Они уходят

. Красным горит закат — обрамлённое окном бескрайнее небо, птицы проносятся росчерками на уровне этажа. Антон закрывает глаза, считает до трёх — слушает голос, слушает шаги, чувствует, как на него ложится чужая тень. — Тоффифи, — пальцы проводят по щеке, будто смахивают шлейф хрупкого сна. — Ты сегодня спал вообще? — Да, два часа, — Антон открывает глаза. Игорь возвышается над ним вместо заката, затмевает небо и птиц, затмевает всё, что было до него. — Ну как же так? — Ну занят был. — Опять спидраны смотрел? — Всё вот ты знаешь, — Антон улыбается. — Я реально всё про тебя знаю, — Игорь треплет Антона по щеке и выпрямляется — солнце преломляется о его спину, распускается веером от его плеча. — Чё мы с тобой, до четверга? Четверг когда у нас вообще? — Послезавтра. — Я чё-то вообще не ебу в эту неделю. — Тогда вам на следующей надо встретиться, — подаёт с дивана голос Арсений — на удивление незаметный в углу, уткнувшийся в телефон и непривычно молчаливый. Антон хмыкает, снова отвернувшись к окну. Игорь восхищённо кивает. — Мо-о-ой мальчик, — тянется к Арсу и хлопается с ним в ладони, пожимает уважительно. — Ладно, давайте тут, не хулиганьте, — возвращается к креслу отбить ладонь и Антону. — Тоффифи, до четверга. — До четверга, Ферреро, — Антон расплывается в улыбке — никак не сдержать её, когда на Игоря хочется смотреть неотрывно, ловить лицом ветер и срываться бездумно в поцелуи. Игорь ещё раз прощально машет обоим — я вас люблю, я ухожу — забирает с собой свой полупустой стакан из-под кофе и выскальзывает в коридор — быть упоительно смешным, но уже перед кем-то другим. Антон ещё какое-то время лыбится, смотря на закрывшуюся дверь. — Да уж, — фыркают сбоку. — Ты никогда не умел флиртовать. Антон поворачивает голову. Всё ещё кажется, что Арс материализовался здесь случайно, появился в момент, который никто не заметил, и нагло подслушивал чужой разговор, подглядывал за чужими дуростями. Такой светлый в своей белой футболке и в серых джинсах — оттого ещё более призрачный. — В жопу иди, — Антон поднимается с кресла и подходит к окну. Смотрит, как лучи ложатся розовыми полосами на асфальт. — Забыл к тебе на курсы по соблазнению записаться. — Да тут неисправимый случай, если честно, — Арс потягивается на зевке и сползает медленно вниз, ложится спиной на диван, покачивает телефоном в поднятой руке. — Но ты не расстраивайся, в этом тоже есть своё очарование. Ты вспомни, как мы с тобой… Блин, нет, лучше не надо. Он фыркает сам с себя, глушит в ладони смешок и закатывает глаза, корчит страдальческую гримасу, будто вспоминает что-то травматичное. Антон наблюдает за его театром мимики с лёгкой усталостью. Прошли годы, чтобы перестать реагировать, чтобы не кололо больше и не горчило под языком. Иногда это хорошо — что годы действительно проходят. — Я не хочу, чтобы с ним было как с тобой. Арс убирает телефон в щель между собой и спинкой дивана. Смотрит на Антона внимательно — тем самым взглядом, который под кожу выстилает холод. — “Как со мной” не бывает больше ни с кем. — Ты понял, про что я. Не хочу нам лишней скандальности. — Да вы на скандальных и не тянете. Всё равно что подозревать в отношениях Хрюшу и Степашку. Попизди мне тут, думает угрюмо Антон. Проблемы популярных — все твои выходки на виду, все повадки и переглядки, всё раcсматривается под лупой и анализируется по всем уголкам интернета. Тебе становится плевать на это со временем, но не в начале, когда с тобой случается человек, на которого не находится объяснений, на которого что-то опасно откликается, который улетучивается дымом на выдохе и никогда, упаси боже, не отвечает за тех, кого приручил. Антон впивает пальцы в подоконник. С Игорем будет по-другому — без ругани на стоянке перед аэропортом, без скандальных статьей и репутационных рисков, без бесконечных идиотских шуток, которые учишься пропускать мимо ушей, хоть и прикусываешь каждый раз щёку. У них с Игорем всё хорошо, и за окном апрель и закат, и