тэхена будет очень важное и ответственное событие. Он, мелочь самоуверенная, не переживает, кажется, но я за него немного волнуюсь. Ты не знаешь, возможно, однако пилоты, как правило, люди очень суеверные... «Мне ли этого не знать, хен!» – мысленно парирует Чимин. – ...Я не стану пока ничего рассказывать, но если все пройдет хорошо, – альфа сжал и расслабил тут же кулаки, – а все пройдет именно так, я познакомлю вас с Тэ. Можем тогда вчетвером сходить куда-нибудь, если, конечно, твой брат не станет возражать. Ты, кстати, рассказывал ему о нас? – Скорее, о тебе, Юнги. И, – смотрит смущенно, – отправил ему несколько наших фотографий. – В самом деле? – теперь уже альфа выглядит чуть сконфуженно и с едва заметным волнением, которое старается спрятать за шутливой интонацией, выдает. – И как я ему? Одобряет? Чимин задумывается, колеблется, кажется, пока бледные щеки альфы от нетерпения наливаются нежно-розовым, а сам он неосознанно до хруста сжимает пальцы. При этом омега-вредина умышленно тянет паузу и заодно нервную систему альфы испытывает на прочность. А потом смотрит невыносимо лукаво и совершенно стервозно хихикает. – Чимина, еще пару секунд молчания – и чья-то хитрая попа будь здоров как получит! – рычит сердито альфа. А у Чимина, который собирался еще немного помучить Юнги, ответить шутливо-неопределенно, помимо воли, кажется, срывается: – Хен, да я, может, и не против, – взгляды пересекаются, ни тени улыбки на лицах и омега чуть хрипловато. – У меня течка скоро. Я с тобой хочу провести ее. Зрачки обоих расширяются, дыхание сбивается, становится тяжелее, а в груди что-то щекочет нежно и по телам сказанное бежит нахлынувшим возбуждением и мелкой сахарной дрожью. И покалывает в паху альфы, и в сокровенной глубине тела омеги отдается томительно-сладко, и крохотными каплями увлажняет нутро. Чимин замирает, смотрит на Юнги, не отводя взгляд. А потом у него внутри будто ломается что-то, на сто восемьдесят градусов поворачивается. Лицо искажается и слезы градом. И омега не говорит, шипит теперь с горьким вызовом, со злым упреком: – Ты ненормальным меня считаешь, наверное? Озабоченным. Испорченным. Ты в первые минуты знакомства в машине ласкал меня. И мне так хорошо было, и я одного хотел, чтобы ты не прекращал, не останавливался. А потом в парке вечером, твои губы и эти поцелуи, и руки твои, и прикосновения, и то, что я сказал тебе сейчас. Себя ведь предложил. Ну, говори, кто я для тебя сейчас: легкодоступный придурок, беспринципное нечто, озабоченное недоразумение?! Что ты молчишь?! Альфа в охапку сгребает, прижимает крепко, пока омега в рыданиях заходится, а когда успокаивается: – Чимин, а я? Кем, обвиняя себя, ты меня считаешь? Ведь инициативу почти все время проявлял я, ты лишь отвечал. И мы ведь оба... Обоим было хорошо, – улыбается осторожно. – Уж если на то пошло, я тоже озабоченный. И несдержанный. И беспринципный. А на самом деле просто влюбленный. Счастливый. И твое откровение! Ты представить не можешь, как я рад его слышать. Ты не просто захотел течку провести со мной, но не молчал об этом. Юнги не видел лицо Чимина – тот спрятал его на плече альфы, но кивнул и выдал глухое «мг». А Юнги очень воодушевленно продолжил: – Значит, не впустую надеюсь, что у нас все серьезно, что, хоть и недолго совсем с тобой, значу для тебя что-то. А ты для меня. Мой омега. Единственный. Любимый. Ты, в самом деле, считал, что я так могу подумать о тебе?! Чимин, да не обидеться ли мне? Альфа последнюю фразу произнес, улыбаясь, а омега поднял на него распухшие от слез глаза: – Я вечно за других додумываю, как они плохо обо мне думают. Намджун уж сколько раз мне мозг промывал… Юнги снял слезинки с ресниц: – Поддерживаю, готов присоединиться. И да, что все-таки твой брат по интересующему меня вопросу говорит? – Что он в альфийской красоте не слишком разбирается, но в общем, – Чимин улыбнулся, – ты ничего. Хотя даже если бы был на Квазимодо похож, он и тогда не стал бы меня отговаривать встречаться с тобой. Потому что… – омега вздохнул, – говорит, я сияю рядом с тобой и выгляжу совершенно счастливым. И он давно меня таким не видел. И ведь Нами, в самом деле, прав. Альфа грудью прижался к спине омеги, голову положил ему на плечо: – Тэхен, посмотрев на наши с тобой фотографии, примерно то же самое про меня сказал. Говорит, боялся, физиономия братца от счастья треснет, а рот порвется рано или поздно, потому что слишком широко улыбаюсь рядом с тобой. – Ты показывал ему наши снимки! – омега смешно насупился. – Очень интересно, Чимин, – Юнги в отместку надул губы, – думаешь, только тебе хотелось брату похвастаться тем, какого симпатичного, обаятельного, бомбического альфу ты себе отхватил? А мне, значит, надо было молчать о своем нежно-омежном счастье? – Симпатичного. Обаятельного. Бомбического. Ничего себе! Да еще с какой самооценкой! Хотя, чего уж там. И симпатичного, и бомбического... – Весь в своего омегу, – заурчал Юнги. – И не смей себя обесценивать! В конце концов, тебе не только твой альфа это говорит, но брат, которого, как я понимаю, ты любишь и мнение которого во многих вопросах, в том числе, сердечных, немаловажно для тебя. Омега кивает: – Намджун много значит для меня. Мы не просто братья, лучшие друзья. А после того, как родителей не стало... Я не уверен, что смог бы выбраться без его поддержки, – Чимин замолкает, потом спрашивает неуверенно: – А что Тэхен-щи сказал про нас? Про меня? – Что ты очень хорош собой, а губы так вообще взрыв мозга. Спрашивал, нет ли у тебя брата-близнеца альфы. Я сказал, что есть просто брат. Ученый. И мое предложение сходить вчетвером в кафе было принято. Осталось уговорить