Доброй ночи

Я — Жан Моро. Мое место в Эверморе. Я — Моро. Я принадлежу семье Морияма. Я вытерплю. Мысли отзывались в голове Жана с глухим стуком, сейчас он явно увлечен чем-то другим, потому что в голове простирался только туман. Сказать, где он, сложно. Опознать свои конечности тоже. Голова настолько кружится, что рябит в глазах, а к горлу начинает подходить тошнота, но это не заботило Жана, уже привык. Ведь другого он не заслуживает. Он — Моро. Пол, на котором он лежит, окрашен в белый. Больше ничего нельзя разглядеть из-за ослепительного света. Хочется закрыть глаза, ведь единственное, что видел Жан с момента попадания в Гнездо — черный. Бесконечное количество черного, которое красит только оттенок крови. Но сейчас все было не так. Он ощутил невесомое прикосновение к своему плечу, и непроизвольно дрогнул, вскочив на ноги. Перед ним стоит Рене, словно ангел, сошедший с небес. Жан попробовал прикоснуться к ней, но она недосягаема. По крайней мере для такого, как Жан. Она что-то хотела сказать, но разобрать голос, который эхом отскакивает от неизвестного пространства, невозможно. Он огляделся, в поиске ориентиров, которые подскажут ему, где он вообще находится? Господи, неужели он умер? Но зря он позволил себя обмануть. Губы «Рене» искривились в непонятной, незнакомой усмешке, а ее глаза почти выпадали из орбит. Крови. Много. Его руки вдруг стали липкими, грязными и красными. Необъятная ширина места вдруг испарилась, и перед ним стоял Рико. Мозг Жана немедленно превратился в одну неизгладимую, следующую за ним по пятам с четырнадцати лет: «опять». Но это было не разочарование в… своей судьбе? Хотя это глупо. Судьба — знатная сука, если она существует. Это было разочарование в себе. В том, что он знал, из чего сделан. Это только мясо с кровью. А кости его были непростительно хрупкими, чтобы заикаться о них. Точнее Рико не стоял. Он замахивался. Хотел ли Жан знать, чем? Возможно, нет. Слишком много вариантов, и его, кажется, сейчас стошнит. Он уже был в лежачем положении, принимая все удары тяжелой клюшкой, которые наносил ею Рико. Больно, но не невыносимо. Так всегда было, потому что он — Моро. Для этого он и сделан, терпеть. К горлу тугим комом подбиралась тошнота, которую контролировать было все тяжелее и тяжелее. Чтобы отвлечься от этого мерзкого ощущения, он неясно что-то бормотал себе под нос. Бормотал то, чего уже не забыть, что было написано кровью в его сознании (Жан не пытался ее стереть уже давно). Я — Моро. Я — ворон. Мое место в Эверморе. Я — Моро. Я — ворон. Мое место в Эверморе. Я — Моро. Я — ворон. Мое место в — — Эй! — судя по всему, Рико собирается его наказать за то, что Жан не мог смотреть в его глаза. Преодолев себя, как он это делал всю жизнь, Жан посмотрел на источник звука. Было… страшно. Просто страшно. Как будто бы это не то место, где он должен находиться. Смешно. Лицо Рико все больше деформировалось в непонятную кучу мышц, мяса, крови, костей,— Но перед ним был не Рико. Это… Джереми Нокс? Какого черта он здесь забыл? Джереми — капитан троянцев, команды, которая отличалась самыми спортивным поведением. Точно, Жан же всегда хохотал с этого, потому что они просто уничтожали этим всю суть экси. Настоящий экси существует только в Гнезде. Это неизменно. Прекратив глупую игру в гляделки, которую решил организовать капитан троянцев, Жан резко проморгался, пытаясь избегать то, насколько его глаза болят. Но внезапно все стало каким-то непонятным. Слишком реальным, чтобы быть сном, и слишком мягким, чтобы быть реальностью. Теперь Жан действительно мог потрогать пол, на котором он лежит. Не обращая на дрожь в пальцах, он попытался встать, но безуспешно, он только с глухим стуком упал обратно. Странно