о глупых рыбах и умных людях

Когда крючок пронзил губу рыбы, Куникудзуши поймал на себе её бездушный взгляд. Взгляд существа, неспособного ни на что, даже находясь в ловушке, на волоске от смерти. Две рыбы, попавшие на крючок раньше, смогли вырваться и скрыться в холодных тёмных глубинах реки. Эта… не стала даже пытаться. Куникудзуши схватил свою первую добычу за хвост и кинул в ведро. Раздался всплеск. Слабое чувство гордости заставило коротко улыбнуться и молча продолжить дело, в надежде повторить успех. Он совершенствует навык быстро. Так же, как и многие другие. Должно быть, это отличает его от прочих людей. Но продолжить он не успел. Банку с наживой вытянули прямо из-под его руки. Длинные цепкие пальцы потянулись к суетливо копошащимся дождевым червям. Аякс вытащил первого попавшегося, тот извернулся в его пальцах — в последний раз в своей жизни — и тут же оказался безжалостно насаженным на острый крюк. Чтобы стать частью естественного процесса убийства одного живого существа другим. Тем, кто сильнее. Тем, у кого больше возможностей и навыков. — Теперь я, — Аякс закинул удочку в воду и принял положение поудобнее, опёршись спиной об удачно расположившийся на самом берегу пенёк, — покажу тебе, как надо. Куникудзуши недовольно поджал губы. Он уже понял, как надо. Ценой двух упущенных рыб, ценой выслушивания смешков и нескольких странных русских слов, из которых он понял лишь то, что сказаны они были снисходительно, с насмешкой. Он с трудом понимал, что приятного Аякс находит в длительном бездействии, проведении многих часов в ожидании того, что глупая рыба, наткнувшаяся на крючок, попадёт в ловушку умного человека. Каждый день пребывания в этом месте ему хотелось движения. По всему телу он почти физически ощущал зуд от очередного простаивания не месте, без каких-либо планов или перспектив. Как это было прежде. Где бы он ни оказывался, пути к развитию были перекрыты. Он попадал в окружение подобия людей, что по уровню своей глупости и безвольности не уступали рыбам — готовым довериться судьбе, заглотить наживку, приняв её за дар свыше, награду за свои многочисленные заслуги. Людей, что мнили себя великими. Значимой частью чего-то грандиозного. Считали, что могут распоряжаться чужими жизнями. Отдавали другим приказы, по сути, не представляя из себя почти ничего. Эти мысли увлекали Куникудзуши, подобно водовороту. Он погружался в них с головой, сам того не желая. Всё это было сродни сожалениям о прошлом. Как если бы он принял за трагедию то, что упустил тех рыб. Но скорбные мысли затягивают, как ничто другое. — Что ты там про крыс в погребе говорил? — голос звучал непринуждённо. Будто он начал этот разговор просто чтобы прервать тишину. Чтобы сказать хоть что-то. Хотя на деле он давно должен был привыкнуть к молчанию. Прохладный весенний ветер дул с другого берега Амура. Со стороны ставшего ненавистным Китая. — Травить. Куникудзуши произнёс грубое слово на чужеродном языке, глядя вдаль. Туда, откуда он прибыл почти девять месяцев назад. Момент идеально отпечатался в памяти: он, вымотанный долгой пешей дорогой, грязный и потный, позаимствовал чужую лодку и переправился на другое побережье Амура, гребя из последних сил. Там он и увидел человека, о котором ещё ничего не знал. Рыжеволосого, одетого в тусклую, сливающуюся с окружением, серо-коричневую форму всматривающегося вдаль внимательным взглядом. Тогда Куникудзуши понял — его лодку он увидел почти сразу и с тех пор не выпускал из виду. Куникудзуши хмыкнул себе под нос, вспомнив спектакль, разыгранный тогда. Когда он сошёл на берег, ноги еле держали его. Простая усталость после долгой дороги — от окрестностей Харбина к северу. Он чувствовал, как уходит почва из-под ног, как настойчиво голод колет живот. Как он слабеет. Он прекрасно понимал, что выглядит жалко. Вымотанный, облачённый в грязную, помятую одежду, окутанный приевшимся запахом пота. Не способный сказать и слова. В военное время появление перед вражеским солдатом в таком виде можно было приравнять к смерти. Но ведь война закончилась. Потому этот человек не на фронте. Охраняет границы, чтобы отлавливать таких же наивных беглецов, как Куникудзуши? И тогда Куникудзуши сделал вид, что ничего не помнит. Сыграл, должно быть, лучше любого актёра. Не зная из русского языка ничего, кроме пары простейших слов и выражений, показал жестами и движениями, что не имеет с собой ничего даже приблизительно похожего на документы. Даже вывернул карманы. И верно — он сам сжёг все бумаги, связывавшие его с родиной и свидетельствующие о том, что человек по имени Куникудзуши когда-либо существовал, когда советская армия подступала к окрестностям Харбина. Он бесчестно сбежал, пока сослуживцы и старшие по званию суетились в отчаянных попытках спасти и забрать с собой личные вещи, документы и отчёты. Пока они собирали вместе своих жён и детей, успокаивали их, твердили, что им не о чем переживать… Куникудзуши скрылся в одиночестве, которое было привычно всю жизнь. В прочем, он не думал, что кому-то есть до него дело. Сожаление и чувство вины всегда казались ему прерогативой глупцов, не понимающих законов военного времени. Так он считал тогда и считает до сих пор. Он никогда не имел представлений о героизме. Откуда им было взяться? Он привык бороться за себя. Не за кого-то другого, не за набор возвышенных абстрактных понятий.