птицы носятся туда-сюда по кругу. — Меньше всего я хочу обсуждать с тобой мои отношения с Игорем. — А зря. Я наблюдательный и мудрый. Антон проходит мимо дивана и накидывает Арсу на лицо его толстовку — как клетку с попугайчиком накрывает, чтобы помолчал. Садится на диван в противоположный угол — чтобы не соприкасаться, но суметь пихнуть, если понадобится. Арс скидывает толстовку с лица и зловеще щурится. — Давно у вас парные клички? — Ха, не такой уж ты и наблюдательный, — Антон приваливается к подлокотнику и закидывает ногу на ногу. — Уже сто лет как будто. — А как вы их придумали? — Игорь придумал. Точнее, он придумал просто называть меня Тоффифи. Потом я придумывал, как называть его, чтобы мы сочетались. — Охереть, вам по пять лет. — Заткнись, — Антон сам не удерживается от смешка. — Короче, Игорю не нравилось, как я его называл. Потом я его убедил, что “Ферреро” звучит прикольно и элитно, подходит ему как раз. Ну и всё, вроде отзывается. — Получается, то, что клички должны быть именно парные, придумал ты? Антон шумно втягивает носом воздух. Понимает, что да, блять, так оно и было. — Я не хочу с тобой об этом говорить. — Да почему? — Тебя послушать, так я какой-то долбоёб. — Чтобы понять, что ты долбоёб, достаточно послушать как раз тебя, — Арс убирает под затылок руку, ворошит и без того разлохмаченные волосы. — Ну ладно, к Игорю тоже так-то вопросы есть. Прям настолько не мог обойтись без особенного ласкового прозвища персонально для тебя? — Всё ещё не хочу с тобой говорить об этом. — Блять, Шаст! Понимаю, тебе сложно в это поверить, но я желаю тебе только добра. — Ты серьёзно щас? Кем ты пытаешься быть — моим наставником, прости господи? — Могу я хоть раз в жизни попробовать? — Нет. У тебя не получается. — Я просто не люблю возиться с капризной малышнёй, — Арс закидывает скрещенные ноги на спинку дивана. — Но ты, конечно, растопишь любое сердце. Антон задирает голову к потолку в нервном смешке. О да, это же так было в его стиле — Шаст, ты чудо, но ко мне это какое имеет отношение? Шаст, ты можешь пялиться на меня сколько угодно, но на камеру это будет выглядеть странно. Говоришь, ты никогда не целовался с парнем и хочешь узнать, каково это? Ладно, хуй с тобой, у поезда стоянка полчаса, а у нас СВ и слишком много пустых пивных банок на столе. И всё равно у Арса нет права лежать тут и выёбываться, строя из себя мудрого семпая, уставшего от чрезмерного внимания малолетнего дурачка. — Ты тоже не идеален, знаешь ли. — Прекрасно знаю. Зато смотри, от чего тебя уберегла судьба. — Так я и смотрю каждый день. — Игорь классный, — вдруг говорит Арс в странной задумчивости. — И обожает тебя. Это видно. — Та-а-ак, — Антон неуверенно кивает. — Теперь ты моя школьная подружка? — Заебал, я веду с тобой разговор по душам. Скажешь, когда станет некомфортно. — Оно так было с самого начала. — Козёл. Откровенничать с Арсом мучительно — приоткрываешь для него что-то личное и тут же прячешь, потому что он обстебёт, не поймёт и не воспримет всерьёз. Он, наверное, эти чужие болевые точки коллекционирует — в чужие хотя бы весело ткнуть, не то что в свои собственные, умело от всех скрытые. — Игорь классный, но ему нравятся женщины, — Арс разочарованно вздыхает, накручивая на палец прядь давно отросшей чёлки. — Вкус на женщин у него, скажем так, хуёвый. — Арс. — Вы с ним в этом похожи, кстати. — Арс, — осекает Антон уже строже. — Знаю, мне всё прощается, потому что я слишком очаровательный, — Арс примирительно поднимает руки. — Нет, это мне прощается хуйня за очаровательность, — Антон с хохотком шлёпает по Арсовой руке. — А ты, сучара, однажды нарвёшься ведь. — На кого, на тебя? — Арс фыркает и перекатывается на бок. — Успокойся, не трогаю я твою Дуняшу. Антон удерживает на Арсе долгий предупреждающий взгляд. Но факт признать стоит — эта дрянь слишком много себе позволяет, и мир почему-то это прощает. Арс продолжает свой сеанс бестактности: — У вас с Игорем что-нибудь было? — Мы