то, что несмотря на недавнее избиение, он не почувствовал должного количества боли, которое должно было прострелить его тело. Связывая воедино части цепочки, когда он смотрел в лицо Джереми Ноксу, имевшее слишком твердое выражение, до него внезапно дошло. Это было, как… «А. Ха, вот же блять.», чуть позже оно стало просто как «блять». Он переводил свой взгляд то на руки, то в глаза Джереми. Внезапно вспомнив про недавнюю тошноту, он, ударяясь о стену раза два, поднялся на ноги достаточно стремительно для того, чтобы Джереми не смог его остановить, побежал в уборную. Его буквально вывернуло наизнанку. Если раньше хотя бы не было, чем блевать, поскольку у воронов рацион состоял из небольшого выбора блюд, то сейчас он явно жалел о том, что повелся на уговоры троянцев «нормально питаться». Что может быть нормального в сумасшедшем количестве калорий и жира, который они съедали ежедневно? Жан уже потихоньку начал уставать от тремора в его руках, потому что он сейчас как будто провалится в унитаз головой. Но было немного удивительно то, что у него уже была опора. Не нужно быть умным, чтобы догадаться, что Джереми решил помочь Жану выблевать остатки ужина. Спасибо ему, вроде. — Это лишнее, — обратился Жан к Джереми, но это выглядело больше нелепо, потому что его голос все еще дрожал и хрипел. Он не успел продолжить, потому что рвотные позывы возобновились, но он все же смог разобрать раздосадованное «Закройся» от Джереми. Может от этого у Джереми появится впечатление, что Жан его действительно услышал, но если бы мог, то Нокс бы здесь уже не стоял. Когда Жана более-менее отпустило, он поднялся на ноги, и, после того как смыл рвоту, посмотрел на Джереми, больше анализируя его, чем думая, что сказать. На лице Джереми практически не было жалости (но все-таки это «практически» печалило), больше смутного гнева и желания как-то помочь Жану. — Уйди, — вскинув руку, Моро предугадал, чтó Джереми собирается ему сказать, — Это лучшая помощь от тебя сейчас. — Почему? — последовал вопрос, хотя интонация не звучала удивленной. — Я хочу сделать что-то с этим, — Жан неопределенно помахал ладонями в области лица. Джереми молча принял это и удалился, оставив Жана в долгожданном одиночестве. Чуть не разбив зеркало от своего вида, Жан наскоро окатил свое лицо ледяной водой, и пошел в комнату. Он зарылся в свои волосы руками, слишком сильно тянув за них. Это должно было отвлечь от роя мыслей в голове, но на самом деле ритуал уже давно не помогает. Ощутив прикосновение к своей ладони, Жан повернулся. Сил на гнев не было, так что он позволил Джереми аккуратно, словно Жан из фарфора, убрать руки от головы. Это было как спусковой крючок. Жан снова плохо видел лицо Джереми, все плыло, а мыслей в голове становилось только больше. Как будто бы стены, которая их удерживала, больше нет. Вместе с количеством мыслей росло и количество их противоречий. На Жана просто навалилось все. Вина, преданность хозяину, Рико, смерть Рико, воспоминания о Рене, кровь на его теле, нестерпимая боль, чужие руки на его горле. Это все составляло торнадо вокруг его головы, прикоснуться лишь кончиком пальца к этому хаосу означало лишиться пальца насовсем. Его руки непроизвольно тянулись к глотке, оставляя кровавые следы от ногтей. Дыхание кто-то украл, поэтому Жан в непонятных движениях груди пытался вспомнить, как это делать, но к его рту прижалась рука Джереми, так что теперь Жан совсем не знал, откуда брать кислород. Он свирепо посмотрел на Джереми, задавая немой вопрос, но Джереми ответил простым: — Дыши через нос. Легко сказать, подумалось Жану, но он воспринял это как приказ, так что спустя несколько долгих минут он смог восстановить нормальный темп дыхания. Джереми убрал