.
Воздух влажен, небо заволочено серыми тучами, за секунду разбиваются о поверхности миллиарды капель проливного дождя, ветер обдувает и коробит холодом всё моё существо, а земля сырая.
Сыра свежевырытая рыдающими небесами могильная яма, пожирающая моё пластиковое тело.
Сыра почва, в которой никогда не будет мне упокоения, через которую никогда не прорастёт ничего живого из моего тела, обречённого на долгое, мучительное разложение.
«Самурай, такой печальный самурай
Самурай собой потерян»
Сер и пропитан влагой мир.
А я бессилен перед ним.
Ведь невозможно зажечь огонь вопреки ливню.
Невозможно остаться живым вопреки своему естеству.
А самое худшее — осознание.
Брошенная ребёнком игрушка не смеет вернуться назад.
Не смеет вернуться домой.
Таков путь самурая: быть брошенным тем, кому служил, потрёпанным, поцарапанным, промокшим насквозь, в одиночестве и с непосильной душевной тяжбой.
Путь самурая заканчивается по воле хозяина.
И хуже казни предательство на поле боя...
«Самурай, никогда не плачет самурай
Хоть технически и мог бы»
А глаза нещадно заливают холодные капли дождя. Меня ослепляют, оставляя валяться на промёрзшей земле средь сырой травы, смешивающейся с грязью под натиском ливня. На теле моём никогда не заживающие раны. Я был бы рад видеть, как из них сочится горячая кровь. Я был бы рад видеть кожные рубцы вместо царапин на пластике. Даже умереть я был бы рад.
Погиб бы с честью.
Но нет, вместо этого мне остаётся лишь смиренно лежать в позе павшего трупа, что только-только рухнул на землю.
Пал в бою.
«Он в прошлое вцепился
Крепко, словно в катану
Его брюхо проткнувшую насквозь»
В бою длиною в жизнь. В таком же бессмысленном для меня самого, как в любом другом, оканчивающемся смертью. Для других я был полезен, для себя — нет.
Сколько времени я был рядом со своим хозяином, сколько всего пережил вместе с Ним: разбитое колено, потеря хомячка, первое соревнование по футболу...
И казалось, за это я и был любим Богом.
Казалось, именно меня Он не сможет никогда забыть, оставить где-то,
как какую-то вещь.
А может, стоило бы хоть раз позаботиться о себе. Может, стоило бы задуматься над тем, сколько раз я рисковал остаться совсем один где-нибудь в дальнем углу, под кроватью, в пылесосе... Или на улице, в земле, как сейчас.
Может, и сейчас стоит подняться...
Нет.
«Не подберёт сокол брошенных зёрен
И пощады не просит самурай»
Раз такова моя участь, я приму её достойно.
Игрушка, брошенная ребёнком, вернуться назад не смеет.
Самурай, отвергнутый хозяином, не смеет вернуться живым.
«О тебе мысли пустоту рассекают
Мечом на полоски сердце, уснёт самурай»
Лишь жжётся что-то в полой груди так остро, будто лезвием пронзает меня сердечная мука.
Я не умру.
Я притворюсь, что мёртв.
Замру, и не очнусь больше.
И когда моё тело найдут, больше всего страшит меня вид мокрых иссиня-чёрных глаз.
Серые мешки под ними, провоцирующие растирать их до боли...
Печальный скулёж, приглушённый большими ладонями, закрывающими лицо...
такое знакомое...
такое родное...
И не будет той улыбки, что согревала меня холодными ночами...
Больше никогда не увидеть её действительно будет смертью.
«Ему будет сниться лишь только
Взгляд твой холодный
Что холодного риса хуже»
Одна лишь мысль сердце моё пронзила насквозь, заставляя даже распускающуюся из него алую розу увянуть...
Моё маленькое тельце вмиг стало таким тяжёлым, неподъёмным для меня. Конечности сводят судороги, так болезненно, будто кости ломаются. Эта полая пластиковая оболочка превратилась в ношу, вес которой я не смог бы сдвинуть с места.
Остаётся лишь опустить веки, наконец избавив себя от мучительного созерцания дома и двора, заливаемых проливным дождём.
