На бис к пропасти

И в страхе думал я, смущенный чувством новым,

Что зависть к ним, пьянящим кровь свою,

Идущим к пропасти, но предпочесть готовым,

Страданье – гибели и ад – небытию.

(Шарль Бодлер «Игра»)

Искать уединения в мире грёз и непрекращающегося праздника могли лишь подлинные безумцы. К таковым Авантюрин, после всех пережитых событий, имел немало оснований себя относить. Минуя наряженные толпы никогда не спящих, по бульварам и аллеям, наполненным светом и музыкой, пройдя сквозь Золотой Миг незримым неузнанным никем призраком, лишённый конкретной цели, наконец, он остановился под аркой главного входа в парк развлечений. Оттуда, с центральной площади, далеко-далеко вверх и вниз, и в никуда уходил порождённый клинком эманатора пространственный разрыв. Рваная рана на полотне искусственно сотканной реальности, напоминающая то подлинное уничтожение, к которому он стремился. Переведя дух, Авантюрин шагнул в том направлении. Всё же Пенакония была поистине удивительным местом. Часть гостей, нашедших приют здесь, спасалась от вещей невообразимо ужасных, буквально кошмаров наяву, в сравнении с которыми меркло всё прочее; другие были столь богаты, что в этом наиважнейшем своём свойстве уверились в собственной неуязвимости; местные же преисполнились ярмом своей участи настолько, что и сошествие самой Шипе едва ли могло поразить их воображение. Поэтому небольшой инцидент, ранее разыгранный Авантюрином, стёрся из памяти очевидцев в кратчайшие сроки. Брешь в пространстве виделась им не более чем частью декораций, неотъемлемой составляющей мира Грёз. «Браво, грёзотворцы! Эти ребята знают толк в развлечениях, скажи!» – изречения подобного содержания занимали любые пробелы в понимании, не соотносящиеся с логикой. Право, фикциологи истории переоценивали свой вклад по привнесению хаоса в мир. Легковерность и малодушие бегущих от реальности было силой достаточно значительной, чтобы с ней считаться, – маркетологи не дадут соврать. Авантюрин скорбно вздохнул, неминуемо вернувшись мыслями к тому, от чего бежал, утопившись в ванной своего номера. Визит одного галактического рейнджера потревожил старую рану, о которой Авантюрин уже не единожды успел забыть, и сие крайне прискорбное обстоятельство лишило его покоя и вынудило суетливо двигаться без всякого чувства направления. Сначала в коридор: метнувшись было в сторону номера Рацио, Авантюрин самого себя грубо одёрнул, заочно обозвав болваном и убедив в том, что его личное дело вовсе не обязательно доводить до сведения какого бы то ни было доктора. Тем более того, чей вид приводил сознание в сентиментальное смятение и беспокойство умалишённого. Чтобы не усугублять душевный разлад, Авантюрин растолкал милашек-охранников, удостоверился в том, что они в порядке, и, выслушав их сбивчивые извинения, отправил обоих к врачу с глаз долой, а сам заперся в номере. И, да, не придумал ничего лучше, кроме как утопиться в ванной. Пережитое вовсе не отвратило его от грёз. Люди имели право на любую слабость, в особенности с учётом того, что прав тех в целом было не так уж много. Кроме этого, благостное равнодушие толпы лунатиков оказалось предпочтительнее болезненной озабоченности небезразличных. Спасение из Рифа помнилось смутно и мнилось подлинным сном. Из лабиринтов тёмных улиц, измождённого и раненого, его вывел невероятной красоты рыцарь, благоухающий розами, и это было похоже на шутку воспалённого сознания – слишком нелепо, чтобы быть правдой. Но, пожалуй, если Авантюрин и почерпнул какую-то мудрость из своего приключения, то заключалась она в следующем тезисе: правду ни в коем случае не стоит переоценивать. Очнувшись, Авантюрин обнаружил себя окружённым – по ощущениям – целой толпой, обеспокоенной его состоянием. Госпожа Яшма при поддержке пары охранников сдерживала напор троицы в форме работников отеля, что, вероятно, пыталась убедить её в том, что присутствие КММ неправомерно. Топаз сидела у края чаши, удерживая руку Авантюрина в своих, – это было очень мило, как и то, что Счетовод хаотично скакал вокруг, издавая пищащие звуки неясного содержания. Но то относилось и к речи людей, которую Авантюрин, едва пришедший в сознание, не воспринимал. Последним он увидел Рацио, что с отсутствующим видом подпирал стену справа от двери. Возможно, он первым заметил его пробуждение, – должен был – пошевелился, едва заметно подавшись вперёд, размыкая руки, сцепленные на груди, приоткрыв рот, чтобы что-то сказать, но застыл в тот самый момент, когда Топаз восторженно вскрикнула и повисла у Авантюрина на шее. Приятно обескураженный её поведением, Авантюрин решил, что обязательно ей это припомнит при следующей перепалке. Ничем и никогда ранее Топаз не выражала своей к нему эмоциональной привязанности. Он и её согласию на предложенную авантюру не придал особого значения, сочтя, что оно лишь в полной мере отражает её амбиции. Только тогда, застигнутый врасплох её одновременно крепкими и нежными объятьями, с невероятным опозданием до него дошёл этот лежащий на поверхности факт во всей его полноте: она доверилась ему. Данное осознание затмило иные обстоятельства, последовавшие за его успешным возвращением. Короткий устный отчёт перед Яшмой потребовал всех его сил, исчерпав которые, Авантюрин обнаружил, что Рацио исчез. Хотя он не знал, с каких слов следует начать разговор с ним, отсутствие даже возможности завести его, нервировало ещё сильнее. И очень некстати его время, необходимое для реабилитации, всецело захватил иной доктор – доктор Хаоса, знакомая Топаз, мгновенно откликнувшаяся на её зов, едва заслышав два заветных слова – «тень небытия». Это всё ещё не укладывалось у Авантюрина в голове. То не было сном, не было галлюцинацией. Он в самом деле пересёк предел вечности, изнанку бытия, и вернулся оттуда живым. Топаз и Яшма переживали о его психическом состоянии, опасаясь, что влияние тени приблизило его к участи Самоуничтожителя. Доктор Хаоса, напротив, пребывала в перманентном восхищении с первой же секунды встречи с ним, с небывалым энтузиазмом засыпав его целым ворохом вопросов о том, что он видел, чувствовал, понял. Она смотрела на него с подлинно горящими глазами, словно он и в самом деле