целовались. Это надо посмаковать — что Антон и делает в повисшей тишине. Арс поднимается и садится перед ним, склоняет голову набок, скрещивает руки на груди. — А подробнее? — В Сочи это было, на покерном турнире. — Вот он, рассадник блядства. — Ага. Не хватает тебя там. — Пошёл ты. — Короче в номере у Игоря это было. Чё-то лежали на кровати у него, чё-то вот целовались. — А как вы оказались на кровати? — Просто упали на неё, — Антон понимает, что улыбается как дурак, вспоминая. — Сначала просто валялись, ржали, как обычно. Потом чё-то залипли друг на друге, ну и… Сам знаешь. — М-м, — Арс задумчиво кивает. Самым страшным тогда было открыть глаза. Увидеть на лице Игоря смесь ужаса, отвращения и стыда, но он просто перекатился на спину, прикрылся рукой от света потолочных ламп и как будто дремал с улыбкой на лице. Антон лежал рядом и слушал дыхание, наблюдал, как поднимается и опускается грудная клетка, сглатывал от того, как сердце лупило прямо под горло. Игорь тогда пожалел лишь о том, что про поцелуй с Шастуном нельзя написать пост и выложить в канал — обратил всё в шутку и ничего не разрушил, а потому и обошлось, и Антон не сиганул с хохотом с балкона и не убежал на переломанных ногах прятаться в горы до конца своих дней. — Ну как бы целовались и целовались, это ничего не значит, — Антон пожимает плечами. Усмехается, хлопнув себя по колену. — Для тебя же не значило. Полезное осознание время от времени — иногда ты просто не взаимен, как бы ни старался, как бы ни цеплялся за предплечье и ни колотился сердцебиением под ладонью. Но просто почему-то именно Антон постоянно оказывается в дисбалансе, умудрившись почувствовать слишком много там, где нет ответки, где просто поддались мимолётному очарованию или отвлеклись от сигареты, и для этого просто нужно вырасти, обрасти цинизмом вместе с щетиной и научиться не зацикливаться. И годы проходят не зря, и в один из вечеров ты смотришь на человека и с восторгом выдыхаешь, потому что понимаешь — уже не болит. И ты не вспоминаешь, как любовался им — пьяным идиотом в пять утра на парковке Главкино, совсем не спешащим на поезд и наливающим себе ещё, пока в хмельной голове весело путаются Питер и Омск. Не вспоминаешь, как целовался с ним в купе с задёрнутым окном под бубнёж вокзального громкоговорителя, не вспоминаешь, как пытался поговорить, а он парой фраз пригвоздил к асфальту и скрылся в машине, водителя которой ты так и не разглядел за тонировкой, не вспоминаешь, как злился и нервно отшатывался, лишь бы не соприкоснуться. Невлюблённость в Арсения ощущается как исцеление и сжимается в кулаке вместо оберега — спасибо, что не поломало, хотя вполне могло. Вряд ли Арс думал об этом всём вот так тщательно. Вряд ли он вспоминает хоть кого-то из них — покинутых и покинувших, тех, кому оставлял дыру в груди и уезжал с места преступления, ловко запрыгнув в заранее вызванное такси. По сути, Арсу никогда никого не было жалко. Арс — это всегда стремительно удаляющаяся спина, улыбки в экран телефона в переписке с кем-то, кого ты даже не знаешь, неудержимость и недосягаемость, отрицание чувства вины и аллергия на серьёзные разговоры. И всё же сейчас он смотрит Антону в глаза и хотя бы пытается изобразить сожаление. — Ты не можешь знать наверняка. — Нет, я именно знаю, — Антон со вздохом поднимается, попутно одёрнув складки на штанах. — Всё, хорош. Реально с тобой как будто на переменке сижу, мальчиков обсуждаю. — Куда-а-а, стой, — Арс снова валится спиной на диван и тянет вслед Антону руку. — Мы ещё не поговорили про моих мальчиков! — Я заебусь с тобой над этим списком до утра сидеть. — Ну верни-и-ись, а как же мой… — Арс изгибается, обернувшись на стук двери, — о! В кабинет заходит Поз — чуть задерживается у порога, прикидывая на глаз, что происходит. Арс смотрит на него вверх тормашками, извернувшись на диване и откинув голову, покачивает задранными ногами. — Фанаты были правы, мы только что жёстко ебались прям тут, — кается Арс, демонстративно