Алая вышивка и белое кружево

В 1840 году, в одном уездном городке в тихой губернии, что располагался в такой дали и глуши и отличался столь малыми своими размерами, что не был нанесен почти ни на одну карт и звался скорее деревней, нежели исконным своим названием, произошло… а ничего особенного и не произошло. Деревушка эта была мала и тиха, и размеренного, почти сонного течения ее жизни за последние годы не нарушало ничего. Не затронули его ни восстания, ни реформы, ни любые другие общественные беспорядки, долгое время предававшиеся широкой огласке в высшем обществе и прочих кругах разной узости и ширины. Важным событием здесь считалось, например, падение березы за несколько верст от города или поеденный червем урожай. В перечень этот не входили приезды гостей или новых жильцов из других городов, потому что ничего подобного попросту никогда не случалось. Жизнь текла здесь спокойно, размеренно и сонно. Людям ничего другого не надо было, потому что иного уклада жизни они и не знали. Почти все жители рождались и умирали под одной и той же крышей в окружении одних и тех же слуг, оставляя после себя лишь недолгую память, что вскоре из чужих голов должны были вытеснить повседневные заботы, и детей, которым суждено было повторить этот жизненный цикл. Так что прибытие в Огнёвку, как эта деревушка звалась, одной небезызвестной четы Достоевских, о которой и пойдет рассказ, на пороге зимы 1835 года, стало событием поистине невероятным. Люди выбегали из домов, кто в чем был, щурились на солнце, прикладывали руки козырьками ко лбам и провожали взглядами большой черный экипаж, запряженный тройкой рыжих лошадей. Дробный стук подков по неверной наледи на разбитой дороге разносился далеко по окрестностям, и вскоре уже весь город знал о том, что приехали знатные господа. Что делало все происходящее еще более непонятным: чего ради понадобилось богатым дворянам ехать в такую глушь? Неужто заблудились? Один добросердечный крестьянин даже подбежал к карете, предложил свою помощь, в ответ на что из окошка выглянула изящная женская рука с темным перстнем на пальце, а вслед раздался мягкий смех. Оказалось, что никто не терял дороги, и что с этого дня Достоевские – их соседи. Семья поселилась в усадьбе на самом краю городка – своем родовом имении, старом и древнем, но по-прежнему красивом. Раньше они приезжали сюда на лето, но это было так давно, что в Огнёвке уже никто и не помнил знатных господ. Теперь же они решили обосноваться в поместье навсегда. Величественное и белокаменное, с устремленными в небо шпилями мезонинов и стройными рядами колонн, оно было со всех сторон окружено бескрайнейстеной густого елового леса. Местные так его и прозвали – Ельник. Обитателями усадьбы стали Михаил Андреевич и Мария Федоровна Достоевские, он – потомственный дворянин, она – купеческая дочка, выданная замуж по расчету, но после десяти лет замужества питавшая к своему супругу если не любовь, то дружбу и уважение честные и искренние, и их единственный сын, Федор. В тот год ему миновало тринадцать лет. Мальчик рос любознательным и способным, но чересчур болезненным. Именно из-за этой его слабости здоровья семья Достоевских и переехала из столицы в отдаленную деревушку, поближе к природе и подальше от городской суеты, пыли, грязи, ветров и холодных дождей, в надежде, что прогулки на свежем чистом воздухе если не излечат их сына, то хотя бы поспособствуют этому. Ввиду слабого здоровья детство и почти вся юность Федора прошла в стенах комнат семейного петербургского поместья, и жизни за их пределами он толком не знал. В лицее тоже не учился; на дом к нему всегда приглашали гувернера. Маленьким он легко простужался от одного только дуновения холодного ветра из приоткрытого окна, отчего всей прислуге было строго наказано следить за тем, чтобы во всем доме исправно топились камины, а окна были плотно закрыты; а став чуть постарше, начал вдобавок мучатся от кошмаров. Бывало, подскочит ночью в кровати, схватит дремлющую у постели няню за рукав платья и прошепчет дрожащими губами: – О, няня, Боже мой! Там, в углу – призрак! Няня спросонья еще больше перепугается, но возьмет свечу, подойдет к углу, раздвинет шторы и даст юному барину убедиться, что ему все это привиделось. После этого Федя не мог заснуть до самого рассвета, и поутру поднимался с постели совершенно больной и измученный. Фарфоровая, точно кукольная бледность лица и синие тени под глазами вскоре стали сопровождать постоянно, наложив на молодой и красивый лик юноши печать болезни и смерти. Множество раз