в глухих лесах лови каймана

А Эшфорд прикуривал и смотрел на недосягаемого Стайлза, как на утерянное безвозвратно, и тьма, копившаяся годами, оседала дорожным пеплом — единственным условием Неметона, когда «не тронь других — возьми меня», ставшее секретом, чтобы, не приведи какие силы, об этом узнала хоть одна душа. Никто не знал, что Эшфорд защитил город от чокнутой сущности Немет, почти обручившись с ней — это она в последний момент рассмеялась оскалом мёртвых скрипучих деревьев, сказав, что Стивенсон Эш являлся ничтожеством и чмом, каких поискать, а всё потому, что он себя готов был положить к её ногам, лишь бы не тронула Стайлза. Любовь, об которую обожглась десятитысячилетия назад крошка Немет, теперь заставляла смеяться её кости, и она презирала такого влюблённого Эшфорда, и Эшфорд презирал сам себя, потому что дышать одним лишь видом счастливого Стайлза оказалось достаточным, чтобы придать ясности ума и не поджигать город. Немет отпустила его с условием служить ей, но не принадлежать, и это главное, поэтому теперь Стивенсон прикуривал и смотрел на Стайлза издалека, лишённый всякой возможности доучиться и покинуть проклятую территорию. Он стал всячески понимать рощу, трухлявый пень и само место, и всячески научился оттеснять Хейлов и их щенков от своих территорий, даровав им заповедные зоны. Тьма клубилась и теснилась в его груди, пока что маленьким зверьком, и Эшфорд радовался дням, когда мог выдыхать агрессию с никотином. Он старался не думать, что лишился всего, запертый, невидимый, ненавидимый всеми в проклятом лесу, поэтому дымил, молчал — по кругу. Не чувствуя голода, холода, боли, потерявший ощущения, Эшфорд существовал на друидской границе с мерцавшей неподалёку молчаливой Джулией, наставницей и хоть какой-то поддержкой. Эшфорд питал Неметон, вбирая в себя жизни животных, — совсем не критично для пищевой цепи, ну и подобие конкуренции для хищных особей — так, чтобы Неметон не показывал страшные сны, а благосклонно менял дары на забвение. Эшфорд считал, сколько осталось до жажды человеческих жертв и внутренне содрогался от скорого безумия. Дарак из него никудышный, но и таким он был опасен. Эшфорд тосковал по прошлому и забивал дичь клюшкой по лакроссу самозабвенно.