Сказание о голоде, Кийохимэ и змее

— Ой-ей, девушка, куда идёте в ночь самую? — Добрый вечер, бабушка, благодарю. Я иду к дому в другую деревню. Девушка поклонилась глубоко и застыла на мгновение, прежде чем выпрямиться, но всё так же держа голову чуть опущенной. Рукава пышно легли поверх оби, закрыв окончательно фигуру. Старуха цокнула. — Кто же ходит в одиночку в лес, барышня? Или муж прогнал? — она щёлкнула челюстью и прикрикнула, — а раз так, значит, было за что, а?! Девушка потупила глаза долу. — Простите, бабушка. — Чего ты спокойная такая, уж ли на смерть отправляешься? — Послышался скрежет ногтей о старое дерево: хижина стояла здесь больше столетия. — Или прячешь, что украла? Нечестивица, признавайся! Подул сильный ветер, и полы кимоно всколыхнулись, открыв две поношенные окобо. Девушка опустила руки ниже, открыв живот. Старуха выпучилась, разинула пасть, схлопнула её: губы причмокнули раз, другой, пока беззубые дёсны жевали друг друга. Искусно завязанный оби не мог больше утаить округлой, полновесной ценности, и солнечные лучи оглаживали её, заставляя узорчатый шёлк переливаться цветом. Закат лился на небо, обагряя его, и темнота хватала каждый клочок этого рисунка, словно то были поцелуи её возлюбленного. Старуха сощурилась жалостливо. — Что, милонька, не хочешь бабушке рассказывать о позоре или всё ж о несчастной судьбе? — проговорила она с насмешливой лаской и пристукнула костяшками о гэнкан. — Эх, я ведь тоже когда-то жизнь могла дать человеку, да, видишь, — иссохшая рука обвела сначала свою хозяйку, затем пустоту хижины и наконец схватилась за шест, специально стоящий против входа и вбитый в землю меж камней, — и никак, и некому! Старуха поднялась. Оглядела ещё раз девушку с ног до головы и вдруг ухмыльнулась. — Чаешь если дойти до своих родных, то пережди ночь тут. А если ищешь зверя накормить, то прочь иди отсюда, убийца. — С этими словами она развернулась и пошла вглубь комнаток, потирая колени. Камешки на дороге темнели, и девушка вглядывалась в них, пока солнце не скрылось, оставив после себя лишь рубиновую крошку на горизонте. Воздух притих, едва касаясь травы. Послышался шорох, девушка вскинула голову — зазвенели кандзаси — и со вздохом отступила. Мимо неё неспешно и величественно ползла тяжёлая, толстая змея. Она на мгновение остановилась, зашипела тихо и молниеносно исчезла в траве. Девушка поспешила к хижине. Старуха уже зажгла ирори и сидела над пузатым котлом, пока огонь игрался с чайником. Девушка медленно опустилась напротив неё, с трудом поклонилась второй раз, придерживая живот, и произнесла: — Моё имя Кийохимэ, бабушка. Спасибо, что приютили меня в эту ночь. Длинные ресницы прятали ту малость, которую Кийохимэ давала векам открыть. Старуха вновь цокнула языком и сняла чайник с огня. — Зови меня как звала, девочка. — Она хрюкнула, наливая жидкость в потрескавшуюся, но ещё сохранившую цвет кружку. Вдруг засмеялась хрипло. — А что же я это, а? — Костлявые пальцы коснулись гладкой кожи, и кружка оказалась зажата меж тканей. — Ты уже не девочка, невинностью больше не пахнешь. Беззубая улыбка влажно сверкала, и лицо заострилось, исчерченное тенями. Кийохимэ покорно опустила лицо и отпила чай. — Очень вкусно, бабушка, — сказала она вполголоса и сделала ещё глоток. — Вы правы. Старуха расхохоталась. Она била себя по колену, ветхое кимоно задралось, оголив сморщенную загорелую кожу, и всё тело её сотрясалось. — Хорошая! — крикнула она. — Хорошая тушка у тебя, сладкая! Кийохимэ словно сжалась, уменьшилась под жадным взглядом, но старуха не прекращала неистовствовать. — Не хочешь говорить, а жаль, жаль! — Голос её исказился. — Я люблю истории, слушаю долго и жалею тех, кто мне их рассказывает, я добрая бабушка, — она захихикала сипло и низко, и два звука эти будто исходили не из одного рта, — а ты своенравная. Брыкливых упрямиц мужчины любят, да ведь? Кийохимэ зажмурилась. Сознание кружилось, телом овладела странная дрожь, и страх бился в груди, как вдруг её обожгло болью: старуха вцепилась в волосы и тащила вверх, а кипяток обнял руки красным, сжимая со всей мочи. Слёзы брызнули против воли — чашка покатилась в огонь — алые зрачки бесновались на тёмном лике, и седина вилась кольцами вверх — и Кийохимэ, вскрикнув, лишилась чувств. Шлепок раздался на миг позже, и нежная кожа порозовела. — А я не люблю, — раздалось шипящее бульканье из полусгнившего рта, и старуха отпустила волосы, крутя серебряные шпильки меж пальцев. Звякнули глухо кандзаси, локоны рассыпались. Старуха вытянула следом цветы и, бросив их в пламя, принялась за одежду. Когти царапали шёлк, но ткани ей было жалко: дорогая, вышитая — такая тоже изнашивалась до тряпья, но сохраняла красоту долго. Мелькнула полоска кожи: нагадзюбан был надет на голое тело, и старуха распахнула его, свистяще заулюлюкав. Белая кожа, натянутая на живот, казалась ещё тоньше в сумерках, а груди отяжелели от молока, и тонкие полосы резали цвет, придавая телу хрупкой изящности. Старуха сглотнула грязную слюну и дёрнула сасоёке — они порвались. Она раздвинула бессильные ноги, согнула одну, чтобы не попортить вкус икры преждевременным костром, и просунула палец внутрь лона, шаря в поисках отверстия к плоду. И нашла. Уродливое тело задёргалось: ребёнок должен был родиться через неделю, и мясо уже выросло, но ещё не отвердело. От когтя вниз текла смазка, и старуха облизала всю кисть, хихикая: Кийохимэ изумительно умело доставляла удовольствие. Порыв ветра ухнул по двери, и бумага хрустнула. Старуха враждебно воззрилась в проход, но ночь была безразлична. Кийохимэ едва слышно вздохнула, когда рука вновь легла меж её ног, впиваясь, и тут же будто с сожалением отстранившись. Старуха вернулась быстро и начала точить нож. Лезвие ловило рыжие языки, отражало их, и те, красуясь, с наслаждением вгрызались в новые поленья. Тишину нарушали лишь скрежет железа и шорохи за стенами. Скоро работа была закончена. Старуха захрюкала, поднимаясь: — Нетерпеливо… Мне не теперится, малышка, попробовать тебя. Она прикоснулась остриём к напряжённому соску, и белёсая капля крови выступила на тёмном ореоле. Гниль капнула на живот. Пальцы снова проникли внутрь, скользнули легко, приблизившись когтями к самому чреву. Упёрлись. Старуха медленно занесла руку, и линия ножа застыла, готовая взглянуть в утробу матери. Старуха зашептала. Свист разрезал воздух и достиг цели внезапно. Кровь полилась по животу, потекла на пол, ища выхода через половицы, заплясали тени по углам, прохлада запахла смертью, и гной расплёскивался по сторонам, пока старуха выла, стараясь вытащить нож и ломано корчась в агонии. Он вошёл по рукоять, и та торчала из глазницы, а волосы запутались вкруг острия, пытаясь вытолкнуть его. Змея шипела, и с её жала капал на Кийохимэ яд, смывая грязную кровь. Чешуйчатое тело росло. Старуха безумно завопила, прыгнула вперёд, вцепилась в длинный язык — клыки вонзились в мясо — и послышался хруст. Змея плавно двинула челюсти — кости раздробились на мелкие кусочки. Нож неприятно щекотал нёбо. Она подняла голову, недовольно упёрлась мордой в потолок и сглотнула. Они-баба была горькой и склизкой на вкус, в отличие от людей. Замутило. Змея закрутилась на месте, свивая кольцо за кольцом, пока наконец к горлу не подкатила тошнота: кости, обёрнутые в лохмотья, стукнулись об пол. Змея сплюнула на труп и провела ногтем по зубам, но застрявших клочков мяса не обнаружила. Повернулась к Кийохимэ. Подошла ближе и села, хмурясь. Принюхалась. Мальчик был жив, а значит, вынимать плод не было нужды. А вот Кийохимэ ещё не отошла от отравы. Змея осмотрела её испачканное безнадёжно кимоно, задумавшись, не помешает ли помада яду, но сразу усмехнулась своей мысли. Закинув волосы за спину и разматывая оби, она наклонилась к Кийохимэ и поцеловала её. Губы были сладкие.