заправляя футболку в джинсы. — Я знаю, как ты выглядишь после жёсткой ебли, не пизди, — добродушно отзывается Дима, садится на диван рядом с Арсом и тут же утыкается в телефон, будто не при делах. Арс круглит в изумлении глаза. Антон силой мысли пытается превратиться в пыль и улечься бесшумно вдоль плинтуса. — Он ужасный, просто кошмар, — Арс перекидывается с Антоном взглядами. — И как ты раньше с ним жил? — Вообще счастливо. Пока не появился ты. Надо смягчить, поэтому Антон тут же улыбается. Всегда срабатывает — он, наверное, когда наведёт на кого-то пистолет, так же сгладит момент, всего лишь подняв уголки губ. Или же когда приставит пистолет к собственному виску. Дима и Арсений — то, что когда-то прибило к стенке и велело просто принять. То, что случилось у Антона на глазах, то, что никогда бы не срослось у него самого. Люди, которых он когда-то по дурости примерял на себя, сошлись и были счастливы, и ему не осталось ничего, кроме как продолжить обожать их — отдельно от себя, без вмешательств. Когда ты понял, что неравнодушен к Арсу, спросил однажды Антон, которому правда было интересно. Дима ответил тогда — помнишь, когда мы сидели с тобой его обсуждали и я сказал, что хочу, чтобы он уехал обратно в свой Питер? Думаю, вот тогда уже началось. Дима смотрит на Антона, чуть приподняв бровь, — немой вопрос, повышенная скрытность, чтобы сходу считывать чужую. Всё в порядке, ответил бы Антон всё с той же дежурной улыбкой. Просто иногда то, как вы друг друга любите, разрывает мне сердце, и мне нужно выйти ненадолго подышать. Долгими взглядами Поз не допытывает — пристроившийся поближе Арс укладывает голову ему на колени и с щебетанием утягивает в болтовню, отвлекая от всего постороннего. Как кот, который подлез ластиться и требовать внимания — тут только гладить и млеть от любви. Антон выходит из кабинета в пустой коридор — некоторым людям нельзя мешать даже молчаливым присутствием. // — Серьёзно?! — голос Игоря заставляет дёрнуться и испуганно обернуться. — Ты фоткаешься в туалетах? Как пьяная клубная девка? Антон цокает. Игорь — шоумен и амбассадор бестактности — входит в комнатку, прикрыв за собой дверь. Теснота обступает красно-чёрным кафелем, диффузор в углу надрывается цитрусом, в барном зале грохочет Мэнсоновская Ka-Boom. — Ну чё ты сразу вот, — Антон задирает тёмные очки на лоб, вертит неловко в руке телефон. — Подумал, что может получиться классный кадр. — А так? — Игорь встаёт рядом и кладёт голову Антону на плечо. Картинка в зеркале — шальная пьянь, укутанная в полумрак с мазками красного. Антон машинально склоняет голову вбок — по уху скользит тёплый выдох — умиротворённо улыбается и делает снимок. — Покажь, — Игорь заглядывает в экран. — Пиздец, ну это на аватарку сто процентов. — Могу выложить в канал. — Мы тут с тобой как будто выпускницы-лесбухи, давай ты лучше не будешь. Антон смеётся, сворачивает режим камеры и убирает телефон в карман. Отступает чуть в сторону, смотрит, как Игорь поправляет в зеркале волосы — всё грозится отрастить до плеч и стать потом либо викингом, либо Николаевым, по настроению решит. Антону что-то настукивает настойчиво в висок — вот удобный угол, расстояние прям манящее, в голове достаточно взболтано, чтобы частично приглушить голос разума. Ему хватает пары секунд — алкоголь внезапно прибавляет очки к ловкости — чтобы рывком потянуться к двери и защёлкнуть замок, развернуться к Игорю и дёрнуть на себя, мазнуть губами по губам и впиться намертво, падая в сторону раковины. Игорь упирает руку в тумбу, другой придерживает Антона под спину, наваливаясь и не разрывая поцелуй. Мэнсон вовсю распевает про тачки и рок-н-ролльные хиты, про фальшь и разврат, про то, как в мире нет ничего реального, кроме предначертанности друг другу здесь и сейчас — подстёгивает цеплять руками по напрягшимся плечам и кусаться, подставлять под выдох шею и невнятно мычать в чужой рот. Время — вязкий воск раскалёнными каплями на кожу, пространство — четыре