его обследовал врач их семьи, и раз за разом говорил: – У молодого господина слабые легкие, да неверное сердце. – А на тревожные расспросы матушки, как же ее Феденьку лечить, качал головой. «Такое не лечат», повторял он, и, собрав инструменты в своей клетчатый саквояж на застежке, уходил. Федина мама после таких приемов потом долго плакала, хоть и старалась скрыть это от сына, а няня, поджав губы, ходила по дому и причитала, а потом останавливалась на мгновение и быстро совала подопечному леденец. Так продолжалось до тех пор, пока отец однажды не додумался сменить доктора. Новый врач пришел, осмотрел Федора, и, украдкой улыбнувшись в усы при виде напуганного лица барыни, поспешил их всех успокоить: – Господа, случай достаточно редкий-с, но ничего страшного в нем нет-с. Юноша весьма хрупок, да-с, однако danger de mort исключается совершенно-с! За подопечным необходим чуткий уход и забота-с, желательно – свежий воздух и поменьше нагрузок-с, и в то же время закалять организм надо-с, да, надо-с... Вам бы в деревню… вот это для больного было бы замечательно-с. Тогда на дворе стоял ноябрь, и Федору на днях как раз исполнилось тринадцать лет. Почти сразу же после дня именин в его состоянии начались ухудшения: мальчика без конца лихорадило, по беспокойным ночам его посещали страшные болезненные видения; случались даже припадки. Он совсем не притрагивался к еде: няня каждый раз возвращалась из детской с нетронутым завтраком или обедом. Видя все это, хозяин и принял решение найти нового врача; но и его рекомендациям поначалу не поверил. Какой же хоть мало-мальски образованный человек был способен увидеть в Федином состоянии совершенно исключенную danger de mort?.. Эта зима в Петербурге как раз выдалась жутко холодной; дворяне не покидали своих усадеб даже для посещения самых важных приемов и нанесения неотложных визитов, потому что все приемы и визиты были отменены, а нищие и бедняки замерзали насмерть прямо на улицах. Федор практически не покидал не то что своей комнаты, но и даже не вылезал из постели, и вянул на глазах у слуг и родителей. Мария Федоровна вся извелась, и сама ходила ни жива ни мертва; Михаил Андреевич тоже беспокоился о здоровье сына гораздо сильнее, чем предпочитал выказывать. В итоге было решено последовать совету доктора и перебраться в деревню, ту самую, которая на самом деле была городом Огнёвкой, и где располагалось их старинное родовое имение. Федя был там однажды, еще малым ребенком, и, на удивление, помнил тот год, и потому ужасно обрадовался, когда няня передала ему эту новость. Тем же декабрем они собрались и поехали в Огнёвку. Поместье осталось на попечение управляющего и еще нескольких добросовестных слуг. Покидали Петербург без особых сожалений: Мария Федоровна и няня были рады, что Федя в скором времени должен был пойти на поправку, сам мальчик тоже находился в предвкушении чего-то приятного, ведь все, что угодно, было бы лучше хмурой неприветливой столицы; к тому же в его памяти были живы и теплились яркими огоньками те дни, что он маленьким провел в деревенской усадьбе. То было лето 18... года, необычайно теплое, свежее и солнечное. На обычно тихого и вялого Федю погода подействовала, точно глоток родниковой воды, и он бегал и резвился в саду, среди деревьев и розовых кустов, не обращая внимания на выложенные камнем дорожки и ограждения. Так его однажды и поймал садовник, тощий усатый старичок, пока мальчик, поднявшись на цыпочки, пытался сорвать большую белую розу с куста. – Так-так, молодой господин, – протянул он, заставив Федю прирасти от испуга к земле. – Чем это мы тут занимаемся? Мальчик повернулся к нему лицом и показал свои исколотые в кровь тонкие белые пальчики. – Я хотел принести этот красивый цветок матушке, – пробормотал он. Садовник долго смотрел на него, потом наконец вздохнул и отрезал бутон длинными садовыми ножницами. С этого дня они стали друзьями. В то лето Федя свел знакомство и с другими обитателями поместья: с гнездившимися среди еловых веток птицами, злым с виду, но на самом деле добрейшим в мире сторожевым псом и хитрым рыжим котом, что приобрел привычку виться вокруг Фединых ног с самым жалобным выражением в глазах и таким образом выманивать у него корочки ветчины с завтрака. Подружился он со слугами: услужливым и загадочным управляющим Иваном и улыбчивым добросердечным поваром Сашей. Называться Александром он наотрез отказывался. «Интересно, вспомнят ли они меня?», думал Федор, завернувшись в подбитый мехом плащ и прижавшись щекой к прохладному стеклу экипажа. Мимо