Намджуна-щи. – Не осталось, – хихикнул смущенно омега. – Он уже согласился. Хотя подозреваю все же, что ему с тобой пока важнее познакомиться. Но губы у Нами, можешь передать Тэхену, тоже пухлые, а еще у него ямочки на щеках и терпение ангельское, и сердце доброе. – И, что немаловажно, свободное. Когда твой идеальный брат возвращается? – В следующую субботу. – Отлично. У Тэхена его мероприятие важное в пятницу, а на воскресенье я забронирую столик в ресторане. «И в самом ближайшем будущем сделаю тебе предложение». Он произносит это про себя, но омегу прижимает крепко – и к островку на шее, любые прикосновения к которому дарят его паре острое, яркое, захлестывающее удовольствие. Вот только здесь, на тонкой чувствительной коже не хватает пока двух отметин его клыков. Он пощипывает губами, зубами покусывает, ласкает языком теплую нежную плоть. Думает о том, что совсем скоро единожды прикоснется к шее иначе: выпустит и сожмет клыки-клинки, сильно, яростно, жестко. Свою любовь впечатывая в тело Чимина, в его кровь запуская. Он так и не успел оставить метку на шее Тэмина, все должно было произойти сразу после того полета. Но сейчас альфа не будет медлить. Он влюблен и понимает, что взаимно. И представляет, как Чимин откинет назад свою чудесную длинную шею, давая больший доступ к ней. Как изогнется в момент укуса в руках альфы изящное омежье тело, как сорвется с пухлых полуоткрытых губ высокий жалобный стон и капельки потекут по коже. И альфа будет рычать победное: «Мой!» – и губами снимать алое. И прижимать по-прежнему крепко. Юнги заходится в низком бархатном счастливом урчании. И омега тихонько фурчит в ответ – тепло, ласково и тоже счастливо. И чудесная сладость цветка усиливается на мгновения, и альфа представляет, ощущая дрожь на коже, какого апогея достигнет она через несколько дней, когда Чимин войдет в свои особые дни. И как сладко будет Юнги брать пару, и как он сделает все, чтобы и омега ощутил его нежность, силой насладился и понял, почувствовал, поверил, что альфа прикипел к Чимину не телом только, но каждой клеткой своей бессмертной души. 🌈🌈🌈 Чимин заходит в квартиру, думая о том, что завтра прогуляет благополучно единственную пару по Уголовному праву и займется, наконец, основательно уборкой. И постель поменяет в воскресенье утром. Ведь вечером они в ресторан идут вместе. А потом? Потом все может быть. В животе тут же что-то сжимается приятно, глубина пульсирует, чуть увлажняется, член откликается полувозбуждением, и островок на шее горит, не нежности ждет, но желанной боли от укуса. Особые дни Чимина на подходе. И аромат жасмина усилился настолько, что Юнги сегодня вечером в парке омегу с рук вообще не спускал. Затащил в дальний уголок на полускрытую гибкими ветвями ивы скамейку и целовал, и гладил без конца, и поглядывал страстно, и носом отполировал, кажется, ароматическую железу так, что на смугловатой коже омеги она сияла звездой в майских сумерках. А у альфы сегодня было два небольших перелета из Сеула в Токио и обратно. Всего-то около пяти часов в воздухе при отличной погоде. У него куча сил и нерастраченной энергии. И желанный омега на руках, источающий второй день бомбический совершенно запах, который будоражит тело и душу, напоминая то, о чем Юнги и так помнит постоянно: Чимин ему будет принадлежать скоро. И от одной мысли об этом мозг закипает и в груди становится горячо. И Юнги, который в квартире Чимина не был еще ни разу, понимает, что, предложи ему омега подняться на кофе прямо сейчас, он бы сопротивляться не стал: поднялся вместе с тем, что и так уже стоит твердыней в боксерах. К счастью, любовный пыл ослабляет легкое беспокойство за Тэхена, который через несколько часов, с началом пятницы… Первый. Вторым. Как тогда. Брат с коллегой выезжает – Юнги смотрит на часы – через сорок минут. А встречать его спустя восемь часов, утром пятницы, Мин будет сам. Они так заранее договорились. И в этот же день после обеда Юнги летит в Баодин и обратно. А послезавтра Намджун возвращается, и в воскресенье альфы познакомятся. И омеги тоже. И может быть, потом, после ресторана, Юнги не дома и не в одиночестве проведет ночь. – Все, Чимина, убегаю. Ох, этот твой жасмин! Они расстаются, наконец. 🌈🌈🌈   – Привет, братишка, – Намджун со своими бессменными улыбчивыми ямочками смотрит на сияющего младшего. – Даже не спрашиваю, как дела. Перестань улыбаться так ярко, в Дрездене и без того невыносимо солнечно. Они делятся последними новостями, как никогда много смеются, а ближе к концу разговора Намджун присматривается к чему-то очень внимательно, спрашивает: – Чимин, а где твоя бессменная сережка? – Сережка… – омега замолкает, теребит мочку уха, глаза опускает. – Снял. Я… Ты считаешь, я предаю родителей… Хочу забыть. – Чимин, ну, что за бред! – Намджун смотрит огорченно, говорит раздраженно. – Предаешь! Нашел же идиотское словечко и выводы твои, как обычно, за гранью! Не сомневаюсь даже: всегда будешь помнить родителей, все теплое и счастливое, что связано с ними. Ты просто отпускаешь самый тяжелый момент прошлого, слезы, тоску. Носить в ухе память о разбившемся счастье! Постоянно напоминать себе о боли! Это было жестко, прежде всего, по отношению к самому себе. Но доктор Го не ошибался, утверждая, что обоюдное чувство, как ничто другое, помогло бы тебе справиться с болью. Господин Мин фантастически быстро завершил то, чего мы с твоим психотерапевтом добивались полтора года. Так что перестань нести чушь и принеси-ка лучше свою попу в аэропорт на сутки раньше. Я возвращаюсь в пятницу рано утром. Сможешь меня встретить? Чимин выдыхает с облегчением, кивает, улыбаясь: – Если ты, Нами, свою задницу в воскресенье вечером донесешь до ресторана и будешь вести себя прилично с Юнги и Тэхеном. – Ну, я же уже пообещал, что пойду. А этот Тэхен? Фотки есть, может, сбросишь? – вполне заинтересованно спрашивает Намджун, поигрывая ямочками и глаза прищуривая. – Я его не видел ни разу, но Юнги утверждает, что его брат очень красив. Но я твои ямочки и улыбку тоже прорекламировал. Намджун выпускает на лицо то и другое, сияет и вообще выглядит сногсшибательно. – Спасибо, братишка, – рокочет низко-довольно. – Бесполезно, конечно, да мало ли. Увидимся завтра. И не несись, пожалуйста, по трассе!  