стены и решётка кафеля, красное поверх красного, гудящий и пульсирующий дереал, скрученный в воронку вокруг чужого языка. — Антон, — голос — непривычно низкий, осекающий, как порез бритвы. Руки цепляют запястья, спадают на плечи и мягко, но настойчиво отталкивают — как пинок под рёбра, только с нежностью. Антон шатко отстраняется, ставит руку за спину, мажет ладонью по бортику раковины. От пульса гудит в ушах, пол пытается уплыть из-под ног. В барном зале включают долбящую по вискам Пыялу. — Так, — Игорь шумно выдыхает. Ведёт рукой по лицу, моргает сквозь пальцы на красную лампу. — Как бы нам теперь так выйти, чтобы никто не запалил и не подумал дурного. Смотрит куда угодно, только не на Антона, на заметном нервяке сжимает дверную ручку. К горлу подкатывает тошнота. — Всё-таки подобное лучше вытворять в номере отеля, — покашливает, сгоняя хрипотцу. — А ты хочешь ещё так делать? — язык ватный, слушается едва ли. — Ну, — Игорь пожимает плечом — неуютный смешок. — По-хорошему нам бы прекратить. Руки немеют, спину трогает холод. Антон смотрит на дверную ручку, на красно-чёрную стену, ведёт взглядом вверх к потолку, жмурится, поймав под веки красное марево, распахивает глаза широко и смотрит на матовое стекло лампы — вырубиться бы прям здесь, очнуться и не помнить ни секунды из этого. Антон подносит руки к лицу, касается пальцами нижней губы. Опускает руки себе на горло, обхватывает и с силой сжимает — что-то болезненно опрокидывается над ключицей, толкается в преграду, отдаёт глухим стуком в затылок. Перед глазами мутнеет и темнеет, стены туалета кренятся вбок, расползаются штрихами помех. Пространство отдаляется, реальность предлагает выскользнуть в небытие, если уж стало совсем тяжело. Игорь наконец-то смотрит на Антона, замечает его забавный трюк. — Тох… — у Игоря испуганно круглятся глаза. — Эй-эй, ты чего! Антон впивает в горло пальцы — во рту горчит будто болотная муть, плещется под вбивающиеся биты, перед глазами плывёт, очертания колеблются и подтекают акварелью по смятой бумаге. Игорь оказывается прямо перед ним, его лицо — тревожность и дробящийся красный. Антон закатывает глаза — Игорь перехватывает жёстко его руку, встряхивает, веля сфокусироваться. Может дёрнуть сильнее, но как будто даёт время, позволяя наиграться. — Я сломаю тебе запястье сейчас, если не отпустишь. — Я сломаю тебе за это нос, — Антон хрипло смеётся. — Я не против, можем пойти махаться потом, как раз трек подходящий, — Игорь улыбается краем рта, будто он тоже немного в припадке. Обхватывает пальцами пальцы, как плоскогубцами. — Отпусти. Антон пытается сглотнуть — упирается в ладонь кадыком, проталкивает в лёгкие вдох. Хватает раскалённость и биты ртом, дышит рвано и громко. Вместо собственных рук шею обхватывают пальцы Игоря — не вдавливая, поглаживая почти невесомо. — Чш-ш-ш, вот так, умница, — голос Игоря дробится на тревогу, сочувствие и внезапное благоговение. Пальцы сжимаются на горле аккуратно, прямо в безымянный беспомощно бьётся пульс. — Будь с собою нежнее, ну. Антон следит за его зрачками, выравнивает вдох за выдохом, облизывает обсохшие губы. Игорь спускает пальцы с шеи на плечо, держит крепко на всякий случай, другой рукой касается взмокшего виска. Отпускает плечо с лёгким похлопыванием, мажет по виску губами. Медленно отстраняется, чуть выставив перед собой руки, отходит осторожно назад, как от мигающих проводов взрывчатки, и прижимается спиной к стене. Кто-то за дверью пару раз яростно дёргает ручку. Игорь не шевелится и не моргает, глядя в потолок. — Должен сказать, никто ещё после поцелуев со мной не пытался убить себя. Антон беззвучно смеётся. Опирается на руки и выпрямляется, втягивает носом пряный цитрус. Слышит, как сменяется в зале песня, поправляет рваным движением ворот футболки, натягивает очки обратно на глаза. — Я в порядке, — кивает он, заверяя. — Я не верю тебе, — Игорь качает головой, упираясь в кафель затылком. — Мне кажется, мы выйдем из бара, и ты выстрелишь