проплывали укрытые снегом поля, заснеженные дороги и темные леса. Небо было скучным и серым, скоро должен был повалить снег. «Узнают ли теперь? Хотя я, наверное, не так уж изменился. Просто подрос немного...» В поместье его поначалу действительно не узнали. Управляющий, Иван Гончаров, встретил господ с подобающей любезностью: их прибытие не стало для него сюрпризом, ведь еще за несколько недель Михаил Андреевич написал письмо с известиями и послал его в Огнёвку. И лишь спустя долгую минуту внимательного изучения лиц новоприбывших Иван воскликнул в непритворном удивлении: – Ох, молодой господин! Изможденное лицо юного Достоевского озарилось искренней улыбкой. – Я вас тоже очень рад видеть, Иван. Надеюсь, вы с Сашей меня не забыли? – Да где уж нам, – пробормотал управляющий, расчувствовавшись и пытаясь совладать с собой. – Каждый день о вас вспоминали. Делать-то здесь, в глуши, толком и нечего… Федору очень хотелось по-детски заключить его в объятия, но правила приличия не позволяли. Так что он ограничился еще одной широкой улыбкой и кивком, и прямо там же, у самого входа, повалился в обморок на пыльный ковер. Мгновенно поднялась ужасная суматоха, и Гончаров вызвался отнести юного барина в его спальню, где все уже было готово к их приезду, подметено, постелено и убрано. После этого Федор пробыл в постели больше двух недель, чрезвычайно радуясь навещающих его родителям, няне, управляющему, слугам, приносившим ему обед, или даже пасмурному бородатому доктору. Сама обстановка памятных с детства стен пробуждала в нем радостность и какую-то особую живость, ни следа от которой не было в Петербурге. Может, даже сам деревенский воздух влиял на него благотворно; в отличие от влажного городского, он был более сухим и ощущался чуть мягче и теплее. А морозная свежесть утра, отдававшая терпкостью хвои – прямо под окнами спальни Федора высились огромные ели – бодрила его лучше всяких прописываемых уездным врачом лекарств. Так или иначе, супругам Достоевским ни на минуту не пришлось пожалеть о своем решении. Федор расцвел прямо у них на глазах; стороннему наблюдателю, конечно, подобное заявление могло показаться странным и опрометчивым, ведь выглядел юноша по-прежнему не лучшим образом: мертвенная бледность никуда не ушла, как и глубоко пролегшие тени под темными, лихорадочно блестящими глазами; алые губы вечно были искусаны и кровоточили, а пальцы и конечности отличались ужасной худобой, точно кости скелета были обтянуты лишь тонким слоем бледной кожи, сквозь которую просвечивала голубизна вен и выступающие сухожилия. Однако для тех, кто знал о его недомоганиях, это не имело значения. Главным было то, что вместе с телом ожила и душа, и натура истинного творца, что столь долго искала выхода и выражения в творчестве, к которому у Федора с детства лежало и сердце и душа, наконец себя проявила. Пускай он и был порой апатичен и вял, живости ума юному гению было не занимать. Читать, писать и считать он выучился еще с малых лет, хорошо знал по-французски, причем благодаря не столько гувернеру, которого больше интересовала молоденькая служанка, приходившая во время из занятий в комнату Федора, чтобы поменять свечи, сколько недюжинной любознательности и почти болезненной необходимости получать новые знания. Няня часто шутила, что юный господин предпочитает питаться буквами и цифрами, а не хлебом и мясом. Впрочем, в этой шутке доля правды заключалась даже больше, чем в каких-либо других. Но, несмотря на способности к точным наукам и недюжинные успехи в их области, душа его лежала к писательству. С самого детства Федя обожал истории: любые, рассказывала их няня или матушка, вычитывал он их на страницах красивых дорогих книжек со сказками или придумывал сам. Со временем особенно полюбившиеся ему рассказы, на которые было потрачено больше всего сил, времени и фантазии, он стал записывать на бумаге. Поначалу это были небольшие очерки и записки, где кратко описывался сюжет и основной смысл, но очень скоро они переросли в масштабные и полноценные сочинения. Гувернеру, этому напыщенному французишке, что за всю свою жизнь прочитал от силы пару страниц в столичной газетенке, как-то раз попался на глаза один листок, которые, как Федор не старался прятать, все же выскальзывали из книг и выглядывали из приоткрытых ящиков, и он не замедлил высказать свое уничижительное мнение по поводу «этих жалких бумагомарательных потуг». Няня же, прочитав одну из историй, серьезно заявила, что перед ним большое будущее, полное признания в писательских кругах и огромных