был какой-то драгоценностью. Авантюрин очень скоро от неё устал и сбежал в Грёзы, заверив Топаз, что он в полном порядке, но для выздоровления ему требуется самый нездоровый шоппинг из возможных. Дорогая мисс Стелларон словно бы нисколько не удивилась его возвращению с того света и это тоже оказалось приятно, пусть и не имело ничего общего с верой в его экстраординарные способности. Авантюрин, тем не менее, всё равно решил скупить для неё половину бутика, ибо то было меньшим, что он мог предложить за её столь важное содействие. Он подумал о сувенире для Рацио, но вновь споткнулся о недостаточность формулировок. С какими словами он преподнесёт ему подарок? «Спасибо за предательство»? Вовсе не это было ключевым аспектом их партнёрства. Как раз в случае с Рацио были уместны разговоры о вере, но невозможно было представить обстоятельства, при которых он сумел бы непринуждённо заговорить об этом. Как и о другом. Слова эманатора Небытия о дружбе вызвали, по меньшей мере, недоверие. Только лишь общая потрясённость не позволила Авантюрину рассмеяться ей в лицо посреди пустоты. ...И всё же мысли о Рацио, хоть немного, но грели в пути. Ещё одно знание он постиг, лишь вернувшись в реальность после подобного смерти забвения: удовольствоваться дружбой с Рацио он согласился бы лишь в отсутствии иных опций. В идеале он хотел получить признание конкретно от этого жёсткого и многим неприятного человека. Побороть и эти глупые мысли помогло всё то же проверенное уже средство – побег. Ноги сами привели его в парк, где он прежде провёл немало беспокойных часов в мыслях о прожитой жизни, неминуемой смерти, своих желаниях и предназначении. Здесь он взглянул в глаза всем своим страхам. Повторить опыт вновь он был не готов, но с его намерениями, как и прежде, никто не считался. Он заметил её практически случайно. Дуновение ветра и едва не сорвавшаяся с головы шляпа заставили его посмотреть в сторону, и он увидел Ахерон, неестественно застывшую за пределами человеческого потока, словно дикое животное, попавшее в круг света. Достаточно милое, впрочем, выражение лица которого отражало заторможенное недоумение. И всё равно в первый момент он испугался. На этот раз пощады не будет, успел подумать он. Но вместе с тем увидеть знакомое, в некотором смысле дружественное лицо в толпе оказалось даже приятно. Ведомый вдохновлённым порывом, Авантюрин поднял руку в приветствующем жесте. Промедлив несколько секунд, точно сомневаясь, что движение адресовано ей, Ахерон двинулась к нему. Спустя полминуты и несколько десятков ударов встревоженного сердца она остановилась в шаге от Авантюрина, даже не попытавшись выразить некое подобие приличествующей ситуации реакции. – Здравствуй, – поприветствовал её Авантюрин. – Здравствуй, – последовал бесцветный ответ. Неестественно натянутая, улыбка Авантюрина дрогнула, но больше от испытанного облегчения. Он не мог сказать наверняка, но в тоне голоса, в облике, ауре, если угодно, излучаемой Ахерон, ощущалось странное тепло и искреннее участие. В следующий миг она ошарашила его следующим комментарием: – Хорошо выглядишь. Гамма испытанного недоумения заставила брови Авантюрина взлететь над оправой очков. Разрозненные слова теснились в горле и, в конце концов, раскашлявшись, он сумел выдавить лишь: – Ох, я тебя умоляю! Он прекрасно знал, как выглядит. Облик из Грёз не имел ничего общего с действительностью, в которой свободнойот царапин, ушибов и ран была разве что голова, пострадав в иной степени. Шрамы, конечно, его, как мужчину, украшали, но бодрости духа нисколько не прибавляли. Но при этом Авантюрин полагал, что аватар из сна едва ли может обмануть Ахерон и своим комментарием она имела в виду вовсе не внешность. – Нет, правда... – сконфуженно пробормотала она. Растерянность смягчила черты её холодного отстранённого лица, вид которых, в свою очередь, тронул Авантюрина и он улыбнулся, хохотнув. Возможно, он понял, что она по правде подразумевала. Не то чтобы он чувствовал себя лучше, не после встречи с Бутхиллом так точно. Но испытываемое им смятение было иным, отличным от того, что он ощущал, придя на это же место в прошлом, ведомый гипнозом Гармонии. Или Порядка? Суть одна зараза – Авантюрин был готов уступить дискуссию о сущности двух этих путей кому угодно другому. Переживание было иным, и он удостоверился в этом, придя в парк. Тогда, заново проживая прошлое, он допускал мысли о смерти. Сейчас тревогу в сердце вызывали мысли о будущем, о жизни и о том, на что её стоит потратить. Утративший дом и всех любимых в безжалостном огне неотступной цивилизации, один галактический рейнджер полагал, что месть – достойная жизни цель. Авантюрин так не считал. Или считал? Он сам не был в том уверен до конца. – Тебя что-то беспокоит, – заметила Ахерон. Под её пристальным взглядом Авантюрин остро ощущал напрасными любые попытки скрыть свои чувства. Тем не менее, не в его характере было хотя бы не попробовать. – Тебе не стоит забивать свою прелестную голову мыслями о моих беспокойствах, – улыбнулся он. – Ты же знаешь, я в них крайне изобретателен. – Я знаю, о чём ты думаешь. Но тебе же будет легче, если мы станем поддерживать диалог, не полагаясь на это моё свойство. Вкрадчивая настойчивость Ахерон поразила Авантюрина. – Ты настроена провести со мной ещё один сеанс психотерапии? Дорогая, боюсь, мне твои услуги не по карману. – Услуга за услугу. – Я заинтригован. Новый порыв ветра тронул волосы Ахерон, бросив их в лицо Авантюрину. Он вдохнул в себя их запах и в следующий миг решил, что сущность услуги его нисколько не волнует – он всё сделает. – Боюсь, я вынуждена признать, что вновь заблудилась. – ... Мягкая улыбка в ответ на признание возникла на губах Авантюрина непроизвольно. Было что-то бесконечно очаровательное в том, как создание, обладающее колоссальной силой, открыто признаётся в слабости. Если она могла, что его-то сдерживало, признаться, хотя бы перед самим собой, в том, что было очевидно. Он тоже заблудился. – Что ж, – прочистив сдавленное горло, проговорил Авантюрин. – В таком случае, я проведу тебя. Призрак улыбки, скользнувший по губам Ахерон, был лишь иллюзией мелькающих света и тени. Авантюрин ограничился