себе в рот. Антон встаёт перед Игорем почти вплотную, морщится насмешливо, мол, глупости какие, и щёлкает замком. Открывает дверь и выходит первый в узкий тёмный коридор, похлопывает в такт музыке ладонью по бедру. Вытирает демонстративно губы, усмехается и идёт обратно в зал — Игорь с тяжёлым вздохом следует за ним. На ночном воздухе не становится легче — дышится, может, и свободнее, но зато небо давит чёрным пластом, стеной наплывает чужой дом, тянущийся этажами в холодную беззвёздность. Они закуривают недалеко от бара — Антон сидит на скамейке, вытягивает ноги и постукивает подошвами по не так давно оттаявшему асфальту. Смотрит на Игоря снизу вверх, пока тот отвлекается то на зажигалку, то на телефон, то на звякающий замок своей расстёгнутой куртки. Мимо проезжают машины, в свете фар на доме рисуются остро две их тени. Разговор всё не клеится. — Так странно, что мы всё-таки говорим об этом, — Игорь смотрит на сигарету так, будто не понимает, откуда она взялась в его руке, ведь он же совсем не курит, ни за что и никогда. — Хотя я не ебу совершенно, что сказать. Можно сказать, что Антон — дурачок, который опять что-то не понял и додумал то, чего нет. Поговорить немного о его чрезмерной тактильности, упомянуть вскользь его привычку валиться на чужие колени и цепляться за руку так, будто его сносит течением в открытое море. Можно хихикнуть и восхититься тем, как Антон очарователен, когда даже не пытается скрыть, что человек напротив является для него целым миром. Получается, парные клички придумал именно ты — да, блять, я вообще много чего придумывал и делал, я, видишь ли, не различаю совершенно границы дозволенного, сходу не определяю, где мы ещё добродушно шутим в статусах двух классных друганов, а где нам уже сильно не до шуток. Просто для меня этих границ нет, парирует в голове ехидный голос, и Антон мысленно отгоняет наваждение прочь, как дым от лица. — Ты мне нравишься, — Антон считает, что не озвучить данный факт глупо, ну и вдруг Игорь по какой-то причине всё ещё не догадался сам. Странно не признать вслух хоть какую-то долю чувств, особенно когда не так давно в туалете выдал такой яркий перфоманс — ярче, чем если бы просто опустился перед Игорем на колени — и был момент, когда он осознавал, что некрасиво рушится перед человеком, который даже не умеет спасать, но всё равно готов был доверить ему себя всего, нелепо и безответно. Антон надеется, что Игорь хотя бы считает его смешным. — Я думал, ну, знаешь, предположил, вдруг я могу нравиться тебе тоже, — Антон комично выгибает руку, будто подставил ладонь для невидимого воробья. — Всё-таки мы с тобой целуемся. — Мы целуемся, — кивает Игорь. — Но это ничего не значит. Антон смотрит бестолково на свою пустую ладонь. Прыскает от смеха, закусывает губу и почти поскуливает, смеётся в голос, откинув голову к черноте неба. Игорь перед ним обалдело молчит. Прикидывает наверняка, не пора ли уже сегодня звонить в скорую, с такими-то выкрутасами. — Извини, просто, ну, — Антон обрывает смешок затяжкой, выдыхает дым и снимает очки, цепляет их дужками за ворот футболки. Прикрывает глаза с умиротворённой улыбкой. — Я знал. Игорь выглядит удивительно — он и переживает, но и как будто заскучал. Как будто перед ним по швам затрещал чей-то рассудок, а ему немножко некогда, ему нужно ехать домой к собаке, править чужой монолог, писать свой стенд-ап концерт, который никогда не окажется на афишах. — Пойми, я целуюсь с тобой не потому, что ты Антон Шастун, — Игорь встряхивает рукой с сигаретой — росчерк искры по темноте. Вдыхает и выдыхает дым, рисуется во что-то разгневанное и завораживающее. — Я, как ты понимаешь, не могу даже никому похвастаться. Хотя целоваться с тобой охуенно. Антон корчит смешное лицо и понимающе кивает. Игорь как будто накидывает текст в пост к их общему фото, которое запретил выкладывать. — И я хуёво сформулировал. Мы целуемся, но это не то чтобы ничего не значит, это, ну… Не приведёт больше ни к