возможностей. Федору не нужны были признание и возможности. Он даже не думал об этом: просто делал то, что ему нравилось. Но с возрастом юный писатель все сильнее ощущал свою потребность в том, чтобы быть услышанным и принятым. Его творчество было своеобразным криком в пустоту; криком о близком или далеком, наболевшем и волнующем, тревожащем и дарящем спокойствие. Некому ему было больше вверить свои секреты, свою тайную боль и свое тихое счастье. Няня была слишком старомодна, в глазах родителей он всегда оставался ребенком, больным и хрупким, а его дружба с прислугой была иного свойства. Бумага стала его верным другом и надежным товарищем, молчаливым и понимающим. В чертах своих героев он выражал свои собственные черты: дурные и стыдные дарил отрицательным персонажам, а светлые и приглядные – положительным. Им в конце воздавалось за верность и честность, а другие получали по счетам за свои грехи. Как, по твердому убеждению Федора, происходило и в жизни. Отчасти в этом на него повлиял один человек, с которым он свел знакомство почти сразу после того, как они обосновались в деревне. Почти все в Огнёвке были прихожанами небольшой церквушки, что отстояла в небольшом отдалении от городка на высоком холме, со всех сторон окруженная лесом и с одной – протекающей мимо деревни речкой. Супруги Достоевские никогда не были особенно набожными людьми, но пару раз после приезда сходили на утреннюю проповедь, дабы стать ближе к горожанам и дать понять, что они не почитают себя выше их и ни на кого не смотрят свысока. Однако Федор с самого первого посещения церкви всем сердцем прикипел к ее сводам и священнику-настоятелю. В его душе отозвалось каждое произнесенное им слово, отозвалось настоящей музыкой, смесью благоговения, надежды и трепета. С того дня он не пропускал ни одной утренней мессы, и всегда внимал словам Священного писания с таким сосредоточением мысли и восхищением, какого никогда доселе не испытывал даже во время учебы. Только, пожалуй, когда писал свои произведения. Отец-священник приметил болезненного вида мальчика, что раз за разом приходил, невзирая на погоду и свое явно неважное самочувствие, занимал скамью в первом ряду и слушал проповеди с редко встречаемым и истинно лестным ему вниманием. Однажды священник заговорил с ним после воскресной службы, и Федя, никак не ожидавший, что ему будет оказана подобная честь, едва не споткнулся на скользких от дождя ступенях, где они стояли. Священник протянул руки из-под длинной черной сутаны и придержал мальчика за плечо. – Федор, верно? Этот вопрос был задан лишь для того, чтобы завязать разговор. Отец Петр знал по имени каждого прихожанина церкви. Федя ответил, поначалу смущаясь; но быстро они разговорились, как старые приятели: священник спросил его о Боге, о семье, о его здоровье и о родителях. Достоевский с чистой душой признался, что до этого ни разу не бывал в церкви. Его родители, в отличие от остальной части дворянского общества, не считали православное воспитание необходимым, и учился молитвам лишь от набожной няни, которая зажигала свечку перед образом в углу гостиной и крестила его перед сном. Но и ей толком не удалось объяснить маленькому мечтательному ребенку, кто такой Бог и кто такой его сын Христос-спаситель. В воображении Феди они долго оставались неясными образами, слишком далекими и чистыми, чтобы сопровождать повседневную людскую жизнь. Отец Петр не осудил его за это, а лишь с радушной улыбкой, затронувшей морщинистые уголки глаз, пригласил почаще посещать проповеди и иногда заходить просто так, если захочется, помолиться, исповедоваться, или просто побеседовать. Федору с его здоровьем и без того было тяжело ежедневно добираться до церкви через лес и крутые холмы, но он, не медля ни минуты, согласно кивнул. С той поры Федор с батюшкой стали добрыми друзьями. Священное писание и причастие к деревенской церкви повлияли на мальчика, а вслед за тем и на юношу. Восхищаясь великими деяниями святых и апостолов, он старался походить на них: быть таким же сильным, терпеливым и оставаться верным Господу, несмотря ни на что. Он любил Иисуса Христа, как только можно было любить того, кого никогда не видел, но присутствие которого ощущал в себе самом, в каждом уголке души и мира, освещенного тихим божественными сиянием; и старался так же нести людям добро и благодать. Но, в отличие от некоторых верующих, не имел никакого желания эту веру проповедовать. Ему было достаточно самому хранить и теплить ее в сердце, чтобы она сияла и разгоралась лишь сильней, точно огонек свечи