этим объяснением, не готовый к большему, в частности, раскрытию глубинных мыслей, в которых он счёл эманатора Небытия прекрасной. Явно давешняя доктор Хаоса не то имела в виду, когда выпытывала у него подробности пребывания на изнанке. «Нашёл ли ты привлекательным Небытие?» – спрашивала она с горящими от восторга глазами. Нет. Но может быть да, если бы его идея и сущность были сокрыты не в бесформенной чёрной дыре, а в человеке, в женщине с самыми печальными глазами, которые ему доводилось встречать. Испытав жгучий порыв отвлечься от новых открытий, что чрезмерно будоражили воображение, – должно быть, он стал лучше понимать Рацио, – Авантюрин, напустив на себя легкомысленный вид, не иначе как по дурацкой привычке, прервал затянувшееся молчание: – Тебе ведь знаком Бутхилл? – Да. – И ты знаешь о его прошлом и о том, что им движет? – Да. Авантюрин горестно вздохнул. Он и в самом деле завёл этот разговор добровольно. Теперь они будут гулять по красочным фестивальным улицам и обсуждать мужчину, которого он только час назад впервые в своей жизни встретил. Ну да, тот умел произвести неизгладимое впечатление. – Ты верно заметила, встреча с ним обеспокоила меня, – начал Авантюрин. – Он, утратив всё и отдав остальное, живёт ради мести. Не то чтобы моя ситуация во всём совпадала с его обстоятельствами. В мире не существует одного такого человека, на кого бы я мог возложить ответственность за случившееся на Сигонии. Однажды, в один из моментов сытости и довольства, Авантюрину пришло в голову, что он не может винить людей за предвзятое отношение к своей родной планете. Подавляющее большинство при упоминании печально известной Сигонии презрительно кривилось, в своих выхолощенных достатком незамутнённых сознаниях находя возмутительным сам факт существования столь варварского прецедента. Печально, но даже многоумному доктору не удалось избежать предубеждений в этом вопросе. Авантюрин же был свидетелем тех событий и видел всё своими глазами, но и тогда оно едва ли укладывалось у него в голове. Годы и иной жестокий опыт прибавили ему беспристрастности, и тогда ему удалось взглянуть на кровавые события прошлого со стороны. – Мой народ, авгины, и... катика – они на протяжении всей своей истории словно бы стремились к... аннигиляции. Это был естественный процесс. Каждая из сторон словно бы видела в том смысл своего существования: жить для убийства и жить для сопротивления. Паскудная вера, но я не могу полностью отринуть то, что помогало жить моим близким. Да, должно быть, мне хотелось, чтобы кто-то нас спас, чтобы кто-то встал на защиту авгинов и уничтожил всех катика. Но заслужили бы мы этим своё право на существование? Стали бы доминирующим видом на планете? Как бы не так. Горстка возящихся в песке насекомых, не способных на распространение, нас бы всё равно презирали. Окажись мы даже победителями, презирали бы всё равно, и, может даже, ещё сильнее, чем прежде, став жалеть бедных катика, обманутых вероломными авгинами. Авантюрин почувствовал, как черты его лица окаменели, напряглись. Качнув головой, он выдохнул, уходя от нахлынувших вновь воспоминаний, отворачиваясь от желания преодолеть пространство, повернуть вспять время, шагнуть на поле боя между двумя враждующими фракциями и остановить их. Или уничтожить всех. – На самом деле, – произнёс Авантюрин, сглотнув горечь и вымученно улыбнувшись, – чем больше я об этом думаю, тем больше уверяюсь в том, что иного исхода и быть не могло, и чтобы прекратить взаимные страдания, одни уничтожили других. Это неправильно и несправедливо? Да, наверняка. Я и сам не достиг ещё искомого просветления, как мне вежливо указал бывший глава клана Дубов, чтобы бесстрастно о том судить. Голос Ахерон прозвучал запоздавшим эхом. – Твоё желание уничтожить мир... Авантюрин хмыкнул. – Да, оно. Возникшее из отчаяния, как отклик на всю жестокость и несправедливость, которым я подвергся. Теперь я понимаю, что о том, чтобы отомстить за уничтоженный дом, я никогда не думал. Кому? Устоявшемуся порядку? Безжалостной животной гармонии? Кем бы ни была Трёхокая, она никогда не была человеком, на которого бы я мог направить свой гнев. Последнее отличало его от Бутхилла. – Что касается Шнайдера, – сказал Авантюрин, не без удивления отметив, что чужое имя заставило его непроизвольно поморщиться, – то он отвратительный человек и у него огромное количество врагов. До сих пор я искренне полагал, что в отношении него лучшей тактикой будет сохранять спокойствие, сидя на берегу реки, в ожидании, когда его труп проплывёт мимо. Ахерон хмыкнула, должно быть, найдя забавной метафору, – кажется, Авантюрин впервые услышал от неё нечто подобное. – Но такой подход неприемлем для Бутхилла, – сказала она. – Да. К сожалению. Полагая, что и без того наговорил слишком много и лишнего, Авантюрин надолго замолчал. Молчала и Ахерон, шагая с ним рядом. Что происходило в её голове, Авантюрин не мог и представить, как и допустить, что, быть может, она думает о нём. А она думала. – Поправь меня, если я ошибаюсь, – заговорила она, слишком деликатная, чтобы этому не улыбнуться, – но тот принцип, который ты так часто повторяешь – «Всё или ничего» – тебе не по душе, когда кто-то кроме тебя им оперирует? Подозревая подвох, но не зная, в чём он может заключаться, Авантюрин легкомысленно улыбнулся. – На что ты намекаешь? – Намекаю? – отразившаяся на лице Ахерон эмоция была как никогда близка к искреннему недоумению. – Нет. Я говорю, что тебе не нравится, когда кто-то кроме тебя рискует. – Без риска не будет результата, – возразил Авантюрин. – Ровно, как и не будет азарта в игре, если твой партнёр не рискует. – Да, – Ахерон кивнула. – Но твоя ставка всегда будет выше. Всегда. – ... – В конце концов, твоей высшей ставкой всегда будет жизнь, в то время как среди простых смертных мало найдётся людей, способных противопоставить ей что-то более весомое или существенное. В прошлом ты слишком часто дешевил, позволяя своим соперникам ставить всего лишь своё состояние или положение против твоей бесценной жизни. Это твоя дурная привычка. И при этом... Забавно. Решив подумать о высказывании Ахерон и отыскать в нём неточности позже, Авантюрин спросил: – Что забавно? Ахерон оглянулась на него, окинув внимательным взглядом, точно чтобы удостовериться в сделанных заключениях. – Ты не задумывался о силе своего опорного камня? Она подлинно происходит из Сохранения. – ... Должно быть, выражение лица Авантюрина крайне красноречиво выразило испытанное им недоверие к услышанному, но Ахерон оказалась достаточно великодушной, чтобы объяснить. – Во время нашего сражения, когда я обнажила клинок, в Небытие могло бы обратиться слишком многое. Но я сделала это, зная, что ты попытаешься это предотвратить. Только благодаря твоей силе, ущерб оказался минимизирован. Возможно, ты думал, что защищал лишь себя… «Я даже не заметил», – Авантюрину хотелось сказать именно это. Но он понял, о чём говорила Ахерон, и более не мог обманываться. Отброшенный мощным потоком, беззащитный против идущей на него рассекающей волны, о чём он думал? …О чём он думал тогда, в прошлом, обнажёнными ступнями стоя в тёплой крови таких же, как он, безвинных грешников, смерть которых была ему необходима… В тот единственный раз он поставил чужие жизни на кон и не желал повторять горестный сценарий больше никогда. …Только не снова. Не они. Не здесь. Не сейчас. Не из-за меня… Далёкие, оставленные под толщей чёрной воды, его мысли возникли в памяти, озвученные её голосом. – В сущности, – продолжила Ахерон, – ты никому не хотел навредить. Быть может, даже если бы нашёлся человек, готовый так же поставить свою жизнь, ты бы эту ставку не принял, стал бы искать иной путь и выход, исключающий его жертву. – …Ты надумываешь. – Так в чём тогда твоя проблема с Бутхиллом? Он готов поставить жизнь, он уже это сделал, вы одинаковые, что тебя смущает? Его жертва недостаточно хороша? Авантюрину было страшно представить, во что превратилось его человеческое тело, раз Бутхилл решился заменить его кибернетическим. Но хотя свои мозг и сердце он заковал в броню, это не сделало его неуязвимым. В его глазах, с какими он направил на Авантюрина револьвер, было так много всего. Слишком много застарелой горечи, неискоренимой тоски, потаенной ненависти. Авантюрин бы трижды подумал, прежде чем садиться за игорный стол с таким человеком. Открытая книга, он был вместе с тем слишком человечен в своём безумии, контролировать и предугадывать которое было очень сложно. Никогда Авантюрин не хотел увидеть себя своим же противником. Очередной флешбек – встреча с Рацио накануне отправления на Пенаконию. Лишний бокал. Лишние слова. Лишние жесты – пафосная бравада, несмешные шутки. Лишнее всё и такой неуместный он. Ну а как было сдержаться, когда доктор в своём благочестивом возвышенном образе был столь прекрасен, его алые глаза были так уничижительно беспристрастны и их диалог был похож на экзамен, в котором Авантюрин был тем самым непутёвым студентом, напрасно прокутившим уже всю свою гениальность, а Рацио – строгим учителем, который мог бы что-то в его жизни изменить к лучшему, повстречайся они раньше. Посмотрите, доктор, я безнадёжен, думал Авантюрин, в самоуничижительном порыве насильно вкладывая в ладони Рацио револьвер, уже немного влюблённый в него и в следующую секунду углубившийся в это чувство ещё больше, когда тот попытался оттолкнуть не его, а лишь оружие, каким он готов был себе навредить, помыслами же напротив обратившись к нему, открытый и готовый помочь. «Ох, не милостивые вы эоны, я идиот…» – ...подловила, – признался Авантюрин с тоскливой улыбкой. – «Никто не должен страдать, кроме меня. Никто не должен умереть, кроме меня», – проговорила Ахерон, подняв лицо к ночному небу, рассечённому вдалеке. – Так в глубине души ты думаешь, однажды решив, что достоин наказания за волю к жизни. Авантюрин развёл руками, признавая поражение. – Ты знаешь, – сказал он. И добавил с нарочитым упрёком: – И это нечестно. «Ведь я ничего не знаю о тебе». Ахерон прикрыла глаза, склонив голову, признавая состоятельность претензии и извиняясь за это. Но не раскаиваясь, конечно, и следующей репликой словно специально ещё больше сбивая с толку. – Наверное, тебе не понравится то, что я скажу, но это сближает тебя с Воскресеньем. Авантюрин раздражённо фыркнул. – Действительно, не нравится. Авантюрин не кривил душой, говоря так. И всё же подозревал, что под его неприязнью к безумному галовианцу скрывается подспудное осознание их сходства. Всё же в тот миг, когда Воскресенье коснулся его мыслей, сам Авантюрин получил доступ в его голову, воспользоваться которым не сумел в полной мере из-за того, что оказываемое насильственное давление не позволяло сосредоточиться. То, что он мельком увидел, было отражением в кривом зеркале его собственных переживаний. В чужой мёртвой сестре он вовсе не сразу перестал узнавать собственную. Хотя Воскресенье причинил ему боль, Авантюрин и его не видел достойным объектом для мести. Лебедь, воспитанный воронами или, хуже того, утками, он более был достоин сочувствия, а не ненависти. Авантюрин покачал головой, гоня и эти мысли прочь. Вдруг приобретённая щедрость души стала его утомлять, заставляя беспокоиться о собственном рассудке. Просветление уже близко, не иначе как. Ахерон оставалась тиха, в то время как Авантюрин предавался сумрачным мыслям о мужчинах, что нарушили его покой за последнее вовсе непродолжительное время. И точно вновь прочитав его, Ахерон вдруг нарушила тишину непринуждённым – она подражала ему? – вопросом: – Тебе удалось поговорить со своим другом? – С кем? – Автором записки. – А-а, – протянул Авантюрин и вынужденно рассмеялся. – Мы не друзья. – Ах, – вздохнула Ахерон. – Должно быть, я ошиблась. Значит, между вами такие отношения… – Что?! – вскрикнул Авантюрин, невольно разволновавшись, отчего-то за «такими» отношениями увидев вполне определённые. – Нет, не выдумывай, ничего такого между нами нет! Недовольный собой и своей слишком бурной реакцией, Авантюрин прикусил губу, кляня себя за глупость. Краем глаза он при этом уловил движение – Ахерон повернула к нему лицо, смерив задумчивым взглядом. Уверившись в том, что он ещё сможет развенчать её заблуждения, Авантюрин взглянул на неё с самым решительным видом, на какой был способен, чтобы столкнуться с открытой и ничем не искажённой улыбкой. Коротко хохотнув, Ахерон