чему. Разговор и правда тупой — Антон как будто припёр Игорю букет цветов и теперь выслушивает, как тот на грани тактичности и здравого смысла пытается вежливо объяснить, почему Антон должен сходить на хуй со своими признаниями. Вечер мог быть и лучше, если бы Антон не полез к Игорю со всей этой хуйнёй. Вечер мог быть лучше, если бы Антон в целом держал дистанцию, ограничивался мужицкими рукопожатиями, не откидывался на чужое плечо в хохоте, отводил спустя секунду взгляд и никогда, никогда и ни за что не узнавал, как может накрыть от сердцебиения, звучащего так близко в чужой груди. Ничего бы не вышло — он даже сейчас смотрит на Игоря так, будто готов свернуться на нём питоновым клубком и больше не дышать. — Я тебя очень люблю, — голос Игоря воспринимается отдалённо, как будто доносящаяся из бара музыка. Вползает под кожу, но не осознаётся. — Только не в том самом смысле, понимаешь? Антон уже даже не кивает. Молча затягивается, выпускает дым поверх Игоря пеленой, огораживаясь от него на мутное мгновение. — По смскам было бы проще, да? — усмехается. — О да, — Игорь кивает, тоже неловко улыбнувшись. Вытягивает руку и дотрагивается до плеча Антона, поглаживает поверх куртки. — Но я рад, что сейчас я с тобой. Мне так спокойнее. И правда спокойно на душе, этот вечер вообще можно считать олицетворением безмятежности. Почему мы, к слову, не говорим о том, как ты держал меня за горло — и как нам обоим, наверное, это понравилось? Слишком заметный слон в комнате, чтобы на его фоне самозабвенно щебетать о том, какие мы неразлучные друзья и ничего больше. — Вызови мне такси, — просит Антон, докурив. Разводит руками в ответ на недоумевающий взгляд. — Ну сделай для меня хоть что-нибудь в этот вечер. — Эй, я тебе не дал себя придушить! — возмущается Игорь, выкидывает свой окурок и пихает руки в карманы куртки. — Тебя вообще можно отправлять домой сейчас? Оставлять одного? Господи, что за вопрос? Это же в целом его сценарий по жизни — оставайся один, не зови того, кто не придёт. Не верь, не бойся, не проси — всё по заветам песни, ещё в детстве заслушанной с шипящей кассеты. — Я в порядке, я же сказал, — повторяет Антон чуть раздражённо. — Приеду и спать лягу, у меня съёмки завтра с утра. Игорь прищуривается в недоверии. Вздыхает, достаёт из кармана телефон и открывает приложение, выбирает из списка недавних адресов дом Антона. Свободной рукой притягивает Антона к себе, чтобы уткнулся носом ему в грудь, зарывается пальцами в волосы, поглаживает успокаивающе. — Тофь, — зовёт он — почти ласково, почти прокручивает остриём под ребром. — У нас с тобой всё хорошо, слышишь? Антон не отзывается, не кивает, просто прирастает к Игоревой груди, смотрит отрешённо, как устрашающе огибает крыши чернота. Натягивает на глаза очки, чтобы небо стало ещё темнее. // — О, бездельник, иди на хуй, — Антон улыбается спросонья зеркалу и суёт в рот сигарету. — И с днём рождения. Закуривает, пускает дым на стекло. Телефон ещё с ночи завален поздравлениями, а всё равно среди сообщений самое сокровенное — фотографии уличных котов, присланные Игорем из Минска. Слава богу, Антон никогда не имел привычки подводить итоги очередного прожитого года. Его итоги — просмотры под шоу, число подписчиков в соцсетях и приятные глазу суммы на счетах. Make money first, fall in love later — прекрасный же девиз, и почему вообще вдруг от него отклонился? Единственный правильный вектор, надёжный и держащий на плаву. Исправь later на never и вообще не будешь знать в жизни проблем. Оказывается, жить и правда становится поспокойнее, когда не караулишь чужие посты, не напрягаешься из-за женского голоса на фоне в записанном кружке, не делаешь глубокий вдох, прежде чем нырнуть в очередной подкаст про отношения. Следить за любовными похождениями Игоря — себя не беречь, но Антон никогда и не пытался. Спокойно жить пока не получается, и у Антона на экране телефона очередной шортс, в котором Игорь говорит о своих предпочтениях в девушках — вместо