«Его сон беспокойный кругами
Ходит по выгоревшему полю»
Застыл его небесно-голубой взор на сером небе. Ослепли звериные глаза. И больше ни малейшего движения. Только листва вишнёвого дерева колыхалась и шелестела над его головой. Искусственное тело ящера оцепенело, пока внутри него билась душа. Душа беспокойная, содрогающаяся от собственных мыслей, мечущаяся внутри пластиковой оболочки, пытаясь найти выход. Будто действительно во сне умереть хочется от горя и обиды. А дождь лил, не переставая, будто сам Всевышний разрыдался. Гром вдалеке гонится за молнией... В доме всё притихло; люди неторопливо возятся с бытовыми делами, а носители душ меж собой переглядываются, перекидываются репликами, что при таких громовых раскатах и не слышны биологически живым существам. В детской комнате никто вовсе не суетится по поводу пропажи одного товарища. Странно, почему... Так ведь нет же, двоих недосчитались. Почему странно? Братьев зачастую только вместе и увидишь, нет одного — ищи рядом со вторым. Оба пропали — вместе отыщутся. Может, шастают где-то, кому ж знать. На сей раз, когда ребёнок забирал свои игрушки со двора, никто друг за другом не следил из-за предшествующей спешки... Капли дождя обильно стекают с резинового тела. Как с гуся вода. Лапы вязнут в размешанной грязи, но это не останавливает петуха. Тянучка совершает отчаянные рывки, высматривая знакомый силуэт поблизости. И находит. Тело в траве, под вишнёвым деревом... Он подбегает, быстро, так, что сердце человеческое бы отбивало чечётку в груди. На колени рядом с телом опускается спешно, чуть ли не падает. Он осматривает брата, тормошит, по имени зовёт. Голову рептилии мягко приподнимает рука спортсмена. Голубые глаза вдруг моргают, обретая живой взгляд.***
И я увидел всё твоё волнение, всё, что я считал по твоим слезящимся глазам. Глазам чарующим, иссиня-чёрным как морская глубина, в которой я боюсь утонуть. Сбылся мой кошмар, я увидел, как понурило твоё обычно непринуждённое лицо... Обычно мягкое, блаженное, такое приятно-сладкое... И ямочки на щеках, образ коих отпечатался в моём сознании, сейчас не видны мне, не растапливают моё сердце. От чего в него впивается сотня иголок...
«Самурая воля металла тверже,
Но мягче твоих приоткрытых губ»
Друг к другу прилегают искусственные тела. Притягивают самурая в объятья тяжёлые руки названного брата. Обессиленное тельце ящера лишь смиренно падает им навстречу, но после хватка его на спине петуха приобретает свой обыденный напор. Он цепляется за него, упираясь дрожащими коленями в землю, и взгляда задумчивого от лица его не отводит.Твои руки вытягивают меня из могилы, бросая из ледяного плена в чувственный жар. Ты плачешь, видя меня таким. Плачешь тихо, говоря мне что-то охрипшим дрожащим голосом. Каюсь, не слышу... Уж слишком въелся в мои мысли твой образ.
Такой большой младший братишка... Мягкий, добрый и чувствительный. И вновь ты спасаешь меня, безумца...
Одно лишь твоё присутствие согревает меня, утешает как ничто другое. Руки твои — коварная ловушка. Я не хочу из них выбираться. Никогда... Мне уютно быть прижатым к тебе настолько, что я мог бы проходить с тобой в обнимку весь день, а потом и заснуть на твоей груди. С тобой для меня это слаще поцелуев, интимнее людских телесных переплетений, чувственнее тысяч признаний в любви.
Ты разжигаешь страсть в моём несуществующем сердце.
Страсть ко всему.
Страсть к жизни.
Но не могу я в этом тебе признаться...
Боюсь...
А ты и так всё видишь в моих глазах, как открытую книгу меня читаешь.
Заботливые руки снимают промокшую маску с лица старшего, вытирают влагу с небесно-голубых глаз, и бережно голову его подталкивают улечься на плечо.Ласка твоя ни с чем несравнима. Прости меня, идиота...
Утыкается в мягкую щёку вытянутый нос, чувственно, напористо. Глядят голубые глаза, а губы брата лёгкая улыбка трогает.Тесные влажные объятия, тонкие чёрные брови домиком, глаза блестящие, изогнутый в улыбке клюв
—
грех мой.
Грех самый страшный, самый искушающий. И сладок он пуще любого плода, пуще мёда.
Твои глаза заплаканные, смотрящие на меня так пронзительно, — яд со вкусом самого красивого заката, нежной майской прохлады, холодного сладкого чая.
Застыл взгляд самурая на чужом лице, любуясь им задумчиво. Голубизной искрятся глаза его. Он губы поджимает, противясь соблазну. И что-то в его лице выражении выдаёт в нём пылкий огонёк. Рука его тянется к щеке младшего, и как только когтистые кончики пальцев его скулу очерчивают, окроплённые поблёскивающими точками щёки вспыхивают жарким алым цветом. Петух брови вскидывает в мягком удивлении, смотря на брата. Второй же стыдливо прячет своё раскрасневшееся лицо на упругой груди.Нет, лучше уж умереть на месте, сквозь землю от стыда провалиться...
Не поймут нас.
Ты меня не поймёшь...
Лицо ящера скривилось в болезненной, горькой хмурости, раздалось приглушённо вздыхающее рычание, сливающееся с гулом ветра. Он с силой отстраняется от брата, драматично отталкиваясь от него рукой и кулак возле сердца своего сжимая, глаза зажмурив. Тянучка, с толку сбитый, нерешительно тянется рукой к его плечу. А тот уж и взгляд отвёл в землю, тяжело поднимаясь с колен, пресекая такую попытку. В озадаченных глазах петуха молчаливый вопрос: «Что я сделал не так?»... Самурай медленно бредёт куда-то вдаль двора без чёткой цели. Сам на себя не похож: голова его опущена, хвост бессильно волочится по земле, ноги от порывов ветра подкашиваются... Младший срывается вдогонку за ним. Шумит мокрая трава под его ногами за спиной ящера, но тот не оборачивается, не реагирует. Другой же силой удержать его не пытается, лишь следует за ним, мысленно умоляя остановиться и всё разъяснить.Я смог бы вынести быть брошенной, забытой вещью.
