Приносящий удачу

Сугуру провернул ключ в двери, прижал плечом, иначе не откроется. Прислушался к щелчку затвора. Пустая формальность. Захоти кто обчистить его скромное жилье, хватило бы удара с ноги, чтобы фанерная дверь вылетела из косяка. Он усмехнулся про себя. Кому придет в голову обнести убогую квартиру на последнем этаже дешевой панельки? Дверь тут же подхватывает сквозняком, и Сугуру быстро выставляет носок грубых, просоленных в снежной жиже ботинок, лишь бы не захлопнулась. Лишь бы не разбудить. Горло безбожно дерет обещанием простуды. Сугуру першит и едва слышно прокашливается, прежде чем войти. Проскальзывает внутрь, ставит бумажный пакет с фруктами (неслыханная роскошь) на полочку во входном коридоре. Тихонько, не шурша. Темный овал зеркала во мраке прихожей едва различимо отражает понурую линию плеч и гитарный гриф за плечами. Чехол с постылым инструментом мягко становится в угол у зеркала. Во рту неприятной вязью собирается голодная слюна, такая, что сглатывать противно. Он ничего не ел с самого утра, когда выскочил из дома на очередное прослушивание по звонку своего «агента», на ходу запахивая борта пальто. Руки шарят по скользкой подкладке кармана в поисках жвачки. Всегда спасает, когда надо обмануть голодный организм еще на немножко. Палец ныряет в прореху подкладки. Дурак. Не в тот карман кинул. Сугуру вытаскивает руку, проводит по грубой шерсти и нащупывает блок жевательной резинки где-то в подоле пальто. Блять. Горло снова дерет, но он давит в себе порыв прокашляться. А вдруг еще спит? Выскакивать из дому нараспашку посреди зимы в надежде успеть на кастинг явно было дурной идеей. Получи он подработку, лекарства от простуды ему обойдутся дороже, чем обещанный гонорар. Пальто отправляется на единственный металлический крючок вешалки поверх пиджака и летней ветровки. Остальные пластиковые давно обломались. И пользы ноль, и отодрать — останутся липкие, грязные пятна. Сугуру на носочках крадется в комнату. Настольная лампа у дивана блеклым холодным пятном света рассеивает полумрак. Он точно не мог оставить её включенной. Первая не фальшивая улыбка за день незаметно для самого Сугуру разглаживает усталость на лице. Он наловчился улыбаться менеджерам на прослушиваниях так, словно у него телефон на вечном беззвучном из-за несмолкающих звонков-предложений их конкурентов. Словно афиши его концертов вот-вот тепленькими сойдут с плоттера, и он этой же глянцевой улыбкой заискрит из-под печатей «Sold out» в люминисцентном свете клубов. Улыбаться открыто и искренне получается только сейчас, потому что единственное доступное не за деньги тепло сопит каждый вечер на его подушке, укрыв нос белым пятнистым хвостом от сквозняка. Облюбованная подушка заботливо принесена из спальни еще утром. Сугуру мог забыть намотать шарф в январскую вьюгу, но никогда не забыл бы проверить, что подушка, которая внезапно перестала ему принадлежать, перенесена после сна снова в прихожую. На столике стоит пиала с водой. В такой же доступности через предусмотрительно придвинутый стул — тарелочка с никуманами и уже пустой веточкой от винограда. Сатору спит. Или притворяется, что спит. Как бы тихо Сугуру ни двигался по квартире, но почти незаметные среди белых волос уши настороженно разворачиваются к нему, стоит сесть на диван. Если бы не черные пятна, то уши сливались бы со снежными прядями, утопая в мохнатой шевелюре. Кончик хвоста просыпается раньше самого Сатору. Раздраженно смахивает с лица сонную поволоку, когда кроха лениво открывает один глаз, трет второй, пытаясь сосредоточиться. Только Сатору понимает, что он проспал приход Сугуру, как он широко распахивает свои невероятные голубые, перекатывается на колени, упершись крошечными руками в подушку, виляет хвостом, выписывая восьмерки в воздухе. Совсем недолго держит себя в руках, но проигрывает желанию ластиться о Сугуру, тянет ладошки в недвусмысленной просьбе. — Привет, — Сугуру подставляет ладонь, позволяя Сатору перебраться на неё. — Ты знаешь, в спальне гораздо удобнее спать. — В спальне не видно, как ты приходишь домой, — Сатору упирается в протянутую ладонь, стоя на четвереньках, чтобы не потерять баланс и не свалиться, пока Сугуру переносит его себе на плечо. — Ты ведь все равно спишь, когда я прихожу, — Сугуру прыскает, когда не то волосы, не то шерсть с ушей щекочут шею и скулу. — Коты ночные животные. Днем мы спим, — Сатору-нэко такой серьезный, когда приходится объяснять очевидные вещи. Жаль, что Сугуру не видит сейчас строгого выражения на очаровательной мордашке. Сатору трется под челюстью, и в такой близи слышно, как где-то внутри этого сонного комочка зарождается мурлыканье. — Сугур-р-ру, — мурашки бегут дальше по спине, когда Сатору так перекатывает его имя, по-кошачьи растягивая «р». — Сугуру, ты горячий, — ладошка прикасается к щеке. — Всё в порядке. Вовсе не хочется беспокоить своего крошку-соседа по квартире. Да и чем тот поможет с накатывающим ознобом, который надо лечить антибиотиками и постельным режимом. На антибиотики денег нет. Остается надеяться, что сон, горячий чай и аспирин снимут хотя бы симптомы. Сугуру бережно снимает нэко с плеча, перенося назад на подушку. Прикрывает горло, когда неприятное першение все-таки срывается кашлем. Встревоженные глаза под непослушной челкой, не мигая, следят за закашлявшимся Сугуру. Сам Сатору вздрагивает от каждого громкого звука. Сугуру, наконец, успокаивается, сглатывает неприятную мокроту назад в горло, чуть кривится, прежде чем опять заулыбаться. — Будешь чай? Я купил тебе еще виноград и мандзю, — при упоминании сладости Сатору подается вперед, и его ушки возбужденно трепещут. — С ягодами? — Нет, с карамелью и шоколадом. Самые сладкие! — Уи-и! — Сатору кувыркается на подушке через хвост и плюхается на спину. — Ставь чай! Переодевшись в домашнюю широкую футболку, Сугуру наливает воду из большого пятилитрового бутыля в чайник, возится с принесенным пакетом у кухонного уголка. Гостиная — одновременно и столовая, и кухня, так что он чувствует, как его буравит заинтересованный взгляд, периодически слышит мягкие пружинистые шажки за спиной, когда Сатору снует по полу и между мебелью, ловко перескакивает с поверхности на поверхность. В конце концов, прыжком с холодильника он снова приземляется Сугуру на плечо, разглядывает, как тот выкладывает на тарелку свежий мытый виноград и сладкие булочки. По участившемуся сопению над ухом понятно, что сила воли у Сатору как мыльный радужный пузырь — вот-вот лопнет, уносясь ввысь. И повадки те же — надуваться от важности, чтобы мигом растерять её, свесившись над тарелкой со вкусностями. Сугуру отрезает кусочек мандзю, отправляет в открытый рот. Довольное и спешное чавканье заставляют засмеяться, снова давя в горле клокочущий кашель. — Сугуру, ты очень горячий, — тонкий голос звучит встревоженно не на шутку. — Сугуру, у тебя есть лекарства? — Все в порядке, — эту мантру Сугуру повторяет каждый вечер. И Сатору верит ему, потому что он ведь не станет врать? Не станет же? Сугуру говорит, что все в порядке, когда раз за разом приходят сообщения с отказами от дешевого агента, у которого таких целая толпа. Несостоявшихся звезд, да-да, невероятно талантливых, но позвоните через месяцок, может что-то появится. Несбывшихся музыкантов, чьи флэшки с пробными треками так никогда и не прослушают на кастинге, выбрав того самого, которого привели по знакомству. Сугуру уверяет, что все совершенно точно хорошо, когда полупьяная хозяйка квартиры снова колотит в дверь, обещая либо выселить, либо сжечь все к ебеням, если сегодня же не получит плату за аренду. Сугуру прячет глаза и говорит, что поел днем в городе. Хотя откуда у него деньги на еду из кафешек, если все сбережения с прошлой подработки уходят на квартплату и непременный обязательный пакет с едой для Сатору. Они делят ужин, умостившись на краю тумбы. Сугуру — забравшись на нее целиком, скрестив щиколотки, Сатору — усевшись на краешек, задрав хвост и болтая ногами. Сугуру молча жуёт подогретую, но все равно слипшуюся вчерашнюю лапшу. Сатору, наконец, дорвался до тарелки с мандзю и виноградом, запивает десерты чаем из самого маленького кофейного блюдечка, какое Сугуру смог найти в магазине посуды. Время от времени доливает напиток, чтобы тот не успевал совсем уж остыть в почти плоском блюдце. Вот так сидеть рядом в тишине и жевать комфортно. Накатывающая мигрень немного отступает, подтвердив, что хотя бы частично была вызвана голодом. Но остатки стискивающей виски тягучей боли все равно то и дело напоминают Сугуру, что ему лучше закинуться аспирином и пойти в постель. Если Сугуру не позвонят с сегодняшних проб, ему придется просить помощи у… родителей. Называть семьёй пару алкоголиков, которая отказалась от него при рождении, а потом вспомнила, что у них есть сын, лишь для того, чтобы проверить, не водятся ли у него деньжата, язык не поворачивался. Денег не водилось, интерес к Сугуру стремительно угас, вновь сместившись на поиск средств на выпивку в других местах. Сугуру бывал в их доме единожды. Когда получил внезапный звонок из интерната, в котором он учился. Ему сказали, что «мама и папа» хотят с ним познакомиться. Встреча не вышла радушной. Разговор то и дело сворачивал на уверения, что Сугуру с чего-то должен им помогать, поддерживать, и вообще, нет ли у него с собой денег, чтобы как следует отметить знакомство. Больше Сугуру не приезжал. Изредка отправлял немного денег, чтобы на время прекратить поток звонков и сообщений с просьбами. Заблокировать тоже рука не поднималась. Вдруг он сам останется без крыши и придется воспользоваться неприятной, но все же наиболее доступной помощью. Тогда он как раз заканчивал университет, с трудом совмещая подработки в барах и клубах с учебой, на которой ему ни в коем случае нельзя было лишиться стипендии. Университет Сугуру закончил с отличием, но диплом отличника не даёт дороги в жизнь безымянному парню, у которого личных сбережений только и хватило на то, чтобы снять квартиру в неблагополучном районе, кое-как наспех заклеить окна от сквозняков, купить самое необходимое. Низкая цена оправдывалась тем, что незадолго до переезда Сугуру в квартире умер прошлый съёмщик. Мужик передознулся, нашли его только через пару дней. Тошнотворное напоминание о его пребывании в квартире пришлось выветривать уже после заселения. Сатору он обнаружил первой же ночью, когда лежал с раскрытыми глазами под простыней, не в силах поверить, что уровень его нового жилья нищенский даже в сравнении с общагой непрестижного университета. Потому что прямо сейчас в кухне бегали крысы. «Крыса» оказалась одна. Белая под слоем пыли, топорщащая слипшиеся волосы и шерсть, весьма чумазая, воинственно размахивающая руками-ногами-хвостом, когда Сугуру за шкирку поймал проказника. Он злобно шипел, болтаясь в воздухе, распушив мех и прижав уши. Светлые волосы, покрытые грязью, выглядели неухоженными сосульками вперемешку с колтунами. На хвосте не хватало пары клочков шерсти, а одежда была местами порвана до дыр. «Манэко-нэко, кошки счастья. Приносят удачу», — с этими мыслями Сугуру отмывал все еще брыкающееся создание в раковине, распутывал и сушил феном оказавшиеся похожими на пух волосы. Ругательства, которыми его обложил «дух удачи», поражали воображение даже привыкшего к ночным завсегдатаям сомнительных клубов Сугуру. Но проплешины на хвосте и обнаруженные во время мытья головы присохшие корочки ранок нельзя было оставлять просто так. Шипение антисептика вызвало новую порцию гневной брани. Подружиться им удалось чуть позже, когда любопытный нос унюхал запах горячих круассанов, только принесенных из булочной. Существо осторожно завело разговор, спрашивая имя своего нового соседа, и представилось как Годжо Сатору, уже хрустя румяной корочкой из сахарного сиропа.

— Я Сатору. Сатору Годжо, — серьёзный тон и официальность представления звучали комично из забитого сдобой рта.

— А я Сугуру. Сугуру Гето. Полагаю, мы теперь делим это скромное жилище? — он честно постарался не засмеяться, глядя, как Сатору принюхивается и ведет одним ухом в сторону нетронутого круассана, продолжая стеречь Сугуру вторым.

— Это мой дом, — Сатору задумчиво навострил уши. — А ты скоро уедешь. Все уезжают.

Сатору рассказал, что жил тут с момента постройки дома. Такие, как он, привязываются к месту, не могут покидать его далеко и надолго. Вынуждены мириться с хозяевами жилья. Плачевное состояние, в котором Сугуру нашел Сатору, подтверждало, что соседство с прошлым владельцем далось крошке тяжело. На вопрос, обижал ли прошлый съемщик Сатору, тот промолчал, спрыгнул с подлокотника дивана, и до следующего вечера не появлялся. Только крошки от исчезнувших круассанов дали понять, что Сатору где-то в квартире. Позже Сугуру привык, что малыш-нэко и правда не может покидать здание, всегда таясь где-то рядом, даже когда его не видно. Сугуру было сложно понять и принять, что у его квартиры есть свой собственный дух счастья. Куда проще было привыкнуть, что теперь кто-то всегда ждал его домой. Его никто и никогда не ждал домой. Понятие счастья уже растаяло в воспоминаниях об учебе и жизни в общежитии, когда не нужно было париться о еде и крыше над головой. Чувство нужности снова обманчиво напомнило о себе с появлением Сатору. Если придется съехать, то, судя по словам Сатору, забрать его с собой Сугуру не сможет. В большей мере именно поэтому он не мог позволить себе расклеиться сейчас и потерять это место жилья. Ему кровь из носу нужно собрать деньги на аренду еще месяца. Коробка с лапшой шумно грохнулась на пол, разбрызгивая соус по полу и дверце тумбочки. Пластиковая вилка, отскочив от пола, закатилась куда-то под раковину. Сатору встрепенулся моментально, в пару быстрых движений прыгнул на колени кренящегося Сугуру, вскарабкался по футболке, цепляясь маленькими пальцами, легонько похлопал по щеке. — Сугуру, Сугуру, Сугуру! Сугуру! — голосок у самого уха заставил Сугуру силой раскрыть глаза и вскинуть подбородок, едва поймав ладонью Сатору, повиснувшего на горловине футболки. — А? Что? — мутный взгляд непонимающе скользнул по рукам, где только что, Сугуру готов поклясться, была коробка с едой, а теперь сидел, пытливо заглядывая ему в глаза Сатору. На полу расползался лужей учиненный беспорядок. — Прости, я устал немного. Наверное, задремал. — Ты болеешь? — склоненная на бок голова и вздернутые ушки не дают и шанса сказать правду. — Нет, малыш. Просто был долгий день. Давай уберемся тут. Сугуру сползает с тумбочки и придерживает её край, чтобы не выдать, как от этого простого движения закружилась голова. Пойти достать тряпку, наклониться и убрать лапшу и соус с пола кажется чем-то сродни подвига. — А хотя, давай потом. Сугуру не хочет мерять температуру нарочно. Ничего хорошего градусник ему не покажет. Тело лихорадит, бросая то в жар, то холодным потом обдавая шею и спину. Сугуру открывает верхний ящик возле умывальника. Шарит в скудных аптечных запасах: бинты, антисептик, просроченый порошок от желудка, капли от аллергии, снотворное. Пальцы находят блистер аспирина. Что-то скребет по тумбочке, и Сугуру не может сдержать улыбку. Упершись ступнями и руками, Сатору двигает к нему блюдечко с чаем. Для Сугуру там от силы 1-2 глотка. Но этого достаточно, чтобы таблетка аспирина, царапнув горло, протекла дальше. — Спасибо. — Тебе теперь будет лучше? — Сатору очарователен в своей наивности блестящих ожиданием глаз. Если бы была таблетка, способная сразу вылечить. — Конечно. Только мы немножко подождем. Хорошо? — Хорошо! — Сатору смотрит, как Сугуру, медленно переступая и растирая виски, идет к дивану. В последний момент ноги подкашиваются, и он падает на сомнительной мягкости диванные подушки. Уже в полубреду и полусне чувствует, как по телу медленно ползет плед. Ровно со скоростью крошечных шагов его личного духа счастья, который, сопя, пытается укрыть Сугуру до самого подбородка. — Я просто полежу тут немножко, отдохну, пока таблетка меня вылечит. И потом пойдем умываться и спать, — Сугуру не смог бы признаться, что ему не то что перейти в кровать, приоткрыть глаза и натянуть ободряющую улыбку еле удалось. Сквозь трепещущие очертания ресниц Сугуру едва различает белое размытое пятно шевелюры и треугольники торчащих ушей. Я просто переведу дух и пойду в постель. Завтра важный день. Завтра утром будет звонить агент… Он скажет, что меня взяли… Надо будет купить Сатору теплое кигуруми в магазине игрушек. Вчера такое видел для кукол… Только посплю немножко. Я так устал. Но у него больше никого нет. А у тебя кто-то есть? Ты тоже совсем один. Не один. У тебя есть Сатору… Как тепло. Это плед? В спальне так тепло не бывает. В спальне сквозняк все равно тянет по полу и продувает матрас. Как же приятно… Сугуру снилось тепло. Чужое. Обжигающее сквозь озноб. Снилось, что кто-то во сне обнимает его, прижавшись крепко, закинув ногу через бедро и втиснув в грудь. Кто-то пытался отвоёвывать его у болезни. Кто-то раздел его почти догола, сняв потную от жара футболку и оставив в одном белье. Сугуру обнимает в ответ, боясь потерять источник этого тепла, старается нащупать, что или кто его излучает. Тело, разморенное слабостью от высокой температуры, слушается с трудом. Руки несмело смыкаются на шее, пальцы зарываются в мягкие пряди на макушке, перебирают их, пропускают волосы между фаланг, бегут ниже на шею, обнаружив, что волосы тут не заканчиваются, а сужаются до мягких косм на загривке. Волосы текут ниже вдоль позвонка линией недлинной гривы. Пальцы Сугуру останавливаются на ямочках выше ягодиц, задумчиво массируют. Кто-то дергается в его руках всем телом, льнёт еще ближе. Но если Сугуру это снится в болезненном бреду, то чего стесняться? Пальцы оглаживают поясницу и уже увереннее опускаются ниже, черкнув по… …замше коротких и гладких волос, которыми заканчивалась грива? До самого… хвоста? Что? То, что Сугуру принял за край шерстяного одеяла на своём бедре и копчике, виляет, мазнув по покрытой испариной коже, оборачивается вокруг талии, вжимая его еще плотнее в чужой жар. Сугуру пытается открыть глаза. Веки слушаются с трудом, сужая обзор до просвета в паутине ресниц, но кое-какие черты в слабом оконном свете различить удается. Совсем близко. Так близко, что дыхание согревает его губы. Острые линии челюсти, подсвеченные холодными отблесками уличных фонарей белые пряди. Уши с едва различимыми кисточками на концах. Уши?! Должно быть, в горячечном бреду снятся странные сны. У его странного сна красивые губы. Единственное, что Сугуру может отчетливо разглядеть через скованные тяжестью век глаза. Ровные, со вздернутым наглой улыбкой уголком губы. Сугуру неосознанно ведет руками вверх, снова на шею незнакомцу, попутно задевая волосы на спине против роста. Изо рта напротив вырывается недовольное шипение, чтобы тут же смениться обнажающей зубы улыбкой. В этой улыбке хищно блестят удлиненные клыки. Сугуру притягивает чужую шею, перебирая волосы сквозь пальцы, второй рукой упирается в грудь. Когда он подается вперед, чтобы накрыть улыбку поцелуем, незнакомец из сна гортанно стонет ему в рот. Где-то под ладонью на его груди заводится утробным рокотом вибрация, похожая на то, как довольно урчат большие кошки. Совсем не такая, как у домашних котят. Сугуру только по Discovery слышал, когда смелый смотритель в заповеднике чесал за ухом разомлевшего леопарда. Поцелуй становится глубоким, чужая нога на бедре Сугуру пододвигает его к паху, прямо в твердость стояка. Не то волоски, не то шелковистая шерсть вокруг члена щекочет, распаляя еще больше. Ему это снится. Снится это глубокое мурлыканье-рокот под ладонью, снятся чужие руки на спине, снится собственничество, с которым его всего окутывают, обнимают, пытаясь впитать под чужую теплую кожу. И снится незнакомый голос с такой знакомой интонацией: — Сугуру, спи, — губы оставляют холодящий след от слюны на скуле. — Тебе надо поспать. Я скоро вернусь. Тебе будет лучше завтра. Только спи. Наверное, он проваливается на какие-то новые глубокие уровни сна, потому что видение исчезает, оставляя только мягкое тепло, окутывающее все тело. Будто он под слоем пушистого снега впал в спячку до весны. Кто-то обязательно его разбудит, когда снова станет тепло и радостно. Кто-то, кто совсем перед рассветом запрокидывает ему голову, и Сугуру чувствует шершавую горечь таблетки, которую смывает холодным чаем. Прикосновение детского блюдца к губам заставляет улыбаться сквозь сон.

***

Большая гибкая тень скользит по стене дома. На миг в свете выглянувшей из-за облаков луны мелькают острые углы лопаток под обнаженной кожей, гладкая ложбинка изогнутого позвоночника и взмах большого, кажущегося голубоватым в изменчивом лунном свете, хвоста. Но в следующей полоске света не остается и следа от лоснящейся кожи. Фигура покрыта густой, серебрящейся, будто иней, шерстью. Черные мазутные кляксы пятнен расцвечивают драгоценный мех. Тень ловко прыгает между стенами, цепляясь за выступы в кладке, за подоконники и сточные трубы. Замирает на крыше двухэтажного домика, чтобы втянуть носом холодный зимний воздух и настороженно повести ушами, ловя звуки ночного города. Шерсть на гриве и затылке топорщится от холода. Но японские зимы для снежного барса сущая мелочь. Наконец, глаза цепко находят зеленую неоновую подсветку значка некруглосуточной аптеки. Задние лапы зверя пружинисто отталкиваются от шиферной крыши. Беззвучные прыжки стремительно скрывают барса во мраке улочки, и о звере напоминают только следы подушечек в снегу, чтобы утром раствориться во вновь налетевшей на город метели.

***

Солнечный свет пробивается сквозь уголок окна, где болтается бумага, которой Сугуру заклеивал окна от сквозняков, в надежде сделать квартиру хоть немного теплее. Светлая полоса падает на лицо. Сугуру щурится сквозь сон, стонет вымученно, натягивает край одеяла до самой макушки. И тут же вскакивает на матрасе, пытаясь понять, который сейчас час и где он вчера оставил телефон. Голова кружится, заставляя незамедлительно пожалеть о резкости движений. Судя по ощущениям, жар отступил, и ему на смену пришла смертельная слабость. Окружение плывет перед глазами так, что Сугуру впивается пальцами в виски, пытаясь придать фокус зрению. Картина мира собирается воедино постепенно. Так же постепенно и обрывками приходят воспоминания о прошлой ночи. Сугуру одетым заснул на диване в прихожей. Он точно это помнил. Как он оказался в спальне? Когда умудрился стянуть штаны и поменять футболку? Наверное, в болезненном беспамятстве. Щеки медленно начинают заливаться румянцем. В горячке ему снился какой-то бред. Соблазнительный, неприличный, невозможный, сексуальный бред. Он делился своим теплом, прижимался крепким телом и щекотал спину под футболкой чем-то пушистым… Сугуру хотел бы встряхнуть головой, чтобы избавиться от воспоминаний о своих снах, но боится, что мир опять начнет кружиться. Сейчас жизненно важно найти телефон и прочесть решение по вчерашнему кастингу. — Черт, который сейчас час? — Сугуру переводит глаза на окно, пытаясь определить по уголку незаклеенного стекла. Судя по тому, что из него ярко бьет свет, уже давно не раннее утро. Взгляд устремляется на подоконник. Сугуру откидывает одеяло, с трудом поднимается на ноги, шлепает босоного к привлекшим внимание коробочкам. Кончиками пальцев поднимает упаковку антибиотика. Хмурит брови недоверчиво. Такие ему не по карману. Да и не выписывают их без рецепта. На окне остаются лежать пара пакетиков горячего чая от простуды, банка с витаминами. Тоже не самые дешевые. — Что за нахер? В памяти всплывает ощущение сильных рук, которые бережно придерживают его между лопаток. Велюровые подушечки давят на нижнюю губу, заставляя раскрыть рот, и следом на язык падает таблетка. С кромки блюдца льется чай, помогая проглотить лекарство. Кто-то довольно замурчал, когда кадык Сугуру дернулся, подтверждая, что антибиотик выпит? Сугуру роняет голову на ладони, трет лицо, пытаясь понять, где он настолько оторвался от реальности, и что вообще происходило, пока он пытался не подохнуть во сне от высокой температуры. А что, если кто-то был у него дома? — О, нет. Сатору?! — Сугуру выскакивает в прихожую пулей, плевать на подкашивающиеся ноги. — Сатору, ты где? Крошки нет в прихожей. Сугуру быстро обходит все излюбленные места Сатору, благо в маленькой квартире это не сложно. Ушастого духа нигде нет. Сугуру бросает в дрожь похлеще, чем от лихорадки. Морозит не только тело, зимняя вьюга заполняет ребра, легкие, не давая вдохнуть. Неужели кто-то причинил вред Сатору? Он мечется по квартире, заглядывает под диван, распахивает тумбочки. Открывает крышку коробки для печенья, хотя даже в состоянии бессознательного ужаса понимает, что это нелепо. Тихие шажочки за спиной, и ужас разом отступает. Сугуру бросается к заспанной фигурке, волочащей по полу хвост и прижимающей помятые ушки. — Ты где был? Я думал, кто-то пробрался в дом и… — Сугуру поднимает Сатору-нэко двумя ладонями, успокаивается, когда чувствует легкость крохотного тельца у себя в руках. Одно ухо малыша смешно вывернулось, и Сугуру аккуратно поправляет загнутый кончик. — Я спал. У тебя в кровати. Тебе было очень плохо ночью, и я охранял тебя от болезни. Сатору произносит это так обычно, словно это его прямая обязанность — охранять Сугуру от всего плохого. Там, где только что свистели северные ветры, в груди майским медом разливается безотчетная радость. Улыбка трогает губы Сугуру, сначала робкая, а затем широкая, обнажающая ровные зубы. — Мне кажется, я начинаю понимать, почему тебя называют духом счастья, — Сугуру легонько чешет указательным пальцем за любопытно вздернутым ухом, вороша серебристые пряди. Сатору тянется за лаской, вытягивает шею и отзывается негромким мурлыканьем. Сугуру загипнотизировано вслушивается в этот, ставший синонимом блаженства, звук и не может понять, почему сейчас он вызывает смятение. Что-то крутится на подкорке заторможенного простудой мозга, что-то неуловимое. На кончиках пальцев. Под кончиками пальцев, покоящихся на чужой коже. Утробно вибрирует в грудной клетке хищного зверя. — Давай завтракать? — Сатору нежится, не открывая глаз. — Тебе надо есть и много спать, чтобы выздороветь. А еще принимать лекарства. Невесть откуда взявшиеся медикаменты снова напоминают о себе тревожным уколом, но Сугуру отмахивается от невозможного предположения. Такая глупость. Малыш едва может себе еды добыть. — Да, давай, — Сугуру постепенно возвращается в реальность. Реальность машет ему пятнистым хвостом. — Только телефон проверю. Телефон обнаруживается между диванных подушек. Сугуру глубоко, до вновь запершившего в горле кашля, вдыхает, прежде чем разблокировать экран и мельком пробежаться по сообщениям. Настойчивые ручонки карабкаются ему на плечо. Сатору чуть не падает, опасно наклонившись и заглядывая в экран. — Ну что там? Успешно? Сугуру быстро нажимает кнопку выключения и бросает телефон назад. — Да! Все отлично. Давай завтракать. — Ура! Еда! Он не хочет, чтобы Сатору видел, как в уголках глаз собирается влага. Старается не говорить, чтобы ком в горле не выдал его эмоций. Прячет лицо за распущенными волосами, режет вчерашние мандзю, заваривает чай. В темноте погасшего смартфона похоронен еще один отказ. На этот раз — последний. Сугуру уже не успеет найти работу до ежемесячной оплаты квартиры. На лечение простуженного горла уйдет пару дней минимум, даже с дорогими лекарствами, так что нечего и думать соваться на новые пробы. Слабый шанс, что кто-то прослушает флэшки с его синглами, разосланные в студии разных городов, примерно такой же, как найти клевер удачи с четырьмя лепестками.

***

Сатору болтается на шарфе, зацепившись за бахрому по краю. Раскачивается, крепко ухватившись за переплетения акриловой вязки, пытается завернуть еще один моток вокруг шеи Сугуру, хотя тот и так уже с трудом может дышать. Пальцы поднимают его за капюшон кигуруми, встряхивают, заставляя отцепиться от шарфа. Сатору-нэко морщит нос и воинственно мотыляет хвостом, давая понять, что продолжит кутать Сугуру, как только его отпустят. — Мне уже хорошо, не переживай, — Сугуру выдавливает улыбку. Ему и правда гораздо лучше. Прошло пару дней, но антибиотик делал свое дело. Несмотря на это, ушастый крошка продолжал следить, чтобы он вовремя пил витамины и не позволял выйти из дома без шарфа и перчаток. — Пусти! — острые клычки впиваются в косточку у большого пальца. Неприятно, но не