***

Мать не подавала признаков жизни целый день. Не вставала с кровати даже для того, чтобы справить нужду. Пустой взгляд был устремлён в стену. Она, как всегда, не реагировала на шаги сына. Будто его и вовсе не было в комнате. Не было на свете. Он не имел и малейших знаний о причинах её поведения. Он не испытывал к ней сочувствия. Ему пришлось научиться приспосабливаться, чтобы жить. Он продолжал биться. Упорно продолжал носить ей еду и воду. Колотить кулаками в закрытые на множество замков деревянные ворота. Кожу поражают царапины и занозы, а он всё никак не может остановиться. Словно до сих пор на что-то надеялся. Она — груз. Одно большое, тяжело дышащее, с пустыми бездушными глазами, препятствие. Он должен тянуть её на себе, потому что это правильно. Потому что это — его мать. Потому что родители — святое, неприкосновенное. Даже когда не представляют из себя ничего большего, чем не отрывающаяся от постели туша. В доме стоял запах её пота. Он, кажется, въелся в стены. И останется здесь навсегда. Куникудзуши начинает привыкать к ощущению тошноты, стоящей в горле, мешающей дышать и есть. Будто мать делала это намеренно. Будто хотела, чтобы он кормил только её, отказывая в еде себе. Эта мысль заставила с размаху ударить по стене так, словно именно она виновата во всём что происходит. Стена задрожала. Около потолка послышался хруст. Дом стоит уже давно. Повидал множество людей разного достатка, разных качеств. Выдержал их всех. Куникудзуши оставалось лишь надеяться, что мать станет для него последней каплей. Что на неё терпения у старого здания не останется, и оно рухнет, лишив её возможности дышать, как-либо функционировать. Руки крепко сжались в кулаки. Он жил мыслями о побеге. Который день крутил их в голове. Армия примет любого отброса. Идеально подходит для побега. Среди городских мальчишек шёл слух — там нужны любые рабочие руки. Берут всех, кормят хорошо. А если отвезут на китайский фронт — рассуждал про себя Куникудзуши — можно оказаться в тысяче километров от своего груза. Взять ответственность за что-то посерьёзнее подобия человека, которого он звал своей матерью. Служить родине. Как гордо и наивно.