спрятала губы за широким рукавом своего кимоно, и Авантюрин тут же забыл, что хотел сказать. – Прости, – пробормотала Ахерон, отсмеявшись и убрав руку. – Просто у тебя было такое забавное лицо. Давненько я подобного не видела. – Что ж, – сокрыв смущение бодрой усмешкой, Авантюрин отвесил шутливый поклон, уронив шляпу и ловко подхватив её, – рад стараться. – Да, спасибо, – без толики иронии ответила Ахерон. – Но с не-другом своим всё же поговори. Авантюрин едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Он явно не лучшим образом влиял на Ахерон. Сделав круг, они вышли к площади перед центральным входом, и Ахерон замедлила шаг, осматриваясь. Авантюрина же не интересовало окружение вовсе, а мысли крутились вокруг одного. – Почему? – непроизвольно вырвался вопрос, что раздражал сознание последние несколько минут. – Почему ты так… добра ко мне? – Ты мне понравился, – просто ответила Ахерон. – Было бы жаль в будущем узнать о том, что ты нашёл способ попасть на тот свет, минуя меня. – Должен признать, что мне было бы жаль разочаровать тебя. – Не думай об этом так. Тебя ждёт богатая на события, очень интересная жизнь. Ты наверняка многих разочаруешь, но не меня. «Пока выбираешь жизнь». Даже не зная конечной цели, Авантюрин догадался, что их прогулка завершена, когда заметил впереди Чёрную Лебедь, возникшую буквально из воздуха посреди нарядной толпы посетителей парка. С лукавой улыбкой помахав им обоим, она, тем не менее, не приблизилась. Тогда Авантюрин понял, что его, должно быть, обманули. Не было нужды различать дорогу, если твой компаньон сама Хранительница Воспоминаний. Но Ахерон пожелала с ним проститься, и он был благодарен ей за это. – До встречи? – спросил он, протягивая на прощание руку. Ахерон пожала её, обхватив обеими ладонями. – До встречи, – ласково ответила она. Её ладони соскользнули с его руки, оставив прохладный след вдоль линий жизни и судьбы, словно росчерк меча. …Должно быть, они никогда больше не встретятся. «По крайней мере, назови своё имя!» Ахерон ушла вперёд, но, сделав несколько шагов, остановилась и, обернувшись, кинула ему выуженный из рукава персик. Успев подхватить его у самой земли, застигнутый врасплох жестом и прощальной улыбкой, подняв лицо, Авантюрин уже не увидел ни Ахерон, ни Лебедь. Прозвучавшее имя подхватил ветер и растворил в беззаботном шуме бесконечного праздника, что в следующий миг утонул в грохоте вдруг разразившегося ливня. Авантюрин прикрыл глаза, ощутив в них жжение, подставил лицо под прохладные ласковые капли, из-за очков почувствовал себя рыбкой – или крокодилом – в аквариуме. Рассмеялся над самим собой и своим глупым стремлением сохранить этот момент в памяти. Он представлял его стеклянным шаром с разноцветным конфетти фейерверка, сверкающего вокруг ярко разрисованной сцены; себя на ней в образе саркастично усмехающегося крокодила Босса Камня и её в образе самой себя, с самой искренней и чистой улыбкой во вселенной, позабавленную его представлением. Подаренный ею персик оказался нежным и тёплым на ощупь. И очень сладким на вкус.

* * *

По возвращении в отель Авантюрин решил, что ему нужно выпить. Приведя себя в некоторое подобие порядка, решив для разнообразия вспомнить о статусе, манерах и своём высоком положении, он вышел из номера тем же надушенным павлином, каким его запомнили при заселении, коим достижением очень гордился, как и успешно сокрытой хромотой, что захватила его во время спуска по лестнице. Возможно, ему стоит подумать о трости – обманчивые меткие приметы всегда очень кстати. В баре он выпил коктейль, неимоверной силой воли запретил себе повторить и очень скоро закономерно заскучал. Развалившись за стойкой, подперев голову одной рукой, другой он звенел тающим в бокале льдом, пытаясь подстроиться под ритм дуэта из саксофона и пианино. Погрузившись в это захватывающее занятие полностью, он лишь чудом заметил появление в поле своего зрения любимого доктора. События, свидетелем которых он стал, словно бы нисколько не повлияли как на его внешний облик, так и на состояние духа. Рацио был всё так же несгибаемо прям, холодно отстранён и неумолимо озабочен учёными материями, из-за которых окружающим мерещились падающие ему на голову яблоки. Он спускался по лестнице, нисколько не уделяя внимания окружению, должно быть, сытый им по горло. Его дорожный саквояж явственно сообщал о том, что степень этой сытости уже достигла критической отметки, и он готов распрощаться со славной Пенаконией в самое наиближайшее время. Карету мне, карету! Наблюдая за приближением Рацио, со смешком отметив, что он остаётся им незамеченным, Авантюрину пришла в голову мысль художественно свалиться с высокого табурета прямо перед ним. По правде, он уже отчаялся добиться успеха в своих намёках на ухаживание каким-либо завуалированным способом и находил непроверенным лишь буквальное падение ему в ноги. Авантюрин полагал, что свойственное доктору великодушие – и предполагаемое чувство вины из-за известных событий – не позволит ему проигнорировать столь явно продемонстрированное затруднение. И всё же заманчивую идею Авантюрин был вынужден отклонить, решив сделать ставку на взаимно испытываемое ими стремление восполнить пробелы и искоренить недопонимание. В конце концов, оказавшись подвергнутыми дилемме заключенного, они сумели добиться результата, оптимального для обоих, и загнали оленя вместе. По крайней мере, Авантюрину нравилось думать именно так. Отклонившись на табурете назад, Авантюрин, обозначив себя бирюзово-зелёным возмущением на фоне благородного тёмно-синего интерьера, позволил Рацио себя заметить, отсалютовав тому бокалом-колокольчиком. Сбившись с шага, Рацио вынужденно замедлился, сменив траекторию и приблизившись к Авантюрину, не изменившись при этом в лице заметным образом. Немного уязвлённый этим обстоятельством, Авантюрин деланно нахмурился, буквально в последний миг передумав жеманно надуть губы. – Уходишь, не попрощавшись? – Я не застал тебя в номере, – ровным тоном ответил Рацио, одним укоризненным движением бровей заставив Авантюрина пожалеть о поспешности суждений. – Ах… Перед глазами Авантюрина возникла картина того, как Рацио стучит в его дверь, неуверенно, нехотя, всё больше раздражаясь, ждёт ответа, которого не следует, замахивается ещё раз, но останавливается и, передумывая, уходит прочь. Тень испытанного… чувства – Авантюрин не рискнёт его идентифицировать – осталась в выражении черт, и он успел заметить её сейчас, вглядываясь в лицо Рацио, явственно пренебрегая всеми приличиями. Но сдержаться, наблюдая, как в реальном времени происходят изменения прямо у него на глазах, попросту не может. Распирающее его изнутри веселье приговорённого к казни вызвало сначала улыбку, а затем и смех, смущённый и извиняющийся. – Действительно. Прости, – искренне попросил Авантюрин, прежде чем перевести, наконец, взгляд в сторону от лица Рацио. – Мне трудно усидеть на месте в последнее время. Совершённую ошибку он уловил почти сразу и всё равно поздно, сдержал разочарованный вздох – Рацио уже заметил. Его тоску, печаль, саморазрушительный порыв втоптать это в глубину себя. Но любой вопрос неуместен – «Ты в порядке?», «Как ты себя чувствуешь?» – что тут скажешь. Хотя желание разныться и расхныкаться, как маленькому обиженному ребёнку, неоправданно велико, не меньше Авантюрин уверен в том, что во всём этом нет смысла и испытываемая к самому себе жалость ничем не обоснована. Противоречивые желания вынуждали его сжимать зубы и молчать, через силу улыбаться и прятать взгляд. Он только думал, что решился на что-то. – Не бери в голову, – пробормотал Авантюрин. Подобное пожелание Рацио явно не понравилось. Он не отставил сумку, не сел рядом, но всё-таки спросил с подлинным участием: – Я могу как-то помочь? Растерянно моргнув, Авантюрин сначала ушам своим не поверил. Точно проведя работу над ошибками, Рацио смягчил свой тон до неузнаваемости, до нежности практически для себя недостижимой. Авантюрин никогда прежде его такого не слышал и в ту же секунду захотел услышать больше. Окутанному душевной теплотой одной короткой фразы, Авантюрину показалось, что весь мир исчез, и они остались одни. «Не надо со мной так, я же привыкну», – иронично подумал он, но порыв свести всё к шутке схлынул в секунду, отброшенный рвущемся из сердца – «Останься», – едва не слетело с губ против воли и здравого смысла. – Всё в порядке, – бодро заверил Авантюрин после заминки. – Я не вправе тебя задерживать. Весь мир ждёт новых свершений от гениального восьмикратного доктора. Рацио, не скрывая утомлённого вздоха, покачал головой. Нарочитым фиглярством его было не провести, но он снова позволил Авантюрину сделать это. – Мне льстит твоё высокое обо мне мнение, – с кривоватой ухмылкой отозвался Рацио. Лицо без маски, но горькое выражение, заложенное в глубоких морщинках у нахмуренных бровей и изломанных губ почти маска само по себе. «Ага, – подумал Авантюрин, – нас тут двое таких, со склонностью к самоуничижительным высказываниям». Захотелось взять Рацио за руку, но, не отважившись, Авантюрин ограничился тем, что ухватился за свисающий край тоги. – Я, правда, высокого мнения о тебе. – …Спасибо. Они встретились взглядами и держались ими друг за друга достаточно долго, чтобы Авантюрин вдруг почувствовал себя в меру пьяным и не в меру деятельным. Стремительно соскочив с табурета, он с улыбкой из-за осознания дежавю осчастливил Рацио своей новой идеей: – Я провожу тебя! – воодушевлённо заявил Авантюрин и, не дожидаясь, когда Рацио сообщит свои возражения, устремился вперёд. – …Как тебе будет угодно. До галереи они добрались в молчании и на развилке предпочли обойтись невербальным языком, чтобы определиться с нужной стороной, но дальше так продолжаться не могло. Сделав подобное заключение, Авантюрин, впрочем, не успел ничего сказать – Рацио его опередил. – Что у тебя за дела с галактическим рейнджером? Авантюрин подавил сокрушённый стон. Чёртов Бутхилл своей вездесущностью стремился сравняться с мисс Стелларон, не иначе как. Тем не менее, разыграть карту святой простоты и начать отнекиваться, Авантюрин не мог. За время вынужденного квеста по поиску бутафорских бомб объединёнными силами неравнодушных энтузиастов, Рацио успел каким-то образом повзаимодействовать и с Бутхиллом тоже. В действительности, занявшего роль пассивного наблюдателя, Авантюрина буквально распирало от любопытства узнать, как именно это было, но с учётом проявленного Рацио отвращения к этому блоку событий, едва ли расспросы были уместны. Лучше он потом у Аргенти спросит – тот наверняка снабдит его наиточнейшими эпитетами. – Никаких дел, – легкомысленно ответил Авантюрин. – Небольшой вопрос по логистике, только и всего. – С каких пор представители КММ обсуждают вопросы логистики с галактическими преступниками? – М-м, – протянул Авантюрин наиболее скучающим тоном из возможных, так словно речь шла о сущем пустяке. – С сегодня. Рацио вздохнул, что явственно предвосхищало очередную лекцию. – Сдаётся мне, картёжник, что ты, успешно избежав одной смертельной опасности, уже торопишься в объятья к следующей. Одобрять подобное поведение я не склонен и для тебя исключений делать не намерен. «Ух, – смеясь, подумал Авантюрин, передразнивая ворчливый тон собеседника, – доктор не одобряет». – Ты беспокоишься обо мне? – игриво спросил он. Пренебрёгши прямым ответом, Рацио ответил вопросом на вопрос: – Тебя это удивляет? – В некотором роде. Рацио хотел было что-то сказать, что-то определённо веское, для чего ему потребовалось даже остановиться, и Авантюрин обогнал его на шаг, а, обернувшись, заметил застывшее в смеси незнакомых эмоций выражение лица. Рацио был смущён и возмущён одновременно, зол и уязвлён, и в расстроенных чувствах, обычно собранный и корректный в формулировках, не находил слов. По правде, увиденное напугало Авантюрина. Одна только возможность, что Рацио скажет ему в лицо нечто искреннее, внушала ему подлинный ужас. – Удивления моё к тебе отношение вызывать не должно, – строго и прямо-таки категорично заявил Рацио. – Я бы не простил себя, если бы ты не вернулся. И мне претит мысль, что ты будешь и впредь испытывать себя, судьбу, мир, что бы то ни было, таким манером и дальше до тех пор, пока твоё хвалёное везение не иссякнет. «Ох, замолчи». Авантюрин удивил самого себя не меньше, чем это сделала отповедь Рацио. Его слова разозлили сильнее, чем тронули, настолько, что былая нежность на мгновение истончилась до ветхости. И всё же Рацио не заслужил грубости в отместку за то, что и так едва наизнанку его не вывернуло, словно изгоняющий экзорцизм. «И поделом», – не без злорадства подумал Авантюрин, но тем и ограничился. – Наши партнёрские отношения подошли к концу, разве нет? – спокойно спросил он. – Ты выполнил свою часть работы, я – свою. Никаких обид, никаких обязательств друг перед другом. Так что избавь меня от своих нравоучений, будь так добр. «Это всё равно не то, что мне сейчас нужно». – ... Воодушевлённый отсутствием негативной реакции, Авантюрин примирительно улыбнулся. – Право, док. Если ты продолжишь упорствовать в попытке меня вразумить теперь, когда нас ничто не связывает, я стану думать, что ты делаешь это исключительно из ревности. Авантюрин не терял надежды каким-то образом Рацио подловить и явить на свет подтверждение тому, что не один он здесь страдает то ли из-за неразделённых чувств, то ли из-за глупости. Рацио моргнул, несколько обескуражено, должно быть, только и всего. – ... По-твоему это уместный комментарий в данных обстоятельствах? – Конечно! Я рассчитываю, что возмутившись подобному предположению, ты напрочь забудешь все разумные доводы, и на том крайне утомительная дискуссия себя исчерпает. Счастливый конец для всех. Рацио не побагровел от гнева, не возмутился и, вопреки предположениям Авантюрина, словно бы даже расслабился, одарив того многозначительным хмыканьем. – Ты прав, – сказал он и, возобновив движение, оставил озадаченного этим комментарием Авантюрина позади. «Чёрт возьми, зачем я столько наговорил? В чём я прав-то?!» Спохватившись, Авантюрин нагнал Рацио уже у лифта. – Ты невыносим! – сообщил он ему с улыбкой, противоречащей произведённому высказыванию. – Это взаимно, картёжник. Дожидающаяся лифта вместе с ними девушка, невольно ставшая свидетельницей их обмена любезностями, не сдержала улыбки. Встретившись с ней глазами, Авантюрин дурашливо подмигнул, из-за чего та была вынуждена прикрыть рот ладонью, сдерживая смущённое хихиканье. «Вот, – подумал Авантюрин не без разочарования, – первая встречная всё понимает, а окологениальный доктор – нет. Как это возможно?» Всего очевиднее было предположить, что это и правда невозможно. Но времени, чтобы выяснить это наверняка, больше не осталось – они уже спустились в вестибюль и дальше только прямой путь к монорельсу, по которому сфероид отвезёт Рацио в космопорт. На этом их приключение и закончится. Не фейерверком вместо взрыва даже, а просто пшиком, хлопком, как от лопнувшего воздушного шарика в виде головы крокодила. Можно было бы употребить оставшееся им время лучшим образом, но опасение инициировать очередной спор вынудило Авантюрина соблюсти умеренность на оставшемся участке пути. Развлекая Рацио необременительной болтовнёй, в сути своей являющейся пересказом услышанных от Топаз свежих сплетен и слухов, Авантюрин не переставал увещевать самого себя всё разрастающейся монотонной мантрой: то, что сейчас кажется влюблённостью, лишь слабость, стремление утомлённого сознания получить столь необходимый организму заряд эндорфина; всё пройдёт, стоит только отдохнуть, выспаться как следует; незачем отягощать будущего себя опрометчивыми поступками сейчас; не в мире, где любую Грёзу можно просто купить. Но... Рацио ведь всегда был реален. Оказавшись под проплывающим под потолком китом, Авантюрину привиделось осуждающее лицо Ахерон. И её голос в собственной голове. «Лишь заглушив голос разума, можно рискнуть по-настоящему... Твои слова, разве нет?» «Может быть, я просто устал рисковать?» «…Это даже комментировать смешно». Возмущённый неверием внутреннего голоса в собственные силы, Авантюрин вздрогнул от неожиданности перед ладонью, протянутой для прощального рукопожатия. Растерянно моргнув, он сфокусировал взгляд на Рацио. Должно быть, он лишь увидел желаемое в действительном, но Авантюрину показалось, что тот выглядит скорее печальным, чем равнодушным. Сожалеющим, а не радующимся скорому избавлению. – Мы ещё увидимся? – спросил Авантюрин, пожимая руку с внутренним трепетом и нарастающей тревогой. – Вероятно, – Рацио пожал плечами. – Если ты не будешь меня избегать, конечно. Авантюрин довольно осклабился. – Будешь по мне скучать? Рацио закатил глаза совершенно неподражаемым образом, тем самым сообщив все свои мысли об Авантюрине, что, вкупе с мелькнувшей улыбкой, в целом последнего скорее порадовало, чем нет, и самым решительным манером развернулся, устремившись прочь. – Я уже скучаю! – крикнул ему вослед Авантюрин, ничуть не смущаясь внимания окружающих. Рацио поднял руку, помахав ею в воздухе. Не обернувшись и не дав увидеть своё лицо напоследок ещё раз. Авантюрину осталось лишь представлять его самому, наблюдая за тем, как Рацио уходит и исчезает за люком сфероида. И, да, Авантюрин соскучился сразу же. И словно наяву увидел свою будущую жизнь на протяжении следующих нескольких месяцев, когда всё станет как прежде. Те же люди, те же рабочие дела, те же тоскливые вечера, так словно ничего не изменилось, так словно Пенаконии не было, ничего не было, и никто никогда не говорил ему, что он может сдаться, если не может вынести больше, и никто не просил его выжить, никто не ждал его пробуждения. Не было даже падения вверх, в бездну, не было буквально ничего, и он всё ещё на коленях посреди пустыни воображает жизнь, которой он никогда не жил. Тогда Авантюрин понял, что просто не может. Не может позволить всему этому пройти без следа и забыться, словно сну. Он хочет проснуться. И помочь проснуться другому. Проклиная разнывшееся колено, и только его, Авантюрин рванул с места, распугав толпящихся гостей и работников отеля, к трапу, с которого вот-вот должен был отправиться шарик для пинг-понга. К ещё одной пропасти, которую не преодолеть в одиночку. Не имея ни малейшего представления, что случится, когда он достигнет цели, он просто протянул руку и провалился в пустоту, когда люк ушёл в сторону и он столкнулся с Рацио в проёме. Тот подхватил его под локти и удержал от падения и как всегда всё испортил, разумеется, ведь Авантюрин предпочёл бы впечататься лицом в его грудь, вместо того, чтобы суматошно что-то соображать и делать вид, что он контролирует ситуацию. Уже нет, и чёрт бы с ней. Чудом нашарив кнопку закрытия и блокировки двери, Авантюрин втолкнул Рацио в салон. Механический голос в ту же секунду потребовал подтвердить пункт назначения, но ответить ему было некому. Тесный салон не располагал пространством для акробатических манёвров и после всех суматошных движений, совершённых в смятении, Авантюрин нашёл себя нависающим над сидящим Рацио, упираясь вытянутыми руками в стену над его плечами. При желании он мог рассмотреть своё отражение в его расширившихся зрачках, но важнее было дать самому Рацио увидеть его по-настоящему. – И всё же, – слабо улыбнувшись, пробормотал Авантюрин, – я не готов пока тебя отпустить. Наклонившись к лицу Рацио, что уже было в опасной близости, Авантюрин поцеловал его. И это было настолько правильно и уместно, что, почувствовав на губах горечь незаданного вопроса, лишь нажал сильнее. Это и был ответ, но Рацио не мог тем удовлетвориться. Отвернув лицо и освободившись, потрясённый лишь в малой степени от предполагаемой, он задал свой вопрос в лицо Авантюрину. – Что ты опять задумал? Взъерошенный, словно какая-то свалившаяся с дерева пышнопёрая птица, с всё ещё цепким, пусть и затуманенным взглядом, смущённый нежностью, но неотвратимо категоричный в своих принципах. – Ох, доктор, – проворковал Авантюрин, взбудораженный и ошалелый от собственной наглости, – меня восхищает твоя готовность делать вид, что это может быть чем-то ещё, кроме того, чем оно является. Пенакония – земля грёз и исполнения заветных желаний. У меня как раз одно осталось. Рацио ответил суровым «хм» и добавил: – А что насчёт моего желания? – Подходит тоже. Ты ведь хотел, чтобы я нашёл способ заполнить столь обременительную для педагога до мозга костей вроде тебя дыру в себе. Рацио нахмурился, но суровость черт нисколько не убавила решимости Авантюрина. Фишка-талисман вернулась во владение мисс Стелларон, и было слишком большим соблазном проигнорировать её диалог с Рацио. Авантюрин собирался подшутить на тему кое-чьих любимчиков, но его слова о нём занозой застряли в мозгу. В ответ на возникшее на лице Рацио удивление, Авантюрин не сдержался от самодовольного комментария. – Не забывай, у кого ты научился подслушивать. Высшей наградой для Авантюрина было увидеть, как на щеках до сих пор сохранявшего видимое спокойствие Рацио возник нежный румянец стыда. Нестерпимо сильно захотелось прикоснуться, и Авантюрин сделал это, очертив скулу Рацио и проведя костяшками пальцев по линии челюсти. Этого оказалось достаточно – этого оказалось даже больше, чем сделал поцелуй, – завеса упала, осыпалась мраморной пылью, обнажив уязвимое лицо человека, который всю жизнь хотел как лучше для других и не уделял должного внимания устройству как лучше для себя. И Авантюрин – сумасбродный игрок, всегда готовый подставить табуретку, чтобы сподручнее было залезть в петлю, – сломал его. Но Авантюрин готов был взять на себя ответственность. – Мы уже уйму времени потратили впустую, – прошептал он на выдохе, не заметив даже, как задержал дыхание, и свободной дрожащей рукой до боли впившись в обивку салона, не имея возможности отвести её за спину. – Я не дам тебе упустить и этот шанс тоже. Не для того я чудом избежал смерти, чтобы теперь терпеть твою затянувшуюся фазу отрицания. Заметь, – добавил он со смешком, – предпочёл тебя эманатору Небытия, подумай об этом. Глаза Рацио предупреждающе сузились, а зрачки обратились чёрными провалами, когда Авантюрин затмил собой свет. В следующую секунду ладони Рацио обхватили талию Авантюрина под полами пальто, потянули на себя, вынудив потерявшего равновесие упереться в его плечи от неожиданности, – великолепные плечи, потрясающие воображение, всегда они ему нравились. Вопреки самоуверенной браваде Авантюрин вовсе не был готов к тому, что так лихо провоцировал, и даже в доминирующей позиции не чувствовал себя уверенно. И Рацио, вернувший себе контроль над ситуацией, точно видел его насквозь. – Не берёшь ли ты на себя больше, чем можешь взять? – Ах, чёрт, – в притворной досаде выругался Авантюрин. Оглаживая плечи Рацио дразнящими движениями вверх-вниз, он сознательно медлил с ответом. – Это вопрос с подвохом и мне следует подумать над ответом? Или просто очень пошлый подкат? Широкие ладони Рацио на пояснице Авантюрина ощущались слишком горячими даже сквозь одежду, будоража ощущения и путая мысли, но вместе с тем успокаивали и внушали уверенность. Не слабее жгли слова. Обнадёживающие, но и пугающие до паники. – Я не играю. Ты ведь это понимаешь? «А я?» Задав себе этот вопрос, Авантюрин вновь заглянул в глаза Рацио, глаза бездны, и прислушался к собственным ощущениям. В его руках оказались крайне неприятные карты, и одна единственная следующая из колоды решит его судьбу. Авантюрин вынужден был признаться, что не знает, какой исход сочтёт предпочтительным. «Я не знаю». Тем не менее... Ведомый оказываемым на его поясницу давлением, Авантюрин уселся на бёдра Рацио, тесно прижавшись и обвив руками его шею, он почувствовал, как уходят и становятся неважными терзающие его сомнения. К чему бы жизнь ни готовила его, в одном он мог быть уверен наверняка: вверив себя в руки Рацио, он может не сомневаться в том, что тот не даст ему растратить её впустую. – Тем не менее, за игорным столом ты оказался хорошим партнёром, – сказал Авантюрин. – Ты выиграл. «Мы выиграли». Близость губ Рацио смутила мысли, смела их прочь и всё вдруг стало таким несущественным. Их транспортное средство зависло над пропастью и того и гляди свалится, если они не придумают, куда его направить. Но даже это больше не имело значения. Рацио, подавшись навстречу, поцеловал Авантюрина так, будто в самом деле по-настоящему этого хотел. Его усердие и страсть, сравнимые с теми, что он питал к научной работе, вызвали у Авантюрина улыбку и смех, и это сделало поцелуй ещё ярче. Авантюрин решил тогда, что позже обязательно заставит Рацио признаться, сказать в обычной своей ворчливой манере с алеющими от смущения кончиками ушей: «Да, я хотел этого, очень хотел тебя поцеловать! Доволен, картёжник?» Ах, как он будет доволен.