🌈🌈🌈 Чимин все-таки несется. Сто десять не для него, но и сто семьдесят теперь тоже. Всего-то сто тридцать. Он не убегает больше от прошлого и в будущее не спешит. Его настоящее, наконец, прекрасно. И торопиться некуда. Но машина по-прежнему место его силы, а скорость все так же дарит ощущение необъяснимой радости и особой внутренней свободы. А еще он чувствует себя птицей, которую выпустили из клетки слез и боли. И хочется кричать от счастья. А для полного счастья?.. Может быть, удастся уговорить деда и дедушку? Получится взять обратно данное им обещание? И Чимин снова сможет сесть в самолет и полететь. Все равно куда. Главное, вместе с Юнги. Омега смотрит вперед внимательно. На встречной полосе небольшой участок дороги закрыт на ремонт. Именно там три недели назад, когда Чимин впервые вез из аэропорта Юнги, случилась авария. Toyota влетела на большой скорости под фуру, и пятеро молодых мужчин, находившихся в ней, погибли. Чимин потом читал подробности на сайте «Чосон ильбо». Две полосы из четырех сейчас перекрыты, и машины перестраиваются в две действующие, двигаются осторожно, медленно. Чимин на обратном пути поедет так же. Он знает, что самые важные в его жизни люди, Намджун и Юнги, переживают и волнуются за него. И не хочет больше быть источником этих переживаний. Не все на дороге, включая дорогу жизни, зависит только от него. Но то, что зависит, он постарается впредь не игнорировать. Всего три недели прошло с момента встречи альфы и омеги. За это время Чимин отправляется в аэропорт второй раз. Две недели назад он забирал вернувшегося из полета в Дели Мин Юнги, пилота, командира экипажа, своего парня. И впервые за полтора года ехал в аэропорт абсолютно счастливым. И едва сдержался, чтобы не завизжать от восторга, когда увидел альфу. Темно-синие брюки, белая рубашка, ванильного цвета галстук и четыре капитанских золотистых лычки на черных погонах, и фуражка с красно-синим, с белой перебивкой-волной, инь-янь в окружении золотых, вверх устремленных крыльев. «Папа, отец, какого мне парня Небо послало, вы послали!» – сиял Чимин, пока Юнги шел к нему со своим небольшим чемоданом. – Сегодня обошлось без прецедентов, хен, и без переодеваний? – прошептал омега, отвечая невинно на невинный поцелуй. Юнги глянул недоуменно.  – Просто ты в униформе, значит, сок не пролился. Юнги засмеялся. – Сегодня только вода была, Чимини, да и ту я пил аккуратно. Звонок от Намджуна прерывает приятные воспоминания: – Чимин, привет. Подъезжай в зону прилета. Мне только багаж забрать осталось. Омега паркуется на маленькой стоянке, идет к зданию аэровокзала. Самолет пролетает над головой низко, и Чимин думает о Юнги сразу. Он вообще о нем постоянно думает. Альфа сегодня где-то со своим любимым братом. У того какое-то событие в жизни важное и Юнги волнуется за Тэхена, и хочет его поддержать. «Любимый мой. Ты всегда готов поддержать, помочь, ободрить». В душном, горячем не по-весеннему воздухе омега чувствует вдруг острую свежесть сочной зеленой травы и молодой листвы, омытой грибным дождиком. И аромат влажно-теплого чистого воздуха разбавляет жар и духоту.   Чимин в паре десятков метров от дверей аэропорта. И в десятке от стоящего к нему спиной… Юнги. Альфа в форменной одежде и волосы собраны в хвост, и небольшой чемодан в одной руке. И огромный букет… ромашек в другой. Дверь открывается. Молодой, невероятно красивый омега, стройный, темноволосый, темноглазый в форме пилота выходит стремительно из здания. Чимин узнает его сразу – он был одним из трех летчиков в тот день, когда омега познакомился с Юнги. Он был тем, кого Юнги обнял, поцеловал, к чьей щеке прикоснулся нежно. И вот этот молодой мужчина замечает альфу, несется к нему, улыбаясь: – Юнги! Юнги! Шею обвивает руками с красивыми, длинными невероятно пальцами. А Чимин сжимает невольно свои дурацкие, маленькие, пухлые, которым до пальцев этого красавца как до Луны. Ему вообще как до Луны до этого Аполлона. И альфа прижимает к себе омегу крепко, и обнимает, и отдает цветы, целуя. И на руки, и кружит: – Умница, умница моя! Я так горжусь! Я так люблю тебя! – И я… Чимин не слышит больше ничего. Только картинка перед глазами, только «люблю» отбойным молотком крушит беспощадно едва ставшую счастливой жизнь, в бесполезные осколки превращая. Мир рушится вокруг. Все рушится. И очень больно в груди, где ножами острыми по сердцу, превращая его в кровавые ошметки, режет предательство. И холодно, Чимину невыносимо, ужасно холодно. Кровь отливает от лица, рук и ног. И горечь, он слышит собственную чудовищную горечь, такую, какой никогда прежде не источало его тело. Терпеть нет сил. И нет необходимости. Чимину надо уйти, уползти. Тихо, незаметно. Что он вообще делает здесь? Зачем, для чего он приехал в аэропорт? Не помнит, не знает. Нет, знает, знает же! – Спасибо, папа. Спасибо, отец, – шепчет. – Чтобы увидеть, пока не зашло совсем далеко. А ведь зашло. И телом не надо было быть вместе с тем, кого любишь, чтобы с мясом, с кровью, с болью отрывать теперь его от себя. «Зато машина не предаст. Место силы... Как ты там говорил, Юнги? Не лети? И Намджун говорил. Лететь хорошо, падать больно. Не больно. Главное, взлететь повыше. Те пятеро влетели и взлетели». Он поворачивается. Быстрее, быстрее. – Чимин! – два голоса в унисон. Намджун почти у выхода из аэровокзала засмотрелся на красочный нарядный баннер, на котором один из любимых k-pop исполнителей его брата демонстрировал популярную марку одежды, и столкнулся случайно с молодым, симпатичным очень пилотом. Тот двигался бодро на выход, но отлетел назад, на попу приземляясь после столкновения со здоровяком Намджуном. Сам альфа на ногах удержался, бросился к молодому мужчине, омеге, несомненно: сладкий запах белых лилий разлился около пилота. Рассыпался в извинениях, чудесно-пряном аромате базилика и ямочковых, очень смущенных теперь улыбках. Помог подняться, вручил чемодан и выклянчил всеми правдами и неправдами телефон. Знакомиться он, конечно, умел так себе, но парень ему уж очень понравился, и скромный двухметровый Намджун, себе поражаясь, просто напролом пер. И глазами хлопал, и улыбкой очаровывал. И добил последним аргументом: тем, что имеет отношение к авиации, поскольку работает в авиакосмической промышленности. Узнав имя красавца-пилота, удивился такому внезапному обилию Тэхенов в его жизни, но галантность проявил немедленно: – Тэхен-щи, меня брат встречает. Мы можем и вас подвезти до Сеула. Тэхен не меньше был поражен тому, что сразу два альфы-тезки появились на его жизненном пути. Со вторым он, правда, только в воскресенье вечером познакомиться был должен, но и это базиликовое очарование, что его уронило и само чуть не упало к ногам омеги в буквальном смысле, а в переносном, кажется, все же рухнуло, решил пока из рук не выпускать. – Спасибо за предложение, Намджун-щи. Меня тоже брат встречает. Рад знакомству и жду звонка. – Долго ждать не придется, уверяю, – нежным голубком проворковал крепыш Намджун, замешкавшись после этого немного, выйдя на улицу на мгновения позже и увидев, как бросился к альфе в форме пилота Тэхен, как тот обнял его и поцеловал, и ромашки подарил. А потом Намджун заметил своего брата. Чимин стоял с лицом такого запредельного, невыносимого градуса белизны, какого альфа никогда не видел прежде и не хотел бы увидеть впредь. И всю радость, всю веру, всю надежду, что сияла в глазах Чимина еще вчера вечером, когда они разговаривали по видеосвязи, словно выкачали в мгновенье без остатка и без малейшего шанса вернуть. Безнадежность, отчаяние, боль застыли во взгляде. А может, и их не было. Все поглотила пустота, черная, страшная, бездонная. А горечь! Неужели это его брат заферомонил все вокруг лютой безнадежной горькотой?! Почему? Что вообще происходит? Чимин смотрит на омегу и этого альфу, который, вне всякого, является братом Тэхена. И, кажется, ломается, крошится, погибает, хоть и дышит. Но вот Чимин поворачивается и несется что есть сил на парковку. И в две альфийские глотки, голосами, тоже полными отчаяния: – Чимин! И Юнги летит на пределе возможности, и Намджун за ним. И, бросив свой маленький чемодан, бежит следом за альфами Тэхен. А ромашки-солнышки на асфальте рассыпаны. Омега успевает вскочить в машину и тронуться, когда Юнги вбегает на парковку. Он кричит, орет изо всех сил: – Это мой брат, мой брат Тэхен!!! Чимин, пожалуйста!!! Его слышит, наверное, весь аэропорт. Все, кроме того, кому этот крик предназначен. И Намджун слышит, и понимает все. А Чимин резко по тормозам. И сквозь стекло – взгляд на Юнги. И альфа ясно читает: омега никаких шансов им не оставил. И себе, кажется, тоже: с такой болью и безнадегой как жить? Юнги к своей машине. Срывается с места. Только бы успеть. – Мин Юнги? Это ведь Мин Юнги, а вы тот самый Тэхен, его брат? – Нами, потрясенный, подходит к омеге, плеча касается. – А вы Намджун, брат Чимина? Но вы ведь завтра должны были прилететь. – Лучше бы, – Намджун сжимает кулаки, говорит с горечью, – я, в самом деле, прилетел завтра. – Моя машина на парковке для сотрудников Korean Air. Дорога в Сеул одна, если Чимин туда отправился, попробуем нагнать его и Юнги.   🌈🌈🌈   Чимин торопливо прикладывает к паркомату банковскую карту, и, едва шлагбаум открывается, топит педаль газа в пол, набирая сразу скорость. Нет! И машина отныне не место силы. Сейчас любая точка на Земле для омеги – место боли. Он несется бездумно по дороге, а телефон разрывается от звонков и сообщений в Kakao. Омега на монитор не смотрит. Ясно и так: господин Мин и Намджун. Один вылетел из его жизни в секунды и жизнь с собой забрал заодно. А второй? Нами ни в чем не виноват, но омега не хочет никого видеть и слышать. Это будут пустые попытки утешить, разобраться. Уговоры принять и жить дальше. Возможно, и так. У него есть еще время подумать. Чимин активирует режим полета в телефоне. «Забавное какое название, никогда об этом не задумывался. Улететь от всех. Я тоже хочу улететь. Хочу развидеть, хоть это ничего не поменяло бы. Но как же так? Зачем вся эта ложь? Так уже было однажды с тем альфой. И снова повторилось с Юнги. Зачем слова и поцелуи, и нежность? И ромашки. Он всем своим омегам дарит ромашки? Зачем? Бесполезно спрашивать у себя? И у него бесполезно. А я хотел бы спросить? Не знаю… Хотя к чему обманывать себе, хотел бы… Вот только толку? За что мне это?! Для чего?! Больно, больно, больно! Когда ломаются воздушные замки, которые казались тебе монолитными и надежными. Когда предают. Но разве он обещал мне что-то? Я сам себе наобещал. Додумал и придумал. Как жить теперь? А надо жить? Ведь можно в любой столб, под фуру, как те пятеро. И на небо. Радуги вот только нет… По радуге, как папа и отец. Только ведь они вдвоем, а я один. Один. – Один, не нужный никому! И себе не нужный! Чимин не замечает, как переходит на крик. Отчаянный, безысходный вопль. «Быстрее, быстрее, – педаль газа снова в пол. – Машин нет впереди. Скоро тот самый кусочек, где дорогу ремонтируют. И надо сбавлять скорость? Не надо! Впереди все равно никого. До ближайшего столба на этом участке. Одним ДТП больше, одним меньше… Там все равно ремонт. Отремонтируют и после меня». 