KARATE

Когда Хольт опять опрокидывает его на лопатки, этого не происходит. Сергей не чувствует ничего подобного, хотя в крови бурлит ярость, 46/54 смешанная с адреналином, руки сжимаются в кулаки и — лихорадит желанием попробовать это ещё, потому что — Сергей закусывает губу, предвкушая, — оно повторится снова. Хольт снисходительно смотрит на то, как Разумовский откидывает отросшие волосы (не причёсывался нормально уже неделю, да и чёрт с ним, а не хотят ли они ему отс...), позволяя пренебрежительной усмешке зацепить губы. Ещё посмотрим, кто кого. У Хольта преимущество, конечно, у него годы тренировок и большая дыра вместо позвоночника, в котором сейчас энергия хлещет, как на огромной станции с высокими клубящимися трубами, полыхающими концентратом сильных, чистых эмоций. У Серёжи — дыра вместо сердца. И если кто и может противостоять этому огромному чувству, которое орёт на всех уровнях восприятия, так это он. "Бесчувственная мразь, — сказал Олег". Прохрипел, как только открыл глаза, а потом собрал вещи и... просто ушёл. Впервые... просто... ушёл, и не оставил ни номера, ни записки... Нога взметается в воздух, прямо к печёнкам Хольта, захват, блок, твою ма-а-ать... Ни своего сердца. А на месте серёжиного со времён смерти родителей его, кажется, и не было. Не было до того, как Олег заполнил пустоту собой, не осталось и после. Свежее, сильное биение кровотока Серёжа не ощущал с тех пор, как погибло последнее из древних государств, когда разворачивались войны за справедливость и за поразительной красоты женщин и когда люди с богами пили вино на пиру Валтасара. — Ты слишком отвлечён, — тяжело дышит Хольт, хотя, по сути, не должен, Сергей ни на минуточку не поверит, что его хоть немножечко утомил. Разумовский слышит акцент, и это запускает что-то, но не то, по позвонкам, и это что-то манит, призывно распахивает объятия, это что-то разрушит его, как разрушает себя дрянная серая бабочка, сгорающая в огне. Огонь здесь — Сергей, и он вырвет эту правду зубами прямо из хольтовского горла, на котором так нежно подрагивает кадык и струятся крупные капли пота. Вот так бы передавить, оставить свой след, пометить, разрушить, а потом выбросить, как Сергей умеет. Август ван дер Хольт заслуживает быть сломанным, как будто и так слишком долго сопротивлялся, как будто капитуляция – то, чего он отчаянно хочет и чего не может себе позволить. Колени подкашиваются от очередного удара, и Сергей неизящно бахается на спину. Хольт тянется в каком-то иррациональном порыве защитить, помочь, но мы это уже проходили, это уже раскатало и разочаровало, как и всё, что в этой жизни существует. А Сергей тянет его на дно, к себе, как тот самый краб, не дающий другому вылезти за пределы холодного, склизского ведра, резко дёргает, заставляя упасть на себя. И наконец-то чувствует это. Разряд тока, пробегающий по телу, потому что Хольт смущён и разгорячён, а Сергей под ним в таком экстазе, что вряд ли замечает своё собственное сбившееся дыхание и внезапно подскочившее то, что на месте сердца. — М-мне понравилось, — просыпается внутри что-то хрупкое и ранимое, что заикается и верит в то, что жестокий мир когда-то ему улыбнётся. — Тогда повторим? Мир улыбается. Встаёт, протягивает ему ладонь и рывком прижимает к себе, оставляя Серёжу нахмурить брови и куснуть губу, искренне и даже как-то по-детски не понимая, что же так сладко-больно ударяет внутри грудной клетки. Повторим.