Но слишком сильно терзает меня то, что я чувствую, осознавая, что ты, ангел мой, явился ко мне, словно единственный луч солнца в этой промозглой слякоти, но не имею я права к тебе прикоснуться так, как просит моё сердце.
Мир твой мил и чист.
Ты добродушен и наивен.
Я для тебя старший брат, —
твоя опора, твоя поддержка.
И я всегда буду таковым.
Лишь жалею я, что связаны мы некровным родством, которое уже давно устоялось в нашем маленьком мирке, в головах других...
и в наших собственных, из-за чего не могу я найти себе покоя...
Если б я только знал, к чему приведёт меня контакт с тобой, я бы не совершал такую глупую ошибку, не называл бы тебя братом.
Я мог бы придумать тебе тысячу ласковых прозвищ, находить тебя во всех вещах и одаривать тебя самой нежной лаской, ничего не стесняясь.
Но возвращаясь к тому, как всё сложилось, мой стыд сжигает меня изнутри с новой силой...
Как будет зверь загнан в тупик, так и сталкивается взор самурая с предательски преграждающим путь забором. Он останавливается невольно, ногами в землю крепче упирается, ветру противясь. Собственные мысли заставляют его содрогаться. Сжатые в кулаки руки трястись начинают. И допускает он слабину, поднимая голову и устремляя взгляд в серое, закрытое мрачными тучами небо, ища подмоги... Зелёные брови жалобно изгибаются, скривившиеся губы прячут за собой стиснутые клыки. И насыщенно-голубые, небесные глаза теперь как два озера водой залиты до краёв. Стекают по щекам дождевые капли.Почему всё так сложно?
Я принимаю все подкинутые жизнью испытания, я не возвращаюсь назад из-за принципов, я не переворачиваю всё с ног на голову ради своих желаний.
Почему же мне так больно?
Расплывается взор его, мутнеет в глазах. Ни сверкание молнии вдали, ни громыхание над головой не доходят до него, не перебивают звона тишины в его ушах. Лишь дёрнулся хвост его, чуя знакомое приближение. – О-Раш, — послышался со спины родной голос, низкий, глубокий, но всё же мягкий, а на сей раз с хрипловатыми, нерешительными нотками, — прошу, не уходи от меня. Нам нужно вернуться назад, к остальным, к Роме. Пока никто не спохватился... – Если я буду нужен, Он меня найдёт, — твёрдо ответил сквозь зубы сипловатый, резкий голос чуть выше. – Но вдруг с тобой что-то случится? — не отступает сдавленный скулёж от горла Тянучки, — Посмотри, какой ливень! Какая гроза!А голос твой так прекрасен, что даже соловьям завидно...
Это беспокойство, этот напор, это колебание — будто шторм, поднимающий огромные волны.
И этот мысленный образ снова напоминает мне о тебе...
Спортсмен осторожно приближается к брату, вставая рядом с ним, лишь одним своим видом притягивая к себе полностью всё его внимание. Взгляды их вновь находят друг друга. Выражение лица самурая несколько смягчается, когда он снова видит обеспокоенное выражение лица напротив. Петух продолжает свои уговоры. — Ты уже весь промок... Давай, идём, дома отмоешься. Я не могу без тебя уйти, не за тем сюда шёл! — Переживаешь? — До смерти... Что я буду делать там, без тебя, зная, что ты на улице в такую погоду? Да ещё и на земле лежишь, на труп похожий... Я когда тебя увидел таким, перепугался весь... Старший, смотря в залитые волнением иссиня-чёрные глаза, тянется к руке брата, обхватив его сравнительно большую ладонь своими когтистыми пальцами. Другой не сопротивляется, только усиливает хватку, будто даже одним этим действием говоря, что отпускать не намерен.Я слишком о многом смолчал.
Сломал ты меня, согнул мою волю...
Лишь пред тобой я слаб, лишь ради тебя я готов совершить перечащий моим убеждениям поступок.
Только б тебя не печалить.
Только б ты не беспокоился, мой ангел.
Ты нашёл меня истерзанным под вишнёвым деревом. И больше всего болела моя душа.
***
И вновь гром гремит, рыдают небеса. Но всё это там, за окном. Хотя, всё совсем как в тот раз. Казалось, будто вчера было... Но тогда было куда более одиноко, чем сейчас. – Какой, должно быть, шторм в море... — тихо, задумчиво высказал вслух мимолётную мысль Ко-Ко, в окно устремив свой взгляд, смотря на улицу с некой опаской. – А ты петух, или трусливая курица? — усмехнулся в ответ О-Раш, дразняще щуря искрящиеся голубые глаза. – Откуда мне знать, когда тебе снова вздумается выйти на подумать? – Ты всё ещё хранишь то письмо? – Бережнее любых сокровищ...