🌈🌈🌈 Юнги выезжает за шлагбаум, паркуется на обочине, отправляя сообщение в Kakao: «Чимин, это мой брат Тэхен. Сними трубку!» Включает громкую связь и автодозвон, уверенный, что омега не прочтет. Не снимет. А потом Subaru Forester срывается с места, и Юнги несется, чтобы отыграть потерянное время. Попытаться отыграть время у Чимина. Или Чимина у времени. «Черт побери! Как омега оказался в аэропорту на сутки раньше?!» Кажется, Юнги  не только свой вопль слышал, кто-то еще кричал имя его омеги. Да важно ли это теперь? Важен аромат, который хлестнул по ноздрям: Юнги не увидел Чимина, но почувствовал умирающую сладость его цветка и полыхнувшую жуткую горечь. Важен взгляд, брошенный сквозь стекло машины. Юнги хотел бы развидеть и забыть его навсегда. Но не сможет. Там мука, чудовищная боль. Он знает, он сам так смотрел, когда погиб Тэмин. Но Чимину в тысячу раз больнее. Потому что он считает, что Юнги предал его. Что не было ни любви, ни нежности, ни искренности. Всего того, что, в самом деле, с каждым днем в сердце альфы только сильнее разгорается. Быстрее, быстрее, быстрее. Догнать, пока еще не поздно. Сто семьдесят на спидометре. Никогда Юнги не гонял с такой скоростью по трассе, по взлетной полосе только. А Чимин признался недавно Юнги, что его KIA Sportage на такие рекорды тоже способна. Омега, которому на самолете летать почему-то нельзя, искал и нашел единственный для себя альтернативный способ. А Юнги еще пару дней назад решил, что Чимину предложение сделает как можно быстрее, а потом все усилия приложит, чтобы омега полетел с ним, нарушая традиции, в предсвадебное путешествие. И впредь не по земле летал, а по воздуху. «Радуга сверху такая необычная. Чимин бы очень удивился. И почему вдруг он снял свою?»   Юнги всматривается напряженно вперед, пальцами в руль вцепившись. И замечает, наконец, впереди графитовый KIA своего омеги. Он ускоряется и нагоняет. А Чимин, завидев Subaru, несется вперед. Юнги сигналит и смотрит в боковое стекло. «Один только взгляд. Чимин, пожалуйста!» Но видит лишь острый, резкий профиль. Никакой мягкости, никаких плавных линий теперь. Картинки несутся за стеклом, одна мгновенно сменяет другую. Широкая трасса, ведущая в город, относительно свободна. Совсем немного до небольшого участка ремонтируемой дороги. Движение по нему затруднено и замедлено. И альфа надеется, что сможет нагнать там Чимина. Напрасно! Сложный отрезок пути впереди, но там ни одной машины! И скорость Чимин не сбавит. Все, что остается... Мотор Subaru взорвется сейчас к чертям. Да похрен. Только бы не покатилась в тартарары жизнь двоих. Почти двести, Юнги на взлет идет. Чимин в ужас приходит, слыша даже сквозь стекло, сквозь шум мотора KIA, как бешено ревет, визжит, орет «сердце» проезжающей рядом Subaru, с какой запредельной скоростью мчится автомобиль, в секунды на сотни метров вырываясь вперед и исчезая из виду. – Придурок чертов, что ты творишь? – Чимин не кричит, лишь сорвано, обреченно-отчаянно шепчет и... сбрасывает скорость. А Юнги – нет. Тот самый участок. Две свободные полосы. Альфа ставит машину поперек, перекрывая каждую наполовину. Объехать слева – невозможно, там сетка и металлическое заграждение. А справа по обочине можно. Юнги становится на нее, собой перекрывая, и ждет. Ему на все плевать, одно только нужно: поговорить с омегой, объяснить, что не виноват ни в чем! Чимин не доезжает до альфы сотню метров, паркуется вдоль дороги. Из машины не выходит. И Юнги не двигается: боится, что мальчишка в любой момент сорвется с места и хрен знает, каких глупостей наделает от отчаяния. Чимин видит машину, что перекрыла две полосы, и альфу на обочине. Глубокая усталость и полное безразличие накатывают вдруг. И жить не хочется, и умереть теперь так себе вариант. Он послушает сейчас господина Мина и домой поедет. А потом будет разбираться, как жить дальше, а может, и не будет. Выходит все-таки из машины, смотрит. Юнги – в свою, руль выворачивает резко, нервно, под раздраженные, злые окрики водителей, под непрерывные сигналы машин, что уже подъехали к перекрытым полосам. «Плевать, на все плевать!» И бежит к омеге, останавливаясь в метре. Парень смотрит на него, как на пустое место. Что же, пусть. – Тебе будет стыдно через минуту, Чимин, – голос ровный, спокойный, хотя внутри все огнем пылает: от радости – что догнал и может объяснить, от страха – что мог с собой натворить мальчишка, от обиды – как Чимин мог усомниться в нем! У омеги за бровями следом лезут на лоб глаза. Он что угодно ожидал услышать, но такое! – Парень, которого ты видел, Чимин, мой брат Тэхен. И омега верит сразу. Врать о таком было бы глупо. А верить не просто в хорошее, в спасительное, так легко. Он стоит молча, голову опускает. Лицо прикрывает руками, а потом плюхается попой на теплый асфальт обочины, пополам сгибается и сквозь вой, скулеж, рыдания: – Мне стыдно, стыдно... Прости, прости, прости... Ты так гнал, ты же мог погибнуть из-за меня-я-я... Юнги мостится рядом, на ноги сажает омегу, прижимает, укачивает, тихонько улыбаясь и мягко, ласково урча. Давая сейчас Чимину возможность выплакать всю боль, сомнения, страхи и стыд. Машины двигаются медленно по двум свободным полосам, и сидящие в них смотрят с