руку ото рта Жана, она была вся в слюнях, но ни одного, ни второго, это не заботило, так что Нокс поспешил ее вытереть об одежду, а вторую рукой поддерживал подбородок Жана, чтобы он не опускал взгляд вниз. Это не работало, потому что Жан ни на что не смотрел. Вообще. Спрашивать «Что случилось?» явно бесполезно, потому что все понятно и без слов. Джереми был благодарен за разрешение Жана помочь ему, поэтому Нокс пытался подобрать слова, но Жан его опередил: — Джереми, мне кажется, что я умираю. В Джереми тоже что-то умирало, когда он видел Жана таким. Сломленным, не спрятанным за стеной высокомерия и равнодушия. Это второй раз, когда Жан произнес имя Джереми, так что это заставило впасть его сначала в небольшой ступор, а потом он почувствовал, как внутри все скручивает. Внутри Джереми что-то завяло и расцвело, так что его глаза сделались немного влажными от непонятных чувств. Спустя некоторое время Джереми все же смог выдавить из себя настолько ровно, насколько он может: — Я знаю, — он с чувством заглядывал в глаза Жану, убирая прядь волос с его лица. Жан безмолвно проследил за этим. Нельзя сказать, что сейчас творилось в голове Моро, но его вот-вот скоро начнет тошнить, Джереми знает, — Я бы не хотел, чтобы ты умер, Жан. Ты доверяешь мне? — он прошептал. Джереми не знает точно, какая часть фразы заставила Жана вытащить свой взгляд из пустоты и в замешательстве уставиться на Джереми, но это сработало. Жан смазано кивнул, убирая от своего лица руку Джереми, и взял в свою. Он изучал ладонь так, будто это самая интересная вещь на свете, и иногда слишком больно ее выгибал. — Чем я могу тебе помочь? — Нокс надеялся, что это не спугнет Жана. — Ничем, — последовал стойкий ответ, который Джереми уже слышал однажды. Наверное, было глупо рассчитывать, что что-то изменилось, но… — наверное, ничем. Докажи, что ты рядом. «Потому что я не уверен, что ты — не плод моего воображения» — проглотил Жан, но Джереми это понял без слов. Единственное, что он сделал, это потянулся всем корпусом к Жану, и когда между их лицами расстояние стало не больше пары сантиметров, Джереми остановился. Как догадался Жан, он спрашивал разрешения. Никакой реакции не последовало, и Джереми принял это за «да». Он оставил невесомое прикосновение на сухих губах Жана, но не хотел отдаляться от него, так что, не почувствовав сопротивления, оставил их носы соприкасаться. Жан резко выдохнул, и, видимо ощутив приближение чего-то, прислонил их все еще сплетенные руки к щеке Джереми, и повторил поцелуй. Это не было грязно, пошло и не выражало ничего, кроме понимания и боязни ранить, сделать что-то не так. В этом можно было утонуть, и это исходило от обоих. Но Джереми почувствовал что-то мокрое, и, оторвав свою ладонь от лица, аккуратно прикоснулся к Жану. Это были слезы. В этот момент Жан углубил поцелуй, заставив их языки касаться друг друга, чтобы отвлечь Джереми от себя. Стоило признать, такой метод действительно работал, потому что в Джереми что-то заискрилось в этот момент, обдало жаром. Свою ладонь он только переместил ближе к скуле Жана, не захотев разрывать этот контакт снова. Отстранившись, Жан загнано дышал, и неизвестно от чего: истерики или кое-чего другого. В Джереми появилось только больше решимости отогнать свою тоску, так что на Жана он посмотрел, стараясь не проявлять много жалости или сочувствия, а больше расположения к Моро, готовность понять то, что он может сказать или сделать. Жан это ценил, поэтому позволил руке Джереми вытереть его слезы. Он слишком давно не видел своих слез, и не может сказать, рад ли тому, что они появились. Интересно, всегда ли Джереми будет заставлять Жана плакать? Они не произнесли ни слова. Уже начинало рассветать.