Чистокровный вампир

      Это было тяжелое время. Всегда, когда он смотрит на часы, циферблат кажется ему вязким киселем, в котором медленно тянутся бесконечные и неповоротливые, все истончающиеся, как пастила, стрелки. Часы никогда не показывают нужного Юнги времени, они делают его дезориентированным и слабым, стоит только задуматься, сколько времени он провел здесь.       Невыносимо тяжко подстраиваться под кипящий ритм человеческой жизни, принимать участие в мире среди существ, где каждая секунда на счету и все остаются при деле. Единственной его отрадой стали книги, и в поисках очередной мужчина очень старается не обращать внимание на вечно мельтешащего на периферии зрения молодого библиотекаря, что все бегает и бегает, а отвечает на вопросы так быстро, что Юнги приходиться напрягаться, чтобы понять, что он говорит.       — Ох, простите, не заметил вас, — человек, задевший его плечом в узком проходе меж двух стеллажей растягивает рот в извиняющейся улыбке и поправляет на левой руке небольшую стопку покачнувшихся книг. Юнги подмечает, что тот кореец, как и он сам, что довольно странно, поскольку на Юге американского континента об азиатах даже и не слышали, не то что видели. — Никогда не видел вас в городе, только переехали?       Человек одет в практичный комбинезон и легкую, но прочную клетчатую рубашку. В сочетании с соломенной шляпой и кожаными сапогами он представлял собой типичного фермера с реклам для садоводов.       — Да, недавно приобрел ферму в двадцати милях отсюда, — Юнги пытается прикинуть, чьим правнуком является этот мужчина из тех людей, что он видел при последней своей вылазке в город. Чтобы не давать людям повода подозревать его за вечную молодость, Юнги приходилось ждать, пока отпрыски детей, которых от видел бегающими меж лавок, состарятся и умрут, чтобы не осталось ни одно свидетеля, который мог бы рассказать о странном хозяине сада, который никогда не стареет и кожа его, несмотря на вечное солнце, лишена и тени загара.       — Кажется, мы живем с вами по разную сторону от города, — продолжил мужчина разговор с милой улыбкой. Юнги оценил его искренность и боязнь стать навязчивым. Он едва потянул носом, чтобы услышать кисло-сладкий запах неуемного любопытства, исходящего от человека, но вежливо помалкивал, продолжая выбирать книги.       — Мне особенно нравится библиотека в этом городе. Всегда есть новые книги, — поддержал он беседу с человеком, пробегая глазами по аннотации на задней стороне обложки.       Никогда еще Юнги не встречал фермера, настолько увлеченного книгами, ведь как тут найти время для чтения, когда на жизнь приходиться зарабатывать тяжелым трудом на земле и в амбарах с животными.       Впервые за долгое время ему удалось провести занимательную беседу, и словно Юнги почувствовал себя на пару сотен лет моложе, ненадолго вернулся в то время, когда у него была большая компания близких друзей и всегда был повод для разговора.       Распрощавшись у входа в книжный магазин и пожав друг другу руки, мужчина, представившийся Намджуном, извинился, что ему нужно бежать, и обещал еще как-нибудь обязательно повторить их встречу.       Домой Юнги возвращался как всегда пешком. Лошади утомляли его своей медленной ездой и постоянными прыжками, а тележки скрипели и ехали еще медленнее. Он обратил внимание на свою одежду, на одну из двух рубашек в своем гардеробе и вельветовые коричневые брюки, приобретенные им пару веков назад в на тот момент единственном магазине одежды в фермерском городе.       Вероятно, Намджун понял по его одежде, что сам он далеко не фермер, но вежливо не обратил на это внимание на первой встрече. Перенеся тяжесть книг на другую руку, Юнги поднял взгляд от своих рук, скрытых черными кожаными перчатками, и обратил внимание на поля вокруг. Бесконечные зеленые прерии, поделенные на квадраты старательными фермерами, и каждый имел свое предназначение: где-то выращивали дикую траву для соломы, где-то разошлись на гектары ряды батата, где-то стояли внушительных размеров выкрашенные в красный амбары и такие же большие теплицы. Вечный покой наблюдателя и тихий свист ветра, развевающего кудри, успокаивали Юнги.       Казалось, и нет у него поводов для тревоги. Как мудрец, проживший на этой земле гораздо больше, чем на то могло быть способно любое живое существо, любые проблемы должны быть восприняты им как должное, и всегда должен быть выход. Все его тревоги давно должны быть погребены под тяжестью лет, как и жажда к жизни, как и способность удивляться.       Юнги всегда пытался сравнить себя с догорающим фитилём, и это порой выходило вполне удачно, пока он медленно просыпался от долгого сна и смотрел в темное пространство своей спальни, но окончательно заснуть и упокоиться, как-то делали его знакомые из прошлой жизни, упасть в беспамятство и окончательно уснуть, погребенный под футами земли на уютной подстилке своего гроба, ему никак не удавалось. Видимо, разочарование в жизни все еще не настигло его, хотя Юнги очень стремился ему навстречу.       Этот Намджун… интересный. Юнги встречал немало добродушных молодых фермеров и ни раз чуял от них любопытство и даже сексуальное влечение при виде него, но от Кима веяло чем-то странным, давно забытым. Как вкус какой-то сладкой пряности, которую Юнги когда-то пробовал еще в детстве. Он помнит описание этого вкуса, но никак не определит его источник.       Высокое кирпичное строение с увитыми виноградными лозами стенами стояло в тени размашистых деревьев, которые Юнги приказал рассадить вместе с пышным садом, как только он перебрался сюда. Но целая коллекция фруктовых деревьев — его гордость и отрада — уже пришла в запустение без ухода, и за эти десять лет, что он может выбираться в город без подозрений, ему стоит вновь нанять рабочих, что приведут его владения в порядок.       Двадцать миль были преодолены им в считанные минуты. Стопку книг Юнги положил у камина, чтобы не забыть прочесть их этим вечером. Помещение были лишено чрезмерного количества мебели, поэтому пыли почти не было, но Юнги все равно проводил здесь уборку время от времени, когда книги заканчивались, а руки чесались что-нибудь сделать.       На втором этаже была комната, не так давно оборудованная для жилья, и Юнги приоткрыл в нее дверь, зная, что ее хозяин еще дремлет. Подростковое, но неприсущее детям такого возраста гладкое и белое, личико высовывалось из-под тонкого одеяла, на него падала полоска дневного света.       Мужчина тихо прошел внутрь и притворил за собой дверь от сквозняка. Это создание являлось огромным вопросом для Мина, и из-за любопытства разгадать этот ребус Юнги когда-то потерял все. Ощутив на себе пронзительный взгляд, создание распахнуло свои удивительные зеленые глаза и уставилось на мужчину осоловело, мутным ото сна взором.       — Папа? Доброе утро, — оно потянулось на постели, завозилось и село, являя измятую за ночь рубашку и оголившиеся плечи от широкого воротника одежды. Это субтильное тело с мягкими изгибами выступающих косточек вызывало в Юнги желание, определение которому он также не мог дать. Сексуальное, или жаждущее испить ядовитой крови, или желающее, подобно родителю, всегда оберегать свое чадо? Юнги не знал.       — Доброе, просыпайся, — Юнги подошел к его кровати и распахнул тяжелые шторы над изголовьем. Лучи солнца упали прямо на лицо Чимина и тот поморщился и захихикал от того, что ощутил тепло на ладони, которой закрыл глаза.       — Уже прошел месяц? — спросил юноша, свешивая ноги и обувая свои ботинки, что сохранили свой первозданный вид, словно их не носили вовсе.       — Да, уже месяц, Чимин-а, — мальчишка кивнул, заметил, что отец снова погрузился в свои мысли, бесцельно смотря в окно, и пошел в ванную умываться. Как молодому растущему вампиру, ему нужно было хорошо спать, как объяснял ему Юнги, поэтому Чимин мог видеть белый свет только двенадцать раз в год, когда отец не говорил ему укладываться вновь.       Наспех умывшись, Чимин не хотел тратить свой день на просиживание в доме и тут же выбежал в сад. Он наигранно тяжело вздохнул и закатил глаза к небу, когда понял, что надоедливые сорняки уже успели отрасти и ему снова придется их срезать, чтобы привести сад в достойный вид.       Мальчишка понесся сразу в восточную часть сада, где цвели и пахли лично выращенные им вишневые деревья. В начале апреля на веточках уже появились душистые розовые и белые цветы, и Чимин, высоко подпрыгнув, схватился за самую высокую веточку, что была ближе к солнцу, и вжался носом в душистую листву и мягкие цветы. На этой же веточке он обнаружил много уже созревших вишен, и сорвал их все, рассовывая по карманам и половину съедая, пачкаясь в соке.       Юнги подошел к нему, когда на дереве больше не осталось ни одной вишни, и Чимин, осознав, что успел все съесть, виновато протянул ему раскрытую ладонь с последней парой сочных плодов. Юнги усмехнулся и забрал подарок, наблюдая, как восхищенно смотрит на него малыш-вампир, когда мужчина похвалил его деревья.       — В этом году я найму рабочих, чтобы снова привести сад в порядок.       — Правда? Ты пригласишь сюда людей? — Чимин был доволен, что на этот раз ему не нужно будет убираться в саду. Однако ему всегда нравилось наблюдать за результатом, когда десятки деревьев с аккуратными кронами уходят вдаль стройными рядами и нет этой высокой травы и неприглядных опавших веток. — А я могу понаблюдать за ними?       — Нет, — едва дослушав вопрос, ответил Юнги. Слово запрета у него было наготове в любой момент, когда мальчишка решит что-нибудь у него попросить. Чимин тут же осунулся и уже не с таким восторгом в глазах посмотрел на вишню над их головами, но промолчал.       До самого вечера Чимин бродил по саду, вытаптывая тропы в непроходимых зарослях сорняка и обчищая плодовые деревья, что уже успели зацвести. Все это время Юнги наблюдал за ним из окна третьего этажа дома, делая вид, что занят уборкой своей библиотеки. Книги, которые он приобрел сегодня, он убрал с камина и ходил с ними в руках, и даже не пробовал отвлечься на их сортировку по многочисленным полкам своего хранилища.       Непонятное чувство тревоги посещало его всякий раз, когда Чимин выходил из дома, словно стоит ему отвернуться, и тот навсегда исчезнет, словно его и не было. Чуть занялся закат, Юнги уже кличет его домой.       Вечера Чимин не любит особенно сильно. Приходиться напрягать зрение, чтобы видеть от света свечи, и есть какие-то питательные похлебки, которые Юнги варит ему каждый раз после пробуждения.       — Ты теряешь много сил, когда спишь, их нужно восстанавливать, — всегда вещал вампир нравоучительно, ставя перед младшим большую тарелку с чем-то, напоминающим кашу. За всю свою жизнь Юнги никогда не приходилось готовить прежде, поэтому он горд результатами своих усилий.       Они проводят вечер в тишине, прерываемой шуршанием листьев. Юнги поглядывал на Чимина из-за книги, словно хозяин следит за незваным гостем, чтобы тот не украл его столовое серебро. Мальчишка порывается сам вымыть тарелку и оба они неловко сталкиваются в узком дверном проеме, ведущем на кухню. Благодаря своей скорости Юнги оказывается в трех метрах от подопечного в считанные секунды, шокировано осматривая замершего Чимина.       Между ними было правило — никогда не касаться друг друга. Кислый запах грусти и стыда щекочет рецепторы вампира до желания чихнуть. Чимин понуро опускает взгляд в свою миску и снова идет к раковине.       — Прости, я забыл, — бурчит он.       — Будь осторожен в следующий раз, — Юнги поджимает губы и как бы для уверенности, что защита все еще при нем, скользит пальцами одной руки по тонкой кожаной перчатке другой.       ***       Встреча с Намджуном, которую Юнги планировал только через пару месяцев, притягивает за уши сам виновник событий, однажды утром подъезжая к его дому на лошади и толстой корзиной, висящей на предплечье. Юнги всегда ссылался на возраст, когда хотел полениться в постели, даже если усталость он заведомо не чувствовал. Это также не мешает ему винить Кима в дьявольском нарушении его благородных планов.       Намджун не удивлен мрачной обстановкой в доме: всюду предметы только из темного, покрытого толстым слоем коричневого лака, дерева, темные украшения, темные покрывала на креслах и тяжеленые темно-красные занавески, надежно скрывающие помещение от солнечного света. Но на кухне все не так печально, поэтому Ким с воодушевлением направляется туда выкладывать привезенные им дары.       — Ты рассказывал, что интересуешься книгами о фантастике, — начал дружелюбный фермер, когда Юнги одарил его своим присутствием, замерев спиной к окну, — поэтому я решил презентовать тебе пару книг из старой отцовской библиотеки в честь знакомства. Я сам их не читал, но мой сын их очень хвалит.       Год издания этих книг кажется древнее, чем сам Юнги, и на вид они не лучше, но он все равно бережно берет в руки книгу, чтобы не проронить ни одной старой пожелтевшей страницы. Автор оказывается ему знаком, что уже говорит о качестве напечатанного текста.       По виду корзины легко можно счесть, что новоприобретенный знакомый принес ему то, чем сам богат — дары природы. Но Намджун не принес с собой ничего, кроме молока и меда.       — Это лучше поставить в погреб, чтобы еще постояло и не испортилось, — мужчина хлопнул рукой по огромному бутылю, взяв его в руку, и Юнги даже стало жаль, что оплот чужих трудов в конце концов сгниет у него в погребе, потому что никакую человеческую еду он есть не мог.       В попытке сослыть радушным хозяином Юнги, за отсутствием возможности предложить ему что-то отведать, предложил пройти в сад. Сорняками по-прежнему никто не занялся, но протоптанные Чимином дорожки все ещё были видны.       Намджун все косился на мужчину во время их разговора и во взгляде читалось, что он знает гораздо больше, чем показывает. Ему кажется забавным вид Юнги в неизменной рубашке с рюшами и тонких брюках, стоящего посреди неухоженного поля даже без резиновых сапог.       — Этому саду нужен уход. Могу предложить свою помощь, если ты не против, — кора персикового дерева под пальцами Намджуна начала осыпаться в траву, и мужчина смахнул с нее плотную паутину.       — Я каждое лето нанимаю людей для этого. Не хочу тебя обременять, — то, что его «каждое лето» исчисляется в десятки годов Юнги говорить не стал, засмотревшись на восходящее солнце, трогающее верхушки деревьев золотистым свечением. Умиротворение — одна из причин, почему он решил поселиться на отшибе в неизвестном ему краю, где для всех его либо не существует, либо мелькает незапоминающейся тенью в разрастающемся фермерском городе.       — Держу пари, никто не остригает кроны так, как мой сын. У него было годы практики на нашей бедной вишне в саду, и теперь, спустя миллионы попыток, она выглядит действительно презентабельно, — Намджун улыбнулся при воспоминании о своем отпрыске, пришедшего однажды с его мужем к нему в жизнь и радикально изменив судьбу простого фермера.       Мужчина был кладезем забавных историй, Юнги даже посмеялся. пока они шли вверх от дома вглубь сада, подбираясь к бескрайнему цветочному полю. Все рассказы Намджуна были так или иначе связаны с его семьей, о которой он всегда говорил с нескрываемым восхищением. Это натолкнуло Мина на мысль, что Чимин, пока был еще совсем крохой, но уже активно упражнялась в ходьбе на тонких ножках, любил сбегать от его неуемного надзора именно на эту поляну, валяться в цветах и пачкать последние вещи. Юнги никогда по-настоящему не ценил красот этих мест, пока не остался в одиночестве, приняв решение, что долгий сон для Чимина — лучший выход.       Они стояли, тронутые солнцем по пояс, и Юнги забавно щурился, обняв себя руками. Намджун сравнил его с маленьким принцем, затерянным на незнакомой ему планете с единственной картой, которая не указывает на то, что ему нужно.       — Я знаю, кто ты, хен, — неожиданно даже для самого себя Намджун сказал наконец то, о чем думал со времен их знакомства.       — И кто же я, Намджун? — Юнги перевел на него усталый, печальный взгляд, и в этом взгляде мужчина прочитал столетия боли и одиночества, сделавшие лицо Мина серым фарфором с едва заметными трещинами, расползающимися на щеках.       Фермер заробел с ответом, ценя момент слабости, что Юнги решил доверить лишь ему одному, и словил безошибочный бардовый отблеск глаз.       — Папа? — краем уха словил Юнги слова, принесенные ветром, и тут же напрягся.       — Тебе следует уйти, Намджун, прямо сейчас, — произнес Юнги твердым голосом и поспешил обратно к саду, не оборачиваясь, что узнать, сдвинулся ли человек с места.       Фермер не мог слышать на мили, поэтому решил, что, затронув эту тему, чем-то глубоко оскорбил мужчину, и укорил себя за оплошность.       ***       Чимин любопытно потянул носом, когда Юнги ворвался к нему в комнату. Он проснулся раньше обычного, чего никогда не случалось прежде, и сонно моргал ярко-алыми глазами.       — От тебя вкусно пахнет, — мальчишка без спроса вжался лицом в рубашку Мина, упиваясь приятным запахом человека, оставшегося на мужчине. Юнги деревенеет, когда слышит стук во входную дверь.       — О, кто это? — Чимин спрыгивает с кровати и несется на первый этаж куда быстрее Юнги, находя на пороге неизвестного ему человека в крутом синем комбинезоне и соломенной шляпе. Чимин всегда хотел себе такую.       Эта секунда промедления, когда Юнги упустил подопечного из виду, кажется длиной в пропасть, ведь если он не успеет, то от Намджуна уже ничего не останется. Он слишком долго морил мальчишку голодом. Но, принесясь в гостиную ураганом, он не увидел ничего ужасного. Намджун с интересом изучал нового знакомого, как и Чимин его. Маленький вампир с интересом внюхивался воздух вокруг человека, но не проявлял и попытки наброситься. Он с любопытством изучал нового знакомого перед собой, сетуя на то, что Юнги никого с ним никогда не знакомит.       — Приятно познакомиться, я ваш сосед с другого конца города, Ким Намджун, — любезно улыбнулся мужчина, посматривая на напряженного Юнги, и не успел сообразить, что произошло, как Чимин неожиданно приложил свою теплую ладошку к его щеке и мужчина увидел себя со стороны, глазами самого юноши, как тот осматривал его и жаловался на Мина всегда минутой ранее.       — Прекрати, — Юнги дернул Чимина за рукав и убирал его руку с чужого лица. В воздухе стоял запах разочарования и недоумения со стороны обоих, раздражая мужчину своей кислятиной, но рисковать быть раскрытыми он не мог. — Прости, тебе действительно нужно уйти.       — Юнги, — Намджун не дал мужчине закрыть дверь, выпалив наконец то, зачем и пришел сюда. — Я хочу позвать вас на ужин со своей семьей. Они такие же, как и вы, поэтому, уверен, вам стоит подружиться. Ты тоже приходи, эм…       — Чимин, — подсказал мальчишка, выглядывая из-за плеча Мина, ставшего горой перед ним и дверным проемом.       — Чимин-и. Хорошо?       — Я обязательно приду! — выкрикнул Чимин прежде, чем Юнги захлопнул дверь, и обижено надулся, когда ему не дали еще побеседовать с приятно пахнущим человеком.       Юнги прищурился на него, ожидая, когда Чимин что-либо скажет в свое оправдание, но тот упрямо молчал, хотя глазки мигали разными цветами, выражая его эмоции.       — Сколько я раз я просил тебя не касаться других людей?       — Прости, — Чимин тут же осознал свою вину и понурил голову, разочарованный, что расстроил своего родителя. Юнги всегда просил его быть осторожнее с прикосновениями, но Чимин все равно продолжал все легкомысленно забывать.       — Ты вводишь их в заблуждение и заставляешь сомневаться, никто не привык видеть то, что ты им показываешь, — Юнги обогнул его и пошел вглубь дома, но Чимин не хотел оставлять все как есть. Его всегда угнетало то, что на него мог кто-то обижаться, и стремился загладить свою вину и остановить мужчину, придержав за рубашку. Но тут же пожалел о своей ошибке, мужчина вырвал свою одежду из его пальцев и, бросив едкие слова, оставил его одного в гостиной.       Чимин медленно прижал руку с подрагивающими пальцами к своей груди и заломил брови, отчаянно пытаясь понять, почему отец его так ненавидит.       ***       Слова Намджуна не давали Юнги покоя. «Такие же, как и вы»… Продолжало вертеться в создании, мешая заснуть, и за тревожной завесой мыслей привычная гробовая тишина комнаты и темнота вокруг не успокаивали. Но гораздо больше его беспокоил нарушенный режим Чимина, что начал просыпаться, когда ему заблагорассудится, и докучал с напоминаниями об ужине.       В купе с письмами от навязчивого соседа, которые вампир периодически отыскивал в почтовом ящике, терпеть не было уж сил.       Чимин светился ярче лампочки, летая по дому и собирая все то, что ему пригодиться, дабы привести себя в надлежащий вид, не хотел же он ударить в грязь лицом перед долгожданным ужином. Юнги краем глаза следит, чтобы тот ничего не уронил, и монотонно причесывался, пустыми глазами смотря в отражение. Давненько он, однако, не смотрелся в зеркало. Толстый слой пыли и тяжелая занавеска сохранила стекло в первозданном виде, отчего оно раздражающе сияло и слепило глаза из-за шаловливых лучей, то тут, то там проникающих в гостиную.       Он словил любопытный взгляд подопечного, что неуверенно замер за его спиной и Юнги почувствовал запах его любопытства и нерешительности, что круто разнился с едко сладким ароматом, кружащим по дому последние два часа от его неописуемой радости.       — Готов? — Чимин кивнул и вышел за ним следом из дома. Запирать его не было смысла, да и ключи Юнги уже давно посеял. Час дня — самое время для обеда в городе, но было непонятно, почему Намджун позвал их не вечером, когда никому из семьи не надо спешить завершить свои дела на ферме до заката солнца. Может, мужчина боялся, что они все же не придутся по душе его родным, а тут и появится прекрасный повод их спровадить? Юнги всегда было неудобно ходить по чужим домам.       А младшему все было интересно, даже бескрайнее однотипное поле, мимо которого они шли, он разглядывал как невероятно сложный орнамент, то и дело останавливался, чтобы сорвать полевые цветочки или пополоскать руки в хиленьком роднике. Юнги поражался, вроде, мальчишка живет среди природы уже который век, а все удивляется ей, как в первый раз.       Дом фермера большой и прочный, сделанный из покрытого лаком светлого дерева, отчего навевал уют и тепло. Позади дома стояли три крепких выкрашенных в красный амбара с открытыми большими дверями, где сновали мужчины и тягали коробки в большой грузовик, который доставил продукцию в город. Чимину сразу приглянулись клумбы с пышными цветами, но он не хотел испортить чужой огород, поэтому не срывал, а только наслаждался их красотой и удивительным запахом.       — Доброе утро, — замахал им рукой Ким, контролирующий погрузку у машины, и пошел в их сторону.       — Мы не вовремя?       — В самый раз. Мой муж сейчас вовсю занимается блюдами, — Намджун улыбнулся спрятавшемуся за спиной Мина мальчишке и повел их в дом. Гостиная хорошо проветривалась из-за открытой настежь задней двери во двор, поэтому чудные запахи еды настигли их только в столовой, где их встретил богато накрытый стол и незнакомец с блюдо в руках. Он размышлял, куда бы его втиснуть среди всего остального, пока вошли когда вошли гости и прервали его. — Чонгук, знакомься, это Юнги и Чимин, я тебе рассказывал о них.       — Конечно, приятно познакомиться, я Ким Чонгук, — парень поставил блюдо на один из стульев и протянул руку для рукопожатия. Юнги пожал протянутую ладонь, неимоверный удивленный тем, что сын Намджуна, человека, являлся вампиром. Видимо, новообращенным, поскольку еще не умел прятать крохотные, но острые клыки, расположившиеся на нижней губе, и постоянно меняющийся цвет глаз. Он придержал Чимина от рукопожатия, сжав его локоть пальцами, облаченными в прочную кожу, и Чимин извинился, что не может пожать Чону руку в ответ.       — Ой, все в порядке, — Чонгук явно недоумевал, но махнул на произошедшее рукой и повернулся к отцу, чтобы пожаловаться, что папа наготовил слишком много и это некуда ставить.       У Чимина глаза разбегались от изобилия блюд, каждое из которых содержало мясо или фрукты, и не удержался, воруя с блюдца дольки сладкого яблока, посыпанные корицей.       — Мне тоже нравятся фрукты, — Чонгук, заметив, что тот делает, в восторге подскочил к новому знакомому, на вид сверстнику, и показал ему расположившиеся с другого края невероятно спелый виноград, такой сорт выращивал только знакомый Намджуна из другого штата и привозил по целому ящику в сезон.       Юнги решил оставить их пообщаться и подошел к полкам с книгами, которыми так гордился Намджун. Здесь действительно было много фантастики, но, что не удивительно, учитывая схожесть их вкусов, большую часть литературы здесь он прочел.       Все это время пребывания в этом доме Юнги чувствовал беспокойство где-то в середине груди, ближе к левой стороне, словно сердце сдавливает и не дает покоя. Он обратился к фотографиям, висящим в небольших круглых рамках на стене между полками. Изображения небольшие и едва ли четкие, все-таки фотоаппарат появился в этих местах не так давно, но на более свежих снимках ему удалось рассмотреть Намджуна, Чонгука и еще одного мужчину, подозрительно знакомого, совсем похожего на его давнего друга из прошлого. Но похожего ли?       Юнги слышит шаги и резко оборачивается, снося плечом прибитую намертво полку, и встречается глазами с мужчиной, чье имя грозилось стереться из памяти, настолько долго Юнги звал его с просьбой о помощи и настолько сильно же сожалел, что больше никогда не произнес его лично. Стеклянный поднос с ароматной идейкой выскользнул из чужих рук и разбился у ног, испугав всех присутствующих. Оба стояли, как громом пораженные, и не могли вымолвить из слова. Их история гораздо глубже и старше, чем кто-либо из собравшихся мог понять, и сердце Юнги разорвалось на части, освежив невыносимую боль от раны, поселившуюся в его душе.       Мужчина перед ним крепко сжал глаза, но из них все равно полились слезы, и он прижал ладони лодочкой к лицу, уговаривая себя успокоиться. Юнги не хватало воздуха, и он стремительно вышел из комнаты на задний двор, уговаривая себя не убираться со всех ног с этой фермы и из этого города напрочь. Чимин был так счастлив, когда они шли сюда.       — Это тот мальчик, Чимин? — раздалось сзади, и Юнги замотал головой и стиснул зубы, вокруг одна лишь боль-боль-боль, руки немеют и кожа перчаток ломает ставшие хрупкими кости, ему хотелось кричать.       — Не произноси ни слова, — он хотел выглядеть угрожающе, но в голос пробрались слезы и невыразимая тоска, он сам зажмурился и раздражался от влаги, потекшей по лицу. От слез не становилось легче и это бесило.       Сокджин не стал больше ничего говорить. Он подошел осторожно обнял давнего, давнего друга за плечи и тот вжался в его грудь спиной, ища защиты и желая, чтобы всей той истории никогда не существовало. Ах если бы, если бы можно было переписать прошлое.       Никто ни о чем не разговаривал, оба мужчины привели себя в порядок и вернулись к столу, отшутившись, что они старые знакомые и просто давно не виделись. Младшенькие тревожно поглядывали на родителей, но влезать боялись, и вскоре переключили все свое внимание на еду. Ни Джину, ни Юнги ком в горло не лез, но они старательно делали вид, что наслаждаются обедом, и участвовали в беседе Намджуна, что как-то пытался завести диалог со всеми.       — Папа, — позвал Чимин, и Юнги пришлось посмотреть на него, хотя он старательно этого избегал на протяжении всей трапезы. — Раз Чонгук-и такой же, как и я, то я могу, ну, прикоснуться к нему?       Сокджин заинтересованно посмотрел на них, и Юнги, сжав губы, молча кивнул. Чимин обрадовался и они убежали с Чонгуком наверх рассматривать его комиксы и коллекцию деревянных фигурок.       Намджун явно ощущал себя третьим лишним и тактично прикрылся работой, выходя из гостиной. Юнги не мог смотреть более старшему вампиру в глаза. Он сложил пальцы в замок у лица и опустил взгляд.       — Так вот, где вы были все это время, — произнес Сокджин, тоже не понимая, что стоит сказать сейчас. — Мне сказали, что ты погиб.       — Вероятно, совет клана очень этого хотел.       — Так и есть. Прошло более века, чем я смог собрать всю правду по крупицам и отправиться искать тебя, — Юнги нерешительно поднял глаза и встретился с по-прежнему все понимающим добрым взглядом.       Считалось, что все дети, рожденные от вампиров, в отличие от обращенных, обладают дьявольским началом и растут более пяти веков, и зачастую их убивали еще в детстве, но древнейшему клану Мин удалось обойти закон и таки воспитать наследника, а потом для отвода глаз и с уговоров сына они приняли в семью и беспризорного мальчишку Ким Сокджина без роду и имени, чьи человеческие родители давным-давно почили, а обративший его вампир был вызвал на суд за убийство себе подобного и был обращен в пепел. Еще с коротких штанишек Сокджин был ему опорой и поддержкой, без конца шерстил древние свитки за его спиной, чтобы помочь Мину обуздать в себе демоническую кровь, развивающуюся по мере взросления.       — Я и по сей день находился в поисках, раз в два месяца ездил в края, где по слухам находили вампиров, но зачастую это были лишь пустые сплетни. Пару веков назад я встретил Чонгука, он навалял начальнику порта за то, что платили ему сущие гроши за каторжный труд, он тогда таскал мешки с грузом с корабля на сушу, и бежал от полиции, нашел меня в толпе и спрятался за спиной, жалко плакал и умолял помочь ему и спасти от позорной смерти. Он поднялся со мной на борт в каюту и обещал, что будет прислуживать мне, если я оставлю его при себе. Пришлось его обратить, чтобы он не умер от адской лихорадки, поразившей его в море, и оказался настолько прелестным юношей, что я никак не мог обращаться с ним, как со слугой, — Сокджин улыбнулся воспоминаниям, что так свежи в памяти. Чонгук по сей час радует его своим присутствием каждый день, как вечный ребячливый мальчишка, которого Намджун ошибочно принял за его сына, но Ким не стал поправлять.       Непринужденный рассказ успокоил Юнги, растворил его в привычности чужого голоса, словно они снова в его комнате в родовом поместье, рассказывают друг другу найденные в книгах истории.       — Как жил ты, Юнги?       Они вышли из дома и пошли далеко в поле, чтобы никто не мог их услышать.       — Это… сложно, — мужчина едва находился со словами, никогда не думал, что эта история когда-нибудь прозвучит вновь. Время клонилось к закату, когда Сокджин узнал ошеломляющую историю произошедшего с его названым младшим братом, частицей его самого.       — Насколько сильно я жалею, что тогда не был рядом с тобой. Тебе не пришлось бы перенести всего этого, все могло бы быть по-другому, — пылко рассуждал Сокджин, они уже были на подходе к дому. Юнги был не в силах ответить.       Младшие высматривали их в темнеющей дали у края поля и Чимин побежал к Юнги, когда наконец увидел. Сначала он пожаловался, что подумал, что тот его бросил и пошел домой, а потом, отдышавшись, стал рассказывать, как они чудесно провели время с Чонгуком и какой тот сам прикольный.       Сокджин отметил, что этот ребенок невероятно красив и нежен, в его душе таиться красота и невинность жизни, он ценит и любит проживать каждый её миг, хотя, по подсчетам Кима, ему около восьми веков. Мужчина знает, что подступил бы точно также на месте Юнги, и никогда бы не допустил, чтобы Чимин пострадал.       Юнги ранее сомневался, но теперь точно знал, о чем тот думает. Именно поэтому он произнес следующее:       — Чимин-а, ты можешь прикоснуться к Джину.       — Правда?       Его не надо просить дважды, он тут же прижал ладошку к щеке вампира и глаза Сокджина в тот же миг застлала пелена. Первое, что он видит, это собственное тело, облаченное во фрак и спрятанное в красной обивке гроба с отодвинутой крышкой. Его лицо белое, как молоко, истощенное многовековым сном, на который его обрекли в наказание. Дальше кадр меняется и вот он видит себя с забавно выпученными глазами, роняет поднос в середине столовой и на протяжении трапезы старается делать вид, что ест, хотя еда так и не доходит до рта. Последним кадром он видит себя глазами Чимина, спускаясь в месте с Юнги к дому.       — Я видел вас раньше? — Чимин наклоняет голову и хмурит брови. Он сам видел, что показывал: похожего на труп мужчину, в чертах которого смутно узнавалось лицо Сокджина.       Юнги напрягся, ведь он так тщательно скрывал от Чимина любые воспоминания о своем прошлом, но не мог вспомнить, чтобы тогда еще совсем кроха мог увидеть Джина.       — Так это его дар, показывать воспоминания о другом человеке? — догадался его друг, когда младшие отошли к работающим у амбара фермерам, где Чонгук пообещал показать Чимину самый необычный сорт синей морковки, семена которой они закупают аж с запада.       — Да, именно поэтому я никогда не позволял ему прикасаться к себе, — как тяжелый крест, перчатки напоминали Юнги обо всех плохих вещах, что ему пришлось совершить с Чимином на руках, и он сделает все, чтобы эта память осталась лишь при нем.       

Глава 2

             Этим утром в их сад приехали нанятые сельские работяги, хорошие друзья Намджуна, с целью убрать запустение с прекрасных плодовых деревьев, чьи цветы уже начали наливаться нежным цветом, но лепестков не было видно за тоннами ненужной травы.       Юнги встречает их у ржавого почтового ящика, наблюдая, как толпа тяжеловесных мужчин выпрыгивают их телег и забирают с собой все нужное для покоса, их низкие шумные голоса тут же разгоняют покой и тишину этих мест. Звуки режут ухо, поэтому вампир морщится, прикасаясь к виску кончиками пальцев, и, быстро рассказав, что им нужно сделать, абстрактно махнул рукой в сторону сада и снова вернулся в дом.       Его состояние не улучшается по мере дня. Головная боль из легкого звенящего шума переходит в набатом стучащие барабаны, что Юнги почти глохнет за шумом своей черной крови, застоявшейся в венах при отсутствии биения сердца, которая вдруг начинает пульсировать в жилах и заставляет его клыки удлинятся.       Юнги останавливается после окутанной мраком гостиной, крепко жмурит глаза и сжимает руки до противного скрежета кожи перчаток, ждет, когда станет лучше, мелко мотая головой из стороны в сторону, скользя кончиком языка по крупным острым клыкам во рту. Его живот пронзает адская тупая боль и тут же настигает головокружение — ему ничего не остается, как попытаться вслепую найти опору, снося вытянутой рукой стопку книг с камина и тяжело приваливаясь к надежной каменной поверхности.       Он знает, что с ним происходит, и упорно ждет, когда адский приступ голода покинет его тело. Запах десяти здоровых людей, потеющих на солнце, тем самым источая более насыщенный аромат тела, выводит вампира из себя. С каждым разом, когда он приглашает в поместье рабочих, приступы становятся хуже.       Раньше Юнги не доводилось испытывать голод. Будучи выходцем знатного богатого рода, еще будучи мальчишкой он мог получать все, что хотел: от вкусных молоденьких девственниц-служанок до стариков, чья загустевшая кровь надолго оставляла свой привкус на корне его языка. Буквально все в родном доме пеклись о том, чтобы единственный наследник не испытывал жажды, пребывая в комфорте и хорошем расположении духа.       Порой Юнги, даже будучи взрослым мужчиной, скучает по той опеке и празднеству, когда за ним бегали, как за ребенком, даже когда он стал главной ковена, и преподносили кровь не в сосудах, а прямо живого человека тянули на верную смерть к его порогу, внушая жертве, что это честь — утолить голод дворянина.       И что с ним стало?       Каменная поверхность каминной полки трескается под его пальцами, когда Юнги сжимает ладонью рот, но приступ тошноты уже не так, как прежде, валит его с ног и заставляет черную кровь выйти из него на начищенные до блеска деревянные доски.       Никто за пределами дома не догадывается, что происходит внутри, и Юнги может лишь надеется, что Чимин не вздумает проснуться от его заглушенных криков от боли, вызванной резью в желудке и ужасной дрожью в ногах.       Желая лишь убедиться, что он прав в своем диагнозе, Юнги впивается зубами в перчатку на правой руке, стаскивая её с ладонь, и морщится от отвращения: кожа его пальцев и тыльной стороны покрылась уродливыми трещинами, как на фарфоре, с костяшек уже посыпались тонкие кусочки белого мрамора его кожи, из них полилась жидкая черная кровь.       Это особенность вампиров с демонической кровью: если не утолять голод слишком долго, что его тело начинает покрываться трещинами, сводя с ума вампира невыносимой болью до такой степени, пока тот не накинется на человека, чтобы утолится и продолжать жить, неся разрушения и смерть.       Он с шипением натягивает перчатку обратно и, не найдя решения лучше, сворачивается клубком прямо на полу, в луже собственной крови, которая периодически выходит из его рта, и каменной пыли осыпавшейся каминной полки, ожидая, когда это пройдет. Единственный раз он питался в этом доме, но больше не намерен.       ***       — Папа? — этот чудный, дрожащий голосок, как у ребенка, первое, что слышит Юнги, когда его отпускает. Он открывает глаза, чтобы понять, что происходит, снова чувствуя лишь блаженное ничего. Видимо, Чимин все-таки проснулся.       Удивлением оказывается то, что помимо них в доме есть и другие: он видит Сокджина, методично прохаживающегося по его спальне, и Чонгука, белого от испуга, что не решается подойти к кровати и держится поодаль, у окна.       Чимин сидит на кровати рядом и плачет, от влаги его лицо блестит, отражая солнечные лучи, напуганный ребенок не отрывает он него своих огромных глаз, ожидая, когда Юнги очнется. Увиденное в гостиной что-то сломало в юном вампире, он никогда не видел, чтобы Юнги был так разбит, и тут же побежал за помощью в дом Кимов.       Юнги молча осматривает его с ног до головы, замечая растрепавшиеся волосы и рубаху, в то же время возвращая чувства всему телу, исследуя его, но не ходя и отголоска былой агонии. Он прекрасно чувствует запах эмоций всех, кто находится в его спальне, но не может найти в себе ни сил, ни желания выдать что-то в ответ, чтобы их успокоить.       Пережитое отняло у него много энергии, оставив в мужчине лишь пустую оболочку, не желающую ничего, кроме как пусто глядеть в темный потолок над головой в его спальне на протяжении всей жизни.       Чимин явно ждет что-то от него, даже спустя прожитые вместе века этот малыш все еще хочет получить от него яркие эмоции заботы и поддержки, на которые, к сожалению для мальчишки, Юнги был никогда не способен и даже не пробывал. И сейчас эта крошка плачет, уже зная, что он очнулся, но все не решаясь что-либо сказать, даже простое: «Ты очнулся!», ожидая, когда Юнги сам подаст знак в ответ.       А Юнги не хочется ничего. Он продолжает пусто смотреть в наполненные жизнью и любовью глаза, не находя в себе желания даже приподнять уголки губ ободряюще.       — Папа? — о, теперь Юнги раздражается. Воспоминание, вселившее в него стыд к питью крови, так живо врезается в память, что в этот самый миг хочется, чтобы Чимин навсегда исчезнул и не смотрел на него так невинно, как в тот раз. — Тебе нужно поесть, пап.       Чимин слабо дергает его за широкий рукав рубашки, лежащий над одеялом, и просто умоляет его о контакте. Мальчику нужно утешение, он просто хочет убедится, что Юнги в порядке.       Юнги медленно убирает руку в сторону, произнося сухими губами:       — Не прикасайся ко мне, — и продолжает смотреть прямо в глаза, наблюдая за хорошеньким личиком, искажающемся в горе, и Юнги думает, нравиться ли ему видеть, как Чимин получает боль, получит ли он удовлетворение, когда наконец даст узнать Чимину, сколько боли сам Юнги был вынужден вытерпеть из-за него? Он поднимает глаза над головой Чимина, замечая осуждающий взгляд Сокджина, вспоминая, что Ким всегда смотрел на него так, когда Юнги совершал очередную глупость в детстве. — Иди поиграй в саду в людьми, ты же так этого хотел, — не просто предлагает, а выгоняет за дверь.       Чимин выбегает из комнаты с пронзительным плачем, закрывая мокрое личико дрожащими руками, и Чонгук выбегает за ним. Юнги смотрит на дверь, которая закрылась с глухим хлопком в тишине, и причмокивает губами, снова возведя глаза к полотку. Легче на стало, но хотя бы нет раздражающих всхлипов, заставляющим его почувствовать себя жалким.       — Ты бываешь ужасным эгоистом, — нравоучительно говорит Сокджин, не находя ни желания, ни причины подойти к брату ближе. Юнги тоже не горит желанием его видеть.       — Я ненавижу людей, — что-то первобытное отзывается в нем с воем. — Эти чертовы эмоции, я чувствую их вкус, их запах, один их вид выворачивает наизнанку. В черту рыдать, если я не способен умереть?       — Он любит тебя, — говорит Сокджин очевидные вещи. Юнги и сам знает, что Чимин любит его, испытывает привязанность, как бы яростно вампир не хотел показать свою отвратительную сторону, малыш-вампир становился все ближе. — Ты единственный, кто у него есть.       Юнги морщится, он не готов сейчас к светским беседам. Его руки все еще не восстановились, он чувствует влагу на коже, пускай боли и нет, но она вернется, возможно, совсем скоро.       Но помимо жалости к себе есть еще ребенок, которого он обидел, и, хотя в данную минуту Юнги испытывает к нему лишь раздражение, в будущем он будет сожалеть об этом, если ничего не сделает.       Они выходят на улицу в глухом напряжении, не желая что-либо говорить друг другу. Близился закат, и около трети сада уже было убрано, работа текла слаженно и без остановок, к деревьям поставили несколько крепких деревянных лестниц, чтобы с удобством подстригать растущие во все стороны ветки.       Чонгук и Чимин нашлись вдалеке, там, где их не увидят люди, чтобы тоже заняться делом и постричь веточки, вооружившись ножницами: они высоко подпрыгивали и без лестницы, на секунды замирали в воздухе и мягко опускались обратно на землю. Намджун был поблизости, следил, как ребятня скачет и веселится, но контролируя, чтобы рабочие не подходили слишком близко.       Юнги цепко осмотрел каждого человека, дернул носом, чувствуя горечь и соль их эмоции — усталости, и пошел дальше.       Всем было очевидно, что вампир далеко не в духе, и он не стал выглядеть лучше после обморока, всё, что его отличало от обессиленно лежащего тела в луже крови, это отсутствие черных, воняющих железом пятен на рубахе и лице.       Возможно, Юнги хотел быть вежливым. Пока он шел сюда, в его голове даже зрело представление о том, что сейчас он скажет Чимину какую-то милую глупость, чтобы порадовать вампиренка, например, попросит его сорвать парочку вишен, которые он терпеть не может, как и любую человеческую еду, но всегда принимает с благодарностью эти маленькие дары и выкидывает, когда Чимин не видит. Он также мог бы поинтересоваться его делами, в какой форме он хочет постричь свои любимые деревья, раз уж вооружился ножницами, и, на худой конец, сказать простое «Чимин-и, со мной все хорошо», но Юнги правда, дьявольски сильно устал, голод делает его не лучшим социальным существом, и навряд ли он способен на нежные чувства, но на подкорке сознания лишь шепот о сладких напоминаниях о кровавых банях, проводимых им в ковене.       — Ты ел? — грубо спрашивает Юнги, тут же прислоняя кончики пальцев к пронзившей болью голове. Чимин при виде него тут же послушно оставляет любые игры и подходит ближе.       — Ещё нет, — Чимину было мало одних фруктов, которые нашел сегодня в саду, а их добрые соседи не принесли никакой еды, не подозревая, как скудны закрома этого поместья.       — Конечно, тебя же надо постоянно кормить, горбатиться на этой кухне и дышать этой чертовой едой, — сам не свой шипит Юнги. Вся его звериная, отвратительная сущность проснулась в нем, и Мин не может отказаться от мысли, что именно Намджун поспособствовал тому, что его инстинкты пробудились. — Пошли в дом.       И безапелляционно развернулся, мажа языком по ноющим клыкам. Однако за спиной не послышалось шагов, и Сокджин решил попытаться справиться с ситуацией:       — Мне кажется, ты перегибаешь, Юнги. Думаю, мальчику лучше остаться с нами сегодня, пока ты не придешь в себя, — Мин выгнул бровь, раздраженно окинул взглядом сначала давнего друга, и перешел на Чимина, что мялся и заламывал пальцы, выглядел таким маленьким и несчастным, и все его жалели, делая из Юнги невесть что. Неужели они все думали, что Юнги способен причинить Чимину хоть какой-либо вред?       — Отлично, да, Чимин, идти, все же тут строят из себя благородство, спасая от чудовища, — последнее слово он выплюнул ядовито, тон сквозил разочарованием, а младший вздрогнул. Юнги развернулся и пошел обратно к особняку на дрожащих, едва держащих его ногах, на которых он заставил себя выйти из дома лишь для того, чтобы убедиться, что с ребенком все в порядке. Видимо, зря. А потом добавил чуть тише: — И можешь не возвращаться.       По солнечной полянке тут же раздался выразительный всхлип, Чимин сжал подол рубашки кулаками, впервые столкнувшись со столь сильным противостоянием и не находя в себе сил с ним справиться.       Он был нежно обнят Сокджином, что, казалось, дарил столь необходимую ласку, поглаживал по голове и обещал, что все устаканится, а сегодня они вкусно поужинают и ему разрешать ночевать в комнате Чонгука со всеми его классными комиксами и игрушками.       Но Чимину по-настоящему ничего из этого было не нужно. Но чувствовал связь, словно плотные невидимые нити, что тянулись откуда-то из центра его груди с переплетались с чужой. Находиться в разлуке было физически больно.       — Папа, постой! — Чимин, позабыв свою обувь еще в комнате, босой побежал обратно в дом, вырываясь из ничего не значащих объятий.       Юнги обернулся, стоя уже на пороге, и, признаться, не мог скрыть своего удивления. Он был уверен, что Чимин уйдет. Никто не остался бы после перенесенной обиды. Над макушкой Чимина, за его спиной в саду продолжали трудиться работяги, что не подозревали о страстях, что творятся с хозяевами, и вдалеке стояли трое соседей, видеть которых он сейчас не мог. Казалось, что они хотели забрать у него Чимина навсегда, хотя Юнги никогда не думал, что испытывает к мальчишке хоть что-либо, кроме веревки обязанностей, что туго затянулась петлей у него на шее.       — Пойдем, — уже не так резко, а приглушенно, почти шепотом позвал его старший вампир.       Более в этот день их никто не трогал и входная дверь не открывалась. Приготовление питательной каши позволила Юнги отвлечься, а его мыслям чуть проясниться.       Тихо отужинав, Чимин прибрал за собой и, догадываясь, что играть ему сегодня больше не разрешат, ещё раз нерешительно посмотрел на Юнги, замершего в тяжелом кресле и пусто смотрящего на скол камина с прибранной каменной крошкой, и пошел в свою комнату.       Только когда его оставили одного, Юнги со всей ненавистью к себе прижал пальцы к глазам, ожидая, когда голод окончательно его отпустит.       — Прости, — прошло тихое, жаль, что в пустоту.              ***              Утром следующего дня на пороге поместья обнаружился презент: глиняный кувшин, полный свежей крови. Не животной. Человеческой.       Юнги осознал себя лишь когда полностью опустошил его прямо на пороге, голодно прихлебывая, привалившись со стоном к деревянным перилам крыльца. Он чувствовал, как с каждым глотком невыносимое жжение утихает, его раны затягиваются, раздражение и боль уходят.       Внутреннее он не может не корить себя, что был таким идиотом, терпел боль, хотя её можно было так просто утолить. Мысли, мысли…       Только потом он находит приклеенный к боку кувшина в конверт, там записка, как оказалась, от Сокджина, где он объясняет, что добыл кровь в местной больнице и что бесконечно разочарован в нем за то, что он вовремя не распознал свой голод и сорвался на близком.       Юнги фыркает. Голод — его единственное свое чувство, которое он мог учуять лучше, чем раздражающие человеческие эмоции, и причина, по которой он сдерживал себя, далеко не в том, что ему нравится себя истязать.       А внизу письма он замечает далеко не любое глазу примечание, от которого глаза Юнги раздраженно темнеют:

      «Ты должен рассказать ему всё.

      Чимин давно не ребенок, и, что я увидел исходя не только из твоего срыва, он видит в тебе лишь тирана-родителя, которого надо слушать.

      Рано или поздно он сбежит от тебя, и тогда ты потеряешь его навсегда»

      Юнги следует своему первому порыву, сминает записку и прячет в карман с намерением сжечь в камине после. Кувшин он моет и отставляет обратно на порог, уверяя себя, что Чимин никогда не узнает.       Эта та боль, которую он не сможет вынести.              ***       Кто знал, что данные себе обещания рушатся так просто.       После ссоры Чимин стал тише воды, ниже травы. Он пытался уснуть, думая, что поэтому Юнги так раздражен, ведь график Чимина неминуемо сбит и вампиренок больше не спит положенный месяц, а перебивается мелкими недосыпами.       Юнги тихо, но внимательно наблюдал за его поведением, чуял его эмоции тоски и грусти, и понимал, какой ошибкой было изначально знакомиться с семьей Намджуна. У них вдвоем все было налажено, они почти никогда не ссорились, бывало, Чимин ненавязчиво капризничал или Юнги мог ляпнуть с горча из-за голода, но в их отношениях все было стабильно.       Но теперь Чимин узнал, что такое игры со сверстниками, вкусные обеды, живая компания и разговоры, люди, которых можно касаться без запрета, и теперь младший чувствовал себя куда более лишенным, чем до этого.       Именно поэтому Юнги предложил Чимину сходить к соседям в гости. Сам он не готов был пока сталкиваться лбами с Сокджином, а перед остальной его семьей было немного стыдно за свой срыв и слабость перед инстинктами, но Чимина они всегда примут с распростёртыми объятиями.       Мин сказал это в добром побуждений и сытости, а потому умиротворенного настроения, и совершенно не ожидал, что нестабильный мальчишка впадет в истерику.       Чимин скомкал в большой ком свое одеяло с желанием закрыться от Юнги, вставшего в дверях его комнаты, и заплакал, в бушующих эмоциях елозил пятками по постели, желая унять ту давящую боль в груди, и дрожал. Он пах таким несчастьем, что самому Юнги становилось плохо.       — Эй, кроха, что такое? — вампир присел на край постели, всё еще держа дистанцию, и младший взвыл волком, убираясь от него в самый дальний угол постели.       — Ты прогоняешь меня! — раздалось крикливое с убивающим всхлипом, что ножом по сердцу и гвоздями в ноющую голову.       — Ты что говоришь… — начал было Юнги, но Чимин расстроился ещё больше, что его прервали, и громко продолжил, перекрикивая любые чужие слова.       — После того, как я познакомился с другими вампирами и Намджуном, ты стал чаще злиться на меня, а потом, я помню, ты сказал, что если я пойду к ним в гости, то могу не возвращаться! — Чимин всплеснул руками, убирая с лица свой барьер из одеяла, и явно был не готов столкнуться с родными бордовыми глазами своего родителя, Юнги всегда смотрел прямо в душу, когда он концентрировал на чем-то взгляд, то совершенно не моргал, и этот взгляд вполне мог бы появляться в чужих кошмарах. Но Чимин его совершенно не боялся. Раньше.       Задрожав, Чимин не мог найти себе места и поджал к груди колени, впервые прячась от него, от Юнги, боясь, что вампир протянет руку и доберется до него через широкую, но все же не бесконечную кровать. Доберется и вышвырнет за шкирку прочь из родной комнаты, а потом навсегда исчезнет. — Я правда пытался уснуть, папа, я начал вести себя снова послушно, я вел себя тихо и не хотел тревожить тебя. Пожалуйста, поверь мне!       — Послушай, Чим-, — не успел он закончить, как Чимин протяжно заскулил и его маленькое личико снова сморщилось в рыданиях.       Юнги больше не мог этого выносить. Расправив одеяло, он окутал им дернувшегося Чимина и крепко прижал к себе, избегая прямого контакта с кожей, но обнимая сильно и надежно.       Чимин моментально затих. Как испуганный котенок, он боялся издать звук, и обмер, регистрируя все ощущения. Он впервые касался старшего, впервые был так близко и мог дышать им, мог слышать, как звук его голоса рождается в середине груди и как тихим рокотом вибрирует каждое его слово.       За все века, это первый раз, когда Юнги позволил быть к себе так близко.       — Глупый мальчишка, — Юнги фыркнул и вжался носом в его волосы. Это маленькое создание… Юнги отдал за него так много, что не мог поверить, что когда-нибудь услышит от него такие слова. — Ты так много не знаешь.       Чимин наконец позволил себе тихо выдохнуть, осторожно мостясь щекой к груди мужчины через тонкое покрывало, и ткнулся носом предположительно в плечо, чувствуя утихающую боль разочарования и все нарастающее чувство бесконечно счастья. Его обнимали впервые, и не кто-нибудь, а самый важный в его жизни вампир.       — Я хочу знать, — сиплым от выплаканных слез и громких криков голосом признался Чимин. — Ты запретил называть мой дар проклятьем, но мне так больно каждый раз, когда ты запрещаешь прикасаться к себе. Я… я не знаю, но почему-то мне хочется коснуться тебя больше всего, это не осознанно, и ты всякий раз останавливаешь меня.       — Ты не готов узнать, — Юнги мотает головой и чуть отстраняется, чтобы видеть чужое лицо. Чимин утер текущий нос и снова вжался в комок, но теперь не собирался никуда прятаться.       — Пожалуйста? Я правда боюсь потерять тебя, и я не знаю, что нас связывает, почему так больно здесь вязкий раз, когда ты злишься на меня и уходишь, — Чимин трет то самое местечко в середине груди через рубашку. Юнги смотрит, что он делает, и сам крупно вздрагивает, когда память возвращается в нему. Память их знакомства. — Все, что я помню о себе, начинается с этой комнаты, я много спал и каждый раз после пробуждения смотрел, как я становлюсь все старше в зеркале, и помню тебя, как ты ухаживал за мной, кормил и давал кровь, когда я болел. Но я уверен, что ты не мой настоящий отец, потому что тогда была бы мама, а еще мы с тобой совершенно не похожи, и твоя вампирская сущность куда страшнее, чем моя.       Спокойно выслушав его лепет, Юнги покачал головой и рукой в перчатке пропустил сквозь пальцы его спутанные пшеничные волосы.       — Ты ошибаешься, Чимин-а, мы очень похожи. Ты просто еще юный, чтобы понять себя, в тебе еще так много человеческого.       Чимин посмотрел на его руку в прошении, мольбе, его чудные бровки заломились. Юнги решил, что раз мальчишка все-таки начал задавать такие вопросы, видимо, действительно, пора.       Юнги чуть выставил подбородок вперед и замер, больше ничего не делая. Чимин смотрел между ним и своей рукой, а потом осторожно вытянул её вперед и, не найдя сопротивления, мягко прижался к чужой щеке, чувствуя фарфоровый холод бледной кожи, и позволил себе увидеть.       ***       Ковен клана Мин славился своей неутихающей жаждой пропитания и власти. Вся их история была построена на костях, а все могущество на перипетии предательств и уловок.       Юнги рост в роскоши и не знал бедности. Ему было плевать на низших вампиров, что слонялись по грязным окраинам его города и выживали за счет скудного земледелия на неплодородных почвах густых лесов. Его держали подальше от неприятных сторон жизни, родители взращивали наследника себе под стать: наглый, высокомерный, подлый аристократ, который не велся на поводу таких понятий, как сострадание и честь, пока выпивал досуха любого принесенного ему человека, и его жажда лишь росла.       Но в его жизни появился Сокджин и вовремя остановил Юнги, когда понял, что вампир с кровью дьявола доведет себя до существования диким животным и растеряет все человеческое, стоит только его голоду окончательно захватить власть над разумом.       И с того дня Юнги начал меняться. Нет, его закаленный дворцовыми интригами и ранней охотой характер сдвинуть, как могильную плиту, было невозможно, но он стал учиться подавлять свою сущность внутри.       Все знали, кто он такой, и старейшины не одобряли его в качестве наследника ковена, ведь все дети с дьявольской кровью заканчивали одинаково — превращались в неконтролируемых смертоносных хищников, которых можно было усмирить лишь убив, так как ничего разумного в них больше не оставалось.       И, хотя Юнги не мог изменить своей природы, он доказал всем, что его недостатки можно изменить в преимущества. Благодаря текущей в венах жестокости он без стыда и сомнений карал всех предателей, завоевав уважение среди своих, но и перечить ему было трудно: природный гипнотический оттенок его бардовых глаз вгонял в ступор любого неугодного.       Он с Сокджином построили крепкую дружбу в качестве наследника ковена и его верного соратника, пока однажды Сокджин не оступился. Он выступил против решения назначить Юнги главой ковена. Лишь одному ему было не плевать, что, хотя Мин и добился успехов в борьбе над собой, дожив до зрелого возраста, а не загубив себя, поддаваясь неуемной демонической жажде в детстве, Ким не мог смотреть на то, как власть и следующая за ней вседозволенность рушат выстроенные Юнги границы.       Он бы просто-напросто погиб, как и сказывалось в свитках о себе подобных, но мнение Сокджина оказалось в числе неугодных. Юнги не знал о вынесенном другу приговоре, а когда вернулся обратно в город, то Сокджин уже был подвергнул столетнему сну.       Тогда Юнги был в ярости. Но до сих пор вспоминает с дрожью о том, какая слепая злость и жестокость проснулись в нем, в тот день ковен лишился половины старейших вампиров, а все потому, что те лишь сделали так, как ему не будет угодно.       В распирающем грудь отвратительном чувстве он снова ощутил голод и решил отправиться с отрядом вампиров собрать подать крови с ближайших людских деревень.       Доверие к нему после глупой выходки было окончательно подорвано, но в слепой уверенности Юнги не сомневался, что сможет выйти чистым из воды.       Тогда это и случилось. Пятеро вампиров в черных капюшонах бесшумно следовало по лесной тропе, как надвигающаяся незримая смерть, когда что-то привлекло внимание Юнги. Он остановился, и вся свита замерла в ожидании его приказа.       Как будто тянущее чувство в груди манило к себе, Юнги не мог разобрать своей эмоции, это был внутренний позыв, воспротивиться которому он был не в силах.       На секунду он испугался, что вот-вот сойдет с ума и нечто темное окончательно затянет его в пустоту, но пугающее ощущение испарилось, когда он набрел на кровавый сверток, спрятанный в корнях векового мрачного дуба.       Это был младенец, завернутый в грязные тряпки, вампир. Юнги поднял его и убедился, что тот жив, а потом замер, остолбенел, когда увидел на щечке малыша крохотную трещину и небольшой осколок.       Это было особенностью только демонических вампиров — от голода их кожаный покров трескался, как фарфор, и приносил невыносимую боль.       Юнги видел, что это заметили и остальные из его отряда. Демоническое отродье. Его надо убить, ведь у брошенки нет никаких привилегий, какие были у Юнги, чтобы хотя бы иметь право жить.       Это была кровавая баня. Юнги чувствовал боль и тяжесть вины, что ему приходилось убивать тех, с кем давно знаком, но кто, к сожалению, никогда не был на его стороне и тут же доложил бы старейшинам о найденном отродье.       Юнги спрятал сверток в своей комнате и заперся там на долгие дни, все гипнотизировал малыша взглядом, а тот не отставал, смотрел в ответ открыто и без боязно, комкая в кулачках одеяло, и даже не плакал.       Они устанавливали одну им понятную связь, и Юнги вдруг отчетливо понял лишь одно — он умрет, чтобы защитить этого малыша. В раз всё, что раньше имело для него значение: ковен, родной дом, авторитет, совет и власть — перестали существовать. Остался лишь этот ребенок и непонятное чувство в груди. В мире больше ничего не было.       Юнги боялся и не знал, что с ним происходит, но не мог показать свою слабость, не мог нигде найти защиты, потому что чувствовал, что в клане не спокойно и на него готовится заговор, а он должен продолжать вести себя, как жестокий и кровожадный наследник, должен цепляться когтями за свой престол и укреплять свою власть.       И Сокджина не было рядом в тот момент, когда Юнги больше всего в нем нуждался, поэтому в одну из ночей он бежал один, зная, слыша по шепоткам во дворце и на тренировочных площадках, что до следующего рассвета ему не дожить.       Спрятаться от ковена было легко, ведь Юнги превосходил любого вампира в скорости.       Его волновала не погоня.       Вдруг ему пришло осознание, что он остался совсем один. С младенцем на руках, таким же дьявольским отродьем, как он сам.       Аристократия не учит детей жить в большом мире, и свою высокомерность Юнги, благо, мог защищать своей вампирской сущностью, а потому не нарывался на драки от тяжелых бугаев в трактирах.       В конце концов, он нашел эту ферму. Это были долгие месяцы скитаний, пока он убедился, что окончательно забыт ковеном и в этой глуши его не достать.       Все, что у него было из денег, это фамильные перстни — последняя связь с семьей. Пришлось заложить их, чтобы выкупить этот дом.       И теперь у Юнги не осталось ничего, кроме бедности и глухого, пустого одиночества.       ***       Чимин рос медленно и неохотно. Его имя было написано углем у него на руке, когда Юнги нашел его. Видимо, родители все-таки питали надежды, что ребенка может кто-то отыскать, пока он не умер от голода.       Он часто болел и постоянно требовал крови, все ревел и успокаивался лишь когда Юнги давал ему желаемое, пока подходила только кровь животного.       Но сам Юнги все еще помнил свои праздные дни в ковене и его сущность еще не приспособилась тогда к вековому голоду, поэтому однажды он поддался слабости и завлек в дом человека.       Страстно целуясь, он усадил незнакомого парня на обеденный стол и, не контролируя себя, выпил его досуха, глухой к крикам и мольбам. Тогда на его теле уже начали появляться первые трещины, и Юнги не хотел их игнорировать, ведь после укуса они сладко и приятно затягивались, делая его снова живым и полным сил.       Но все разрушилось, когда Чимин в возрасте десяти лет зашел на кухню, услышал шум, и ахнул, увидев мертвого человека.       — П-папа, ему больно? — невинно спросил мальчик и протянул руку. Обессиленный, умирающий молодой парень слабо дернул ладонью в ответ в ответ и упал со стола на пол без поддержки.       Чимин тогда дико заверещал и заплакал, причитая «ему больно, больно» и забился в угол, хотя человек не двигался и не издавал никаких звуков.       Тогда Юнги почувствовал себя настоящим ублюдком, созданием самого дьявола. Раньше его не стыдили подобные проявления вампиркой сущности, но Чимин своей реакцией показал, что Юнги — настоящее чудовище, и почему-то его осуждение оказалась самом страшным из всех. Юнги зарекся пить человеческую кровь при Чимине, и предпочел терпеть вечный, неутихающий голод и трещины, но не видеть этих диких, напуганных глаз.       И, в своем страхе, что Чимин тоже не сможет, не выдержит жажды, Юнги выбрал для него самый правильный путь — долгий сон и полная изоляция, вдали он людей и соблазнов. Все для того, чтобы Чимин смог подавить в себе свою дьявольскую сущность и не превратился в такого монстра, как Юнги.       ***       Юнги аккуратно опустил чужую ладонь со своего лица, ведь остальные воспоминания не имели значения. Он пусто смотрел меж них, низко понурив голову, и понял, что не жалеет ни об одном своем решении.       Чимин снова, ожидаемо начал плакать. Ребенок дрожал от эмоций и разваливался на части. Все-таки увиденное для него был неподъемной ношей.       — Папа, — с тихим воем Чимин кинулся ему на шею и, утонув в обжигающе холодных объятиях, к которым успел пристраститься, задрожал. Он хотел почувствовать, что больше не в тех пугающих воспоминаниях, что они больше не скитаются, падая от сил, что он никогда больше не увидит жестоко наставленных на себя копий и ядовитых клыков вампира отряда и старейшин, с которыми Юнги пришлось разобраться.       Это то кровавое прошлое, воспоминания о котором Юнги так тщательно берег от него, позволяя жить беззаботную, как оказалось, очень счастливую жизнь здесь, в покое и глуши, где у Чимина есть маленькие радости и нет нужды прятаться.       — Как я и говорил, тебе было рано это узнать. Вот почему меня надо слушать, — беззлобно фыркнул Юнги и прикрыл глаза, слыша беспокойное сопение и чувствуя слабую чужую дрожь в плечах. Чимин снова прижался к его груди и обхватил тонкими ручонками, так тоскуя по контакту.       — Почему не было другого выхода? — пробурчал Чимин на грани слышимости, его маленький острый нос утонул в холодной шее Юнги, горячие губы едва касались гортани.       Юнги вздохнул и еще раз погладил его волосы, не зная, как привыкнуть к контакту с ним впервые за эти годы. От их близости он чувствовал, что его мертвое тело, испорченное все густеющей черной кровью от каждого убийства и продолжающей превращать его в демона, начинает теплеть. Странное покалывание в кончиках пальцев проходится до запястья, и грудь, куда мальчишка вжался щекой, начинала розоветь, румяниться, как будто снова наполнялась жизнью.       Эта чертова связь.       — Я не сожалею о прошлом, — уверенно и твердо. Временами в Юнги мог говорить тяжелый характер и злоба, порожденная неутихающей болью и голодом, но он никто не хотел бы повернуть прошлое вспять. — Если бы не ты, я был бы уже мертв.       Только услышав нечто подобное, Чимин испугался, что это случится прямо сейчас, и совсем как ребенок вскарабкался Юнги на колени, словно думал, если будет держать его крепко-крепко, то он никуда не денется.       — Ты умираешь? — совсем тихо, исполненное страха.       Да, Юнги хотел бы сказать, выплеснуть хоть каплю своих мыслей. Если он продолжит подавлять голод, то в конце концов сойдет с ума от боли, а если продолжит питаться, то станет на один шаг ближе к участи, страшнее смерти, и навсегда потеряет рассудок.       Да, ему очень хотелось сказать, что давно знал, еще держа младенца на руках, что при прикосновении к Чимину кровоточащие трещины на его коже закрывались, в Юнги тут же гасла жажда убивать. Словно маленький вампир был его лекарством.       Но Юнги не хотел навсегда привязывать его к себе. Чимин такой же мальчик, каким и он был когда-то, без выбора, вынужденный жить в таких условиях, куда Мин их затащил, и он хотел оставить ему хоть немного выбора.       В конце концов, когда Чимин уйдет, чтобы строить свою судьбу, у Юнги пропадет всякий смысл цепляться за эту жизнь. Он прожил достаточно, и все, о чем мог лишь мечтать — это забытие и вечный сон.       — Все в порядке. Вампиры не могут умереть, — вместе этого уверил его Юнги, словно Чимин такой глупый и не знает простых истин.       ***       Помириться с семьей Сокджина было легче легкого. И так, в спокойном соседстве, шли годы. Намджун был торжественно обращен на его сороковой день рождения, и Юнги не присутствовал на «празднике», ведь он как никто другой знал, что это — не подарок, а жестокое наказание на вечную жизнь.       А Чимин продолжал расти.       Теперь, не скованный долгим сном, он быстро превращался из угловатого юноши в статного парня, и его красота расцвела, благодаря строгому контролю Юнги ему удалось перерасти влияние своей демонической крови и теперь он изредка лишь подпитывал силы кровью животных, но в основном приучил себя к человеческой еде, подобно остальным вампирам.       Юнги было невыносимо находиться с ним рядом. После озвученной тайны мальчик стал к нему ближе, и иногда норовил коснуться, например, перед сном, когда всё еще просил Юнги укладывать его, как прежде, но на самом деле просто хотел общения и близости, ведь в течение дня Мин всегда прятался в своей спальне. И каждый раз его прикосновение выворачивало Юнги наизнанку.       Он забывал, кем является, его ледяная кожа обжигалась и, словно электричеством по сердцу, запускала в его уставшем теле жизнь. В такие моменты Юнги боялся, что слишком привыкнет к пульсирующему биению жизни в его венах, и потому тяготы демонического бремени покажутся ему еще невыносимей.       Поэтому он лишь ждал, когда Чимин уедет.       И не прошло и десятка лет с обращения Намджуна, как шанс предоставился. Чимин наслушался невероятных рассказов Чонгука о кораблях, о бескрайнем море и путешествиях. И молодой парень, в котором кипела жизнь и желание исследовать, знакомиться с новыми людьми, изучать новые места и пробовать другую еду, не мог отказать себе в привлекательных соблазнах юношества.       Чимин заверил, собирая чемодан, что это будет короткая поездка всего на месяц, куда обоих младших вампиров повезет Сокджин, чтобы следить за ними и в придачу показать мир.       Юнги согласился, что было удивительно для Чимина, ведь раньше ему не разрешалось даже подолгу гулять в саду.       Уезжая, Чимин ощущал непонятную тревогу в груди, но заверения Юнги о том, что все в порядке и он будет ждать, не дало чувству взять над собой верх.       На самом пороге Чимин поднялся на мысочки и чмокнул его в щеку, в глазах полно эмоций, что Юнги задыхался от едкой смеси, но виду не подал, чувствуя и одновременно ненавидя, как от прикосновения его напрочь израненные трещинами руки под кожаными перчатками начали затягиваться.       Нет, Юнги не мог быть достоин такой блажи, как жизнь без боли. И потому он был так рад, что Чимин, его самый главный соблазн, наконец, уехал.       Услышав, как отъезжает повозка от дверей их дома, Юнги запер особняк на глухой засов и на негнущихся ногах пошел обратно в свою комнату.       Силы давно начали покидать его, но Чимин не должен был видеть его слабости, потому Юнги приходил к нему всегда лишь по вечерам, укладывая в постель, и снова пряталась в тишине и покое своей комнаты.       Гроб манил его, обитые черным бархатом стены влекли, казались самой настоящей периной, и наконец, спустя столько лет безрезультатной борьбы с самим собой, когда единственного смысла бороться больше не было, Юнги позволил себе единственную слабость и, наконец, закрыл глаза, от последнего вздоха кожа его посерела, он скинул перчатки и положил израненные руки на плечи и заснул. Навечно.

      Глава 3

             Оказывается, Юнги раньше не знал, что такое агония. В его груди выжигали огромные дыры раскаленным железом, и все его жилы скрипели и толкали замороженную кровь по венам, всякий пульс его сердца отзывался тошнотой и болью в каждой клетке его тела.       Он горел и одновременно страдал от холода, его сознание плыло и все, что он мог, это кричать и пытаться вырваться, лишь бы вернуться обратно в покой и тишину сна, но тело играло с ним плохую шутку.       Он чувствовал, как шов за швом его раны притягиваются друг другу, как жизнь при всем его сопротивлении насильно поражает его, и, спустя вечность борьбы, ему приходится открыть глаза.       Первое, что он чувствует, это тяжесть в ногах. Первое, что он видит, это Чимин, прижавшийся к нему сверху.       Обе его ладони упираются Мину в грудь, и под ними кожа начала теплеть, а затем бежевый оттенок распространился и на все тело. Ран больше не было, кожа стала упругой и не норовила разбиться, как фарфор, ломкие и с проседью волосы старшего вампира вновь стали густыми и насыщенно черными. А глаза, наконец, стали живыми. Не бардовыми, а цвета тягучего черного шоколада, и Юнги наконец обрел свой облик, утерянный давным-давно.       Чимин впервые видел не древнего вампира, хрупкого, хищного и с багажом лет, отражавшемся на внешности, а молодого и юного, как он сам, парня, что казался даже моложе Сокджина.        Чимин не мог поверить, что это его Юнги.       С глухим кашлем Юнги попытался скинуть его руки с себя. Его грудь болела, всё жгло, а Чимин ощущался, как горячая вода для умирающего от обморожения, но его потуги были настолько слабыми, что он не сдвинулся и на сантиметр.       — Ты ж-жив, — замученое и плаксивое. Чимин снова горько заплакал, как любил делать в детстве, и прижался к нему еще ближе, жадно дышал им, и столь тесный контакт импульсом заставил Юнги подняться с места и присесть.       Он придержал Чимина за спину, что был также обнажен по пояс, и кончики пальцев обожгло кипятком. Выглянув из-за плеча мальчишки на свою руку, что не мог поверить, что они принадлежал ему, с розовой кожей, белыми ногтями и без единого шрама.       — Я бы не умер, — хриплое и усталое. Спать больше не хотелось, наоборот, теперь энергия кипела в нем, но разбираться с последствиями он хотел меньше всего.       Чимин фыркнул и покрепче обнял его за шею, притерся щекой к его уху и не собирался отпускать. А потом он снова коснулся щеки Юнги ладонью и в голову вампира одно за другим полились свежие воспоминания.       Вот Чимин весело прощается с Чонгуком на повозке и с волнением бежит скорее в дом, чтобы поприветствовать Юнги, по которому неимоверно соскучился и который не ответил ни на одно из его писем.       Но старшего нигде не было. Юнги видел себя глазами Чимина, просто мертвый кусок белой плоти в тряпках одежды, совершенно не живой, не дышащий.       Чимин первые секунды упал на колени и тихо звал его, не знал, что делать, а потом увидел его израненные руки и задохнулся от страха, взял одну и прижал к себе, пачкая губы в черной крови. И вдруг он заметил, что кожа начала восстанавливаться.       Он не знал, что делал, он просто чувствовал, а потому скинул с Юнги рубашку и прижал ладошки прямо к его груди. Как видно, это произвело нужный эффект.       — Мы истинные, — изрек Чимин ту страшную тайну. — Поэтому ты спас меня тогда.       — Нет, Чимин, ты ошибаешься, — Юнги мотнул головой и скинул с себя его руку. Он не хотел говорить об этом. Это больно. Это тяжело. Он так долго прятался от его прикосновения, так долго отказывался от облегчения собственной боли, и теперь не мог поверить, что Чимин так жестоко дарил всё это ему, заставляя поверить, что Юнги можно всё это получить. — Ты еще глупый ребенок.       — Ты тоже! — Чимин фыркнул и отказывался слезать. Долгожданные объятия, наконец, единение, чувство, что он дома с тем, кто всегда должен быть рядом, живым и дышащим, а не мертвым в давящих стенах деревянной коробки. — Пожалуйста, не отталкивай. Теперь я знаю многие вещи и хочу стать твоим домом так же, как ты стал моим.       Проходили минуты. Они сидели в полной тишине, нарушаемой тяжелым дыханием обоих, Юнги не мог поверить, что в жизни может быть так хорошо.       В конце концов он обнял Чимина в ответ, положил руку на лопатки и прижал ближе к себе. Да, теперь он не намерен отпускать.