недоумением на улыбающегося альфу в форме пилота и рыдающего растрепанного, взъерошенного омегу на его руках. «Плевать, на все плевать!» Чимин успокаивается потихоньку, обнимает сам. И радость, надежда возвращаются к обоим. Белый Nissan паркуется на обочине. Намджун и Тэхен подходят к двоим. – Юнги, – обычно бархатистый низкий голос Тэ полон сейчас царапающих тревожных ноток. Альфа мягко отстраняется от Чимина. Встает сам, омегу поднимает. Вздыхает тяжело: – Чимина, ох, не так я эту встречу представлял, ну да ладно… Познакомься, это мой брат Тэхен. Он, как и я, пилот. И сегодня впервые летал в рейс в качестве второго пилота. Я очень волновался и не хотел говорить ничего, пока Тэ не вернется. Тэхен робко машет Чимину, тот смущенно улыбается в ответ и только сейчас замечает Намджуна, который стоит со сложным очень выражением на лице. Потом подходит к брату, обнимает изо всех сил, при этом рычит-выплевывает зло: – Убил бы тебя, мелкий засранец, своими руками удушил!!! – Намджун-щи, верно? – Ким кивает. – Тут у нас с вами одно желание на двоих, – Юнги брови приподнимает, едва заметно улыбается, – но на правах альфы вашего брата попрошу эти функции переложить на меня. Опять кивок. Потом Намджун, прижимая Чимина к себе еще сильнее, говорит сердито: – Опять ты, не разобравшись, черт знает что подумал, Чимин! Я чуть с ума не сошел. И, кажется, не я один! Чимин лишь попискивает в стальных объятьях, а Намджун отпускает, наконец, кузена и сам протягивает альфе руку: – Ким Намджун. Я знаете, тоже не так нашу первую встречу представлял. – Но с моим братом, кажется, уже познакомились, – улыбается Юнги. – И даже раньше, чем вы могли бы подумать. Но об этом позже. Юнги-щи, у меня есть подозрение, что вам с моим братом поговорить бы не мешало, – на что альфа кивает. – Я отвезу Намджуна-щи домой, – подает голос Тэхен, и Нами, у которого седых волос за последний час прилично прибавилось и дрожь в руках не отступила окончательно, смотрит на красавца-пилота, медленно успокаиваясь теперь, сияя глазами и тихонечко благодарно урча. Это предложение ему прям очень по душе. Чимин голову поднимает, силится изо всех сил не зареветь вновь: – Тэхен-щи, Нами, простите, пожалуйста, – подходит к Юнги, лицом в плечо утыкается и снова. – Прости, хен… – Прощаю. И ты меня прости. Омега кивает, прижимаясь крепче: – Поедем ко мне? Юнги задумывается на секунды, с радостью вдыхая ощутимую, яркую, с особыми будоражащими призывными нотками, сладость жасмина. – Поедем, Чимин. Поговорим. Только об одном скажу сразу: я не отпущу тебя больше. И ключи от машины заберу, если ты не пообещаешь мне, что будешь ездить на ней, а не летать. – И я не отпущу, и летать не буду. И ты по трассе не будешь тоже!    🌈🌈🌈 Через час они паркуются около дома омеги. Погода меняется, небо затягивается облаками, в воздухе пахнет дождем. Юнги через пять часов предстоит полет в Китай. За это время все может поменяться, хотя альфа в какую только погоду за штурвал ни садился. У него самого сейчас на душе малооблачно, со значительными прояснениями и отличной солнечной в перспективе погодой. А с таким настроением он любые небесные угрозы преодолеет. Он все преодолеет, если на Земле его будет ждать Чимин. Двое отправляются на кухню, где омега заваривает кофе для себя и зеленый чай для альфы, ставит на стол вкусняшки, сооружает сложные многослойные бутерброды. – Голодный, Чимина? – Кусок в горло не лезет, хен, а вот пить, – делает большой глоток кофе, – очень хочется. Оба сидят некоторое время молча, потом альфа вздыхает, берет руки омеги в свои: – Ты знаешь, любимый мой, что до тебя у меня были серьезные отношения, но я не рассказывал, почему остался один. Тэмин... Он был лучшим другом Тэхена, моим парнем, а потом и женихом. И нашим с Тэ коллегой. Пилотом, очень, несмотря на молодость, талантливым и перспективным. Тэмин погиб во время первого полета в качестве второго пилота. Тэхен в этой же должности и тоже впервые отправился сегодня в Осаку. И все, слава Небу, прошло хорошо. И полет Тэ, и твой сегодняшний полет, мой омега. – И твой тоже, хен, – вздыхает тихонько Чимин. Дождь стучит в окна тысячами капель, слезы бегут из глаз омеги. Он уходит и возвращается почти мгновенно. В одной руке маленькая сережка-радуга, во второй рамка, но фотография не видна Юнги, обращена к груди Чимина. – Эту сережку мне подарили родители… – Я знаю, Чимин. – Знаешь? Откуда? – Ты сам сказал мне. Глаза омеги округляются, он отрицательно качает головой: – Я помню совершенно точно, что не говорил. Я просто сказал, что не всегда ее… – Год назад, Чимин. В аэропорту. Я увидел сережку в твоем ушке, такая же была у Тэмина. Я понимал, что это невозможно, не знал, на что рассчитывал, обращаясь к тебе, как к нему. Тэми тогда уже не было в живых. Но серьга. Я не в Корее ее купил, привез из Боготы. Поэтому поразился такому потрясающему сходству. – Из Боготы... все правильно... – тихим эхом откликается, вздрогнув, Чимин. – И мне, значит, тоже не показалось три недели назад, что я видел тебя раньше. Юнги кивнул, крепче сжимая пальцы омеги: – Я купил серьгу на индейской ярмарке на Фестивале радуги. У индейцев она считалась добрым божеством, защитником влюбленных. А еще по ней можно было попасть в другой мир. Наверное, в лучший. Она была двойная. Одну дугу носил Тэмин, вторую – я. – Мои родители тоже привезли эту серьгу из Боготы, – Чимин впился глазами в Юнги. – Твои родители, – ужасная догадка пока не озаряет сознание, но уже вертится на подкорке. И сердце учащает ход, ладони мгновенно становятся влажными. – Они… в тур туда ездили? – Они летали туда, Юнги. Мой отец был пилотом, а папа – стюардом. – Пилотом… стюардом… Почему