перед образом, что был теперь повешен у него в покоях, в уголке над кроватью. Однажды весной, когда с холмов и полей сошли снега, наполнив реку, а после еще и начались весенние ливни и шли, не прекращая, почти целую неделю, церковь, располагавшуюся почти на самом берегу реки, затопило. Целый месяц в долину было не спуститься. Когда же вода отошла и в церковь наконец смогли наведаться священнослужители и несколько прихожан, то оказалось, что, хоть большую часть образов и удалось спасти, половодье нанесло большой урон храму и снаружи, и внутри. Пострадали ковры, разбухшие и потрескавшиеся от воды скамьи, иконостас и большое деревянное распятие у самого алтаря. Весь двор был залит водой; растения в клумбах загнили и исчахли, покрылись плесенью стволы елей и потемнел белоснежный камень, которым были отделаны стены снаружи. Священнослужители ужасно сокрушались, тщетно пытаясь вновь облагородить обитель Божью и вернуть ей прежний вид; от отчаяния выставили во дворе ящик для сбора пожертвований. У верных прихожан внезапно оказалось в кармане лишь по паре копеек, зато целый вагон сожалений и пожеланий поскорее привести дела в порядок. В тот же день, уже под вечер, к церкви явился закутанный в длинное черное пальто юноша, который нес в руках что-то большое и, по видимости, тяжелое, как можно было судить по его напряженной хрупкой фигуре. Не останавливаясь во дворе, прошагал через притвор, и, остановившись перед отцом Петром, вручил ему большую шкатулку, дрожа от ужасной усталости и волнуясь, но ни на мгновение не сомневаясь. В один день большая часть расходов на ремонт покрылась с лихвой. После этого Федор и все семейство Достоевских стал еще более уважаемым и привечаемым членом паствы. Святой отец не уставал благословлять его и его семью, благодаря которой, как ему казалось, и были собраны пожертвованные его прихожанином средства; Федор лишь скромно и кротко принимал благодарность. Он истинно верил в то, что добрые дела не нуждаются в огласке, а потому никогда не говорил священнику, что эта шкатулка была копилкой, а все деньги в ней были из его собственных сбережений. Когда-то давно Федор лелеял мечту накопить своих денег, не заимствуя наследственных и родительских, чтобы отправить в столичное издательство свою книгу. Но потом, в тот холодный мартовский день, услышав о произошедшей трагедии, он, не колеблясь ни минуты, схватил шкатулку и ринулся в долину, через талые мокрые сугробы и заводи раскисшей травы. Спустя всего пару шагов он промочил ноги в весенних сапогах, спустя еще несколько – закашлялся и затрясся от холода. Но продолжил идти, пока хриплое неверное дыхание вырывалось изо рта облачками пара, все чаще и все труднее. На следующий день Федя слег в постель. Няня и слуги хлопотали вокруг него, пока он, задыхаясь от жара, ясно видел среди их расплывающихся силуэтов только позолоченную икону и Иисуса на ней, с сияющим ореолом над головой и большими печальными глазами, которые, казалось, были обращены прямо ему в душу. В горячечном бреду прочтя в них пронзительную благодарность, Федор длинно, со стоном выдохнул и провалился в сон. С тех пор прошло больше трех лет. Однако не поблекла память отца Петра, как не ослабла и любовь Федора. Каждую ночь он молился, опустившись на колени перед образом в своей комнате, с такой пламенной верой и искренностью в ноющем сердце, как молятся лишь старушки да маленькие дети, толком не понимающие смысла. И огонек свечки дрожал в темных глазах. Одинокая и чувствительная душа его искала выхода переполнявшей ее любви, чуткой, нежной, острой и ранимой, такой, что не обратишь на друзей или родителей. Та была иного свойства, спокойная и теплая, и в ее лучах купались все домашние, как их часто называл про себя сам Федор, невзирая на то, что в дворянском обществе не приличествовало стирать границы между барином и слугой. Для него все они – и матушка, и отец, и няня, и Ваня Гончаров, и повар Сашка, и садовник – все они были одной большой семьей, сплоченные годами и тихими вечерами. А по ночам он давал выход иным чувствам, тревожным и странным. Грудь теснила неведомая боль, острая и в то же время мягкая, а сердце его полнилось какой-то пронзительной печалью, словно томилось по чему-то, но Федя не знал, по чему. Тогда он и обращал смятение в уверенность, что у него есть, где найти опору и силу. Во что он верил и чему предпочитал доверять вместо болезных сомнений. – Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного, – шептал он, склонясь перед образом, и тихая одинокая слеза стекала по его щеке.