бодрящего утреннего кофе, чтобы не терять связь с реальностью. В конце концов, никто тебя не просит оставаться в стороне. Ты же хитрый мальчик, ты тоже что-нибудь придумай — херово слепленное и дырявое со всех сторон, но хоть что-то. В моей личной жизни всё отлично, правда, — уверенно заявляет Антон в очередном интервью — лучится улыбкой, разыгрывает искренность перед камерой, целящейся в него заместо винтовки. — Кто-то считает, что я отмалчиваюсь, тем самым что-то скрывая, но я всего лишь очертил границы. — Антош, ну ты же большой мальчик уже, ты не обидишься? — Дима застёгивает у зеркала часы, выбирая, что лучше надеть к костюму — свои любимые японские или ролексы. — Ты же знаешь, как мы с Арсом хотели на этот концерт, да и когда мы с ним вдвоём до лета ещё куда-то вырвемся? У тебя будет лучшая вечеринка на свете, но без нас. Я просто в какой-то момент осознал, что я не обязан никого посвящать в подробности. Личное должно оставаться личным, я всегда это говорил. — Не ревнуй, — Арс обходит Антона мягкой поступью катастрофы, закидывает себе в рот цветную конфету и вырастает мгновенно за Диминым плечом. — Считай наше отсутствие нашим подарком. Единственным, так что сувениров не жди. Людям же обычно важно знать — что, где, с кем, чего, — Антон смеётся, расслабленно откидываясь на спинку дивана. — В моей личной жизни всё хорошо, и это только моё дело. — Работа, Тофь, сам понимаешь, — Игорь стряхивает с сигареты пепел, другой рукой листая новостную ленту. Он завораживающе деловой, он всё-таки решил отращивать волосы, он невыносимо красив. — Потребую с пацанов играть только до победы, я из-за их матча день рождения Шастуна пропускаю, между прочим. Гол обещаю посвятить тебе обязательно. — Он поднимает взгляд и вздыхает. — Мне правда жаль. У тебя впереди ещё много-много лет — не на все же твои дни рождения я буду уезжать из страны, правильно? Да, я не афиширую свои отношения, но должен ли я? Главное, что я не одинок. — Слушай, — Ира садится в соседнее кресло, заправляя за ухо прядь волос. Убирает ободок в сумку, клацает замком. — Я, наверное, поеду. Антон смотрит на неё без удивления, не пытается отговорить. Она выпила всего один бокал, она танцевала весь вечер и кому-то могла показаться счастливой. — Ты просто сидишь тут один, а со мной здесь никто… — Ира бегло оборачивается на звенящую смехом толпу. Она, наверное, и не хотела бы уезжать — она, наверное, хотела бы, чтобы всё у них было по-другому. Антон молча отпивает из своего стакана. Смотрит, как Журавлёв кружит Макса в танце и наклоняет его почти до пола. Как Ваш закатывает рукава, грозясь сделать сальто назад, как его, цепляя под локоть и смеясь, пытается отговорить от трюка жена. Ты не знаешь, что они говорят о тебе за твоей спиной. Ты не знаешь, что они говорят о тебе при мне — и как я никогда им не запрещаю. — В общем, отдыхай, такси я уже вызвала, — Ира кладёт руку на плечо Антона, улыбка — как по щелчку. Глянец, не задевающий ничего внутри. — Ещё раз с днём рождения. Она тянется поцеловать Антона в щёку — мраморная статуя была бы отзывчивее. Поднимается с кресла, и он касается её руки на прощание — не чтобы остановить, а просто сделать хоть что-то, чтобы сойти за живого. Антон остаётся один, удаляющиеся шаги быстро теряются в музыке и голосах. Зал пульсирует красным, играющий трек гулом отдаёт в рёбра и вместо слов дребезжит в горле, селится чем-то воспалённым в висках. Кто-то оборачивается, кто-то зазывает жестами обратно на танцпол, но Антон машет им всем и мотает головой, мол, веселитесь, всё в порядке, я пока побуду здесь. У меня же всё хорошо — если буду повторять это чаще, то однажды поверю в это сам. И нет никакой трагедии, если вдуматься, нет повода разлюбить жизнь на собственной вечеринке. Кощунственно себя жалеть, но ты всё-таки попробуй — только не смотри на красный свет, он тебя добьёт. Красным горит потолок, глушит и отделяет от звёздного неба — Антон закрывает глаза и считает до бесконечности. .