ты не сказал сразу? – Я непременно сказал бы рано или поздно, но после того, как узнал, что ты тоже пилот… Я… Пилоты суеверные… Ты сам не раз говорил об этом. Я не хотел огорчать… Чимин замолчал, взгляд переводя на фотографию. Юнги, покрываясь холодным потом от накатившего страха, от осознания того, что, наверняка, произойдет сейчас, что он увидит, через силу глянул тоже. Это фото в простой серебристой рамке, на которое с такой любовью и нежностью смотрит сейчас омега... Оно ставит крест на его с Чимином будущем. Надежный. Прочный. Основательный. И без вариантов. И никак иначе. Коллега Мин Юнги, Пак Киен и его муж, стюард Пак Менсу, улыбаются с фотографии. Это с ними он летал в тот рейс в Боготу. Тогда до обратного перелета в Сеул у них было почти пять часов времени. И они вместе отправились на тот фестиваль. И серьги покупали вместе. У одного продавца, потомка индейцев. И все-таки Юнги остатками, атомами надежды хрипло, вымученно: – Чимин, я не спрашивал никогда, но твоя фамилия ведь Ким, правда? Намджун-щи так представился сегодня. Чимин смотрит на мертвенно-белое лицо, на влажный от испарины лоб, ловит потухший, застывший взгляд. – Юнги, что такое, тебе плохо? Голос альфы, как и взгляд: – Чимин, пожалуйста. – Намджун – мой кузен. Моя фамилия Пак. Дождь барабанит, как сумасшедший. Зло, яростно, бешено тысячи капель отбивают по стеклу: «Всё, всё, всё». Юнги встает, пошатываясь. Руками ведет по лицу, которое заливают капли из собственных глаз. Чимин смотрит с тревогой и тоской, подходит, прижимается крепко, поцелуями осыпает лицо. – Юнги, любимый мой, что случилось? Что не так? Чем я могу помочь? Альфа отстраняется осторожно, на несколько шагов отходит: – Чимин, пожалуйста, не надо. Я должен уйти сейчас. Мы потом поговорим. Наверное. Майский дождь льет на улице. Холодным ноябрьским дождем окатывают омегу эти слова. И аромат альфы, всегда теплый, мягкий превращается в ледяной жгучий ливень, и Чимина второй раз за этот день, который еще и до полудня не добрался, колотит от внезапно накативших тоски и ужаса. Юнги выходит в коридор, но омега выбегает следом, у входной двери становится, шипит: – Ты не уйдешь, пока не объяснишь, что случилось? Ты знал моих родителей? Ну, отвечай же! «Лучше обрубить все разом, – Юнги крошится внутри от боли и безнадежности. – Чимин все равно не сможет простить. И не захочет вернуться». – Я не просто знал их, Чимин. Я их… Они из-за меня погибли. И Тэмин погиб тогда вместе с Киеном и Менсу. Это он был вторым пилотом на том рейсе. – Из-за тебя? Мир снова рушится. Когда он рухнет так, чтобы забрать с собой Чимина?! «Из-за меня», – стучит в головах обоих. Юнги выходит, закрыв осторожно дверь. 🌈🌈🌈 Сколько времени проходит, Чимин не знает. Выныривает из этого «из-за меня» и понимает только одно: он хочет ясности, даже если загнется от нее окончательно. Юнги не может уйти вот так, на одной дурацкой недосказанности! Юнги летел за Чимином, чтобы объяснить то, что казалось омеге совершенно очевидным. Казалось, но ни на йоту не было правильным. Так почему же альфа Юнги может решать за них обоих? А ведь он, кажется, решил уйти. И за Чимина решил, что так верно и правильно, что иного просто быть не может. Омега выбегает на улицу, под проливной дождь, замечая вдалеке черную Subaru Юнги. Что же, до ночи у Чимина еще куча времени. Он собирался убрать тщательно в квартире и постель поменять. Омега все понял, кажется. И не ему, который себя вечно осуждал и упрекал за что-то устами и мыслями других, теперь судить Юнги. Но он непременно должен все объяснить альфе. А там уж как будет. И почему-то ему кажется: будет! Намджун звонит ближе к вечеру. Оказывается, они с Тэхеном не стали дожидаться воскресного ресторана и чудесно посидели в пятничном кафе, чтобы в субботу, если погода позволит, отправиться кататься на велосипедах по Намсану. – Ну, Нами, вы даете. Времени не теряете. Да ты еще и родственную двухколесную душу нашел, даром что воздух она любит, наверняка, больше, чем землю, – Чимин говорит спокойно, старается улыбаться. – И это я слышу от брата, который за три недели кажется, влюбил по уши, влюбился сам и я вообще не удивлюсь, если и женится скоро. «Знал бы ты, Нами…» О своем разговоре с Юнги Чимин ни слова не скажет Намджуну до тех пор, пока сам еще раз не поговорит с Мином. – Юнги ведь в Китай улетел? Погода не очень, чтобы очень, – рокочет расстроенно Ким. – Готовься, Нами. Если Тэ – твоя судьба, подобные переживания и тебе гарантированы надолго, – Чимин тихонько смеется. – Ну, за Тэхена попереживать одно удовольствие, – Намджун аж причмокивает, произнося имя молодого пилота, звучит расслабленно и довольно. – Оставляю тебя наедине с твоими влажными переживаниями и удовольствиями, хен, – хмыкает Чимин, – а мне пора собираться. Братья прощаются, и через час Чимин садится в машину, направляясь в аэропорт, теребя по привычке серьгу-радугу в ухе. Он едет так осторожно и правильно, как не ездил и в первые недели после того, как сел за руль. Ему надо добраться до Инчхона целым и невредимым. И вернуться в Сеул вместе с Юнги. О том, что может быть иначе, Чимин даже не думает. 🌈🌈🌈 Дождь льет как из ведра, самолет из Китая прилетает с задержкой в два часа. Омега радуется тому, что лайнер, наконец, успешно приземлился. Но мечется внизу, в зоне прилета, боясь теперь не заметить, пропустить альфу. И замирает, когда видит Юнги, направляющегося с другим пилотом к выходу. Альфа идет, глядя перед собой, молча слушая коллегу, а скорее, делая вид, что слушает, мыслями же витая где-то очень далеко. Лицо не белое даже, серое. Синева под потухшими глазами, сжатые в узкую полоску губы. Даже скулы, кажется, за эти часы проявились острее и режут ножом худые щеки. Всегда собранные в аккуратный хвост волосы висят небрежно по обе стороны осунувшегося лица. Чимин отмирает, бежит следом: – Юнги! Видит, как вздрагивает альфа, останавливается, замирает. Потом говорит что-то своему коллеге, руку протягивает. Поворачивается. Медленно, через силу, кажется, идет к омеге. Останавливается в шаге, спрашивает тяжело: – Зачем ты пришел, Чимин? – А зачем ты сегодня утром поехал за мной, Юнги?! Чтобы пару часов спустя решить за меня и за себя, что у нас с тобой нет будущего? Ты, который меня просил не додумывать и показал, что можно самое, казалось бы, очевидное трактовать абсолютно неправильно. Юнги, я ведь не ошибаюсь сейчас: мой отец вместо тебя полетел в Киото? И Тэмин, и мой папа. А ты попал в больницу. Тебя прямо из аэропорта туда забрали. И сам ты чуть не погиб от перитонита. Дедушке и деду так рассказывал коллега отца. Вот только имени не называл. Юнги молча кивнул. – И ты решил поэтому, что я тебя буду считать виновником гибели отца и папы? Снова кивок. – Небо, какой бред! А Тэмин? Ты и себя в его смерти винил? – Винил себя в том, что с ним не погиб, – глухо сказал Юнги. – Я никого никогда не винил в том, что случилось с папой и отцом! Да и как можно было? Это просто ужасное стечение обстоятельств! А то, что мы встретились с тобой, настоящее чудо. И я верю: Небо и те, кого мы любили, кто на Небе сейчас, помогли нам пережить все и встретиться. Омега подошел близко, посмотрел тепло, нежно, взглядом лаская и согревая, тихонько урча, обволакивая альфу сладостью своего все более распускавшегося цветка. Юнги протянул руку, коснулся лица Чимина, потом потянулся к его ушку. – Ты снова надел сережку... – Чтобы ты ее снял, Юнги, если мы останемся вместе. Я сделал это сам на следующее утро после нашего знакомства. Радуга была для меня памятью о разбившемся счастье. О моей жизни до гибели родителей и об их гибели тоже. Я, как и ты, учился жить с этой болью и побеждать ее. Но она возвращалась, пусть не такая сильная. И в день нашего знакомства. Когда твои друзья встретились, меня в очередной раз скрутило. Я как будто смотрел на папу и отца. Один так же кружил другого в аэропорту после пары недель разлуки. А потом появился ты, и я понял, что смогу отпустить боль прошлого окончательно. И она меня отпустит. Серьга – мое прошлое, дорогое, тяжелое и незабываемое. Но в будущее я хотел идти без нее. А вот пойду ли? Альфа замер, глядя на очень бледное лицо, сжатые губы, блестевшие от подступивших слез глаза. Прикоснулся к маленькому, огнем пылающему ушку, осторожно снял радугу, в карман брюк положил. – Я покажу тебе другую радугу. И найду слова для твоих деда и дедушки, они не откажут твоему альфе, позволят тебе, нам лететь. Теперь расстояние между телами и душами сокращается мгновенно. Переплестись пальцами, губами к губам прижаться. А потом альфа на руки омегу. Кружит, кружит, кружит… 🌈🌈🌈 – Быстрее, Чимина, быстрее. Юнги за последнюю неделю изнасиловал всех синоптиков аэропорта, и, кажется, и они, и погода подчинились, наконец, требованиям твоего альфы. Тэхен и Чимин несутся по небольшой закрытой территории Инчхона, где расположены ангары и взлетно-посадочные полосы для легкомоторных частных самолетов. Теплый летний дождик барабанит последними капельками по полосе, а солнечные лучи, что пробиваются сквозь тучки, слизывают тут же влагу. Маленькая легкая двухместная Cessna стоит на полосе, а на небе, от края до края, раскинулась огромная радуга. Яркая, сияющая сочными разноцветными дугами. Омеги подбегают к самолету. – Удачи, Чимин! – Тэхен обнимает, подталкивая к маленькому трапу. – А вы с Намджуном? – А мы сейчас на курсы по вождению записываться, а потом на великах кататься, – хохочет Тэхен. Чимин заходит в Cessna. – Скромный экипаж нашего самолета приветствует вас на борту, господин Пак, – тихонько смеется одетый в белые брюки и форменную рубашку Юнги, целуя и сжимая ладошку омеги в своей. – Пристегнитесь. Наденьте наушники. У нас немного времени. Маленький самолет несется по взлетной полосе, пока Чимин, задыхаясь от счастья, ловит бабочек, стрекозок, мурашек и, не имея возможности сдержаться, кричит изо всех сил, во всю силу легких: – Лечу, я наконец-то лечу, Юнги-и-и-и!   – Мы летим, – самолет набирает нужную высоту, альфа включает автопилот. Смотрит на омегу, улыбаясь. – Радугу видел? – Видел. Огромная дуга над летным полем, над аэропортом. – А теперь посмотри вниз. Чимин смотрит. Полное удивления и восторга короткое «а-а-ах!» заполняет салон. Огромный круг, сплошное семицветное переливающееся, сияющее кольцо лежит на прозрачных, рваных облаках. – Мы выше радуги, Чимин. А с высоты она именно так выглядит. Чимин молчит, улыбается, глаза превращая в сияющие маленькие радуги. – Какая она необычная, хен! Какая красивая! – Ну, не красивее твоих глаз-радуг, омега. Чимин смеется: – Настоящее кольцо. – Именно, Чимина, в точку. А вот тут еще одно, – достает из кармана маленький футляр. – Открой. На белой бархатной подушке лежат два золотых колечка, на каждом из которых семь камушков, маленькие радуги. – Выйдите за меня, господин Пак. Чимин замирает на секунды, смеется: – Хен, мне показалось, или ты не спрашиваешь, а утверждаешь? Но даже если и так, я согласен! Конечно, согласен! Двое надевают кольца на безымянные пальцы друг другу, губами губ касаются. А когда смотрят вниз, круг радуги едва-едва виден уже. Но радуги блестят на пальцах. И те, кто ушел в Небо, берегут оставшихся на Земле. Чтобы двое жили долго и счастливо. Как в сказке. Даже если сама жизнь не всегда будет похожа на сказку. Как в жизни.