***

Маньчжурские степи не были к нему благосклонны. Задували в и без того раздражённые глаза пыль и песок. Испытывали кожу жгучим солнцем. Словно пытались отторгнуть. Изгнать прибывших, пока не было слишком поздно. Рядом с ним оказались мальчишки-ровесники, что тут же сбились в одну компанию и старались держаться друг к другу ближе. Куникудзуши предпочёл слушать их разговоры издалека, проводить время в привычном одиночестве. К другому приспосабливаться он не хотел. Он знал, что любая порученная ему работа точно не будет простой. Можно сказать, был готов ко всему. Всё казалось лучше родного дома. Любое ощущение — лучше ощущения нахождения рядом больного тела и духа. Но ожидания не оправдались. Ощущения отличались слабо. Всё те же болезни. Те же глупые люди, отличающиеся от тех, что окружали его в городе, лишь формой и званиями. Одна из военнопленных — среднего возраста китаянка, на вид около тридцати лет. Быть может, на деле ей было меньше. Куникудзуши наблюдал. Она почти не двигалась — лежала на койке, смотрела в одну точку, пока её тело медленно приходило в негодность. Иногда её взгляд всё же задерживался на Куникудзуши. В нём читалось сочетание безмолвной просьбы о помощи и отчаяния от осознания её безнадёжности. Именно в такие моменты ему сильнее всего хотелось нарушить все возможные приказы и инструкции и придушить её к чертям. Чтобы пустые, умоляющие глаза наконец закрылись. Чтобы забыть о матери хоть на время. Но взгляд всё ещё обращён на него. И с каждой секундой он всё навязчивее думает о том, как эта женщина похожа на мать. Похожа настолько, что у Куникудзуши плотно смыкаются губы от накатывающей злости. Даже здесь, в тысяче километров от осточертевшего дома, он не смог спрятаться. Если она не взяла себя в руки после его ухода, она, должно быть, уже мертва. Вспоминала ли она сына? Думала ли хоть о чём-то? Что сказала бы, узнав, что он служит родине? Что каждый день он работает, отдавая все свои силы на благо Империи? Конечно. Ей было бы плевать. В этом они похожи.

***

Куникудзуши взял в руки палочки, схватил ими крупную горсть риса, купленного и сваренного самостоятельно. Мешок риса он купил на рынке за триста йен, что заработал честным трудом. Пятьдесят йен — за помощь соседке с её ларьком на том же рынке. Ещё пятьдесят — за то, что подмёл двор старика, больного и дряхлого, с негнущейся спиной. Много ему не платили. Куникудзуши всегда думал, что попросту не умеет нравиться взрослым. Подлизываться, вести себя чересчур вежливо, как положено. Но делал всю работу, что ему поручали. Даже если она была неприятна. Зарабатывал честным трудом. Никогда не получал того, чего не заслуживал. Куникудзуши давно не ел рыбу. Лишь потому что она стоила дороже риса. Или потому что содержала кости, которыми мать легко могла подавиться. Мать безучастно, почти с неохотой открывала рот. Лишённая всякой благодарности за еду. Схожая с холодной безмозглой рыбой — добычей, предназначенной для того, чтобы быть пойманной и съеденной более сильным и умным существом. Слабой, совершенно беззащитной и, возможно, даже не осознающей происходящего в полной мере. Рыба тоже открывала рот. До того момента, как Аякс оглушил её ударом тупой стороны ножа. Тихий треск. Одним уверенным движением чужие руки лишают рыбу единственного подобия защиты — тонкого слоя переливающейся в слабом свете электрической лампочки чешуи. Куникудзуши смотрит рыбе в глупый круглый глаз. Безвольное тело больше не двинется. Благодаря железным инструментам, благодаря человеческим рукам. Куникудзуши помешивает ложкой раствор из нашатырного спирта, мыла и воды, зажав нос рукой. Он обещал потравить крыс — переносчиков болезней, поселившихся в подвале дома семьи Аякса. Умертвить очередных живых существ. Живых и бесполезных. Несущих один лишь вред. — Рыбу будешь? Куникудзуши отвечает единственным кивком. Аякс умеет готовить. Аякс, кажется, умеет почти всё. Это делает его человеком, достойным… как минимум того, чтобы с ним считаться. Не воспринимать как неодушевлённый объект, которому предстоит стать всего лишь расходным материалом. Он держит в руках массивный нож и орудует им так, будто это — продолжение руки. Куникудзуши разжимает нос. Слизистую обжигает нашатырь, резкий запах мыла, рыбы и человеческого пота. Остаток запаха влажных по весне досок. Он терпеть не может резкие запахи, и несмотря на это, впервые за долгие годы, он чувствует, как теплеет внутри его грудной клетки. Никогда прежде он не чувствовал себя на своём месте. До этого момента, слабо освещённого потрескивающей лампочкой, пропитанного смесью отвратных запахов, от которых накатывала такая естественная и правильная тошнота. Человеческие чувства стали ему близки как никогда. Они вонзились в него, проникли под кожу. Поразили все органы чувств. Кровь в сосудах закипела. Чуждое прежде ликование поднялось из груди в горло. Из горла — в голову. Стоя спиной, будучи увлечённым готовкой, Аякс его не видел. Не видел, как меняется лицо, на котором он давно привык видеть скучающее выражение. Бесчувственность, бывшая основополагающим его качеством столько, сколько он себя помнит, отступала под звук стука ножа о разделочную доску, а позже — под звук шипения масла в сковороде. Аякс сел. Стул скрипнул под ним. Он поднял со стола газету и открыл на случайной странице. Всмотрелся в столбец мелкого текста. Хотя мог посмотреть на Куникудзуши. Почему-то из своей руки он не выпускал нож, вымазанный в рыбьей крови и слизи. Нож блестел, отражая свет лампочки. Аякс непринуждённо, умелыми движениями крутил его в руках.

***

Больше Куникудзуши не вдыхал те запахи, не испытывал тех ощущений. Теперь он размеренно дышал влажным ночным воздухом, стоя на маленькой открытой террасе. Развернувшись, он увидел, что Аякс стоит прямо. Как тогда, на посту. Что-то безумное, до безобразия человеческое проглядывалось в его выражении лица. Особенно в глазах. Что-то, не сулящее ничего хорошего. Аякс, должно быть, специально растягивал этот момент. Так, чтобы увидеть в чёрных глазах проблеск страха. На его шее нервно дёргалась жилка. По лбу медленно текла капля пота. Никогда прежде Аякс не медлил. Всегда он действовал импульсивно. Так, что складывалось ощущение, будто он не может усидеть на месте. Так было во всех делах, кроме рыбалки. Так и сейчас. Он тянет время, бездействует, чтобы рыба попалась на наживку. — Думал, можешь от меня что-то скрыть? — он хмурится, напряжённо улыбается. Куникудзуши не хватило даже на то, чтобы переспросить. Он молча поднял брови, слегка округлил глаза. Он замер, а сердце заколотилось быстрее, словно выброшенная на сушу рыба, отчаянно бьющая о землю хвостом. Скрыть? Аякс что-то знает. Что-то, что не должен. Где Куникудзуши ошибся? Уже неважно. В его руках нож, что так и не был отмыт от рыбьих внутренностей. Куникудзуши смотрит в глаза. Они синее воды в Амуре. Синее моря, омывавшего родной город.

***

Улов оказался крупным. Крупнее, чем он когда-либо видел. Но лишь вскрыв и распотрошив рыбу, он понял суть. Она больна. Настолько, что есть её — равно самоубийству. Ещё хуже — кормить этим семью. Аякс выкинул пойманную рыбу обратно. Туда, откуда и выловил.

***

Не ты ли хранил в своём сознании убеждения о том, что есть люди, недостойные зваться людьми? Не ты ли твердил сам себе, что бесполезные люди по своей сути похожи на рыб? Ты сам — такая же рыба, Куникудзуши. Глупая, существующая бесцельно. Не принёсшая миру ничего хорошего. Больше тебе не удастся врать себе. Тебя насадили на ржавый туповатый крюк. Твоя судьба — быть зажаренным на советского производства чугунной сковороде, покрытой нагаром. Сваренным в кипящей в воде. В бегущем неизвестно от кого Амуре, что отнесёт твоё безвольное тело поближе к родине, которую ты никогда не любил. Твоя мать, должно быть, давно погибла под американскими бомбардировками. Из-за своей неспособности, а может и нежелания бежать и спасаться. Ведь именно этого ты хотел? Чтобы она иссохла от голода, сгнила в грязи или попросту стала горсткой ядерного пепла? Тебе не суждено узнать правду. Тебе суждено быть погребённым в песке и иле. На холодном дне длинной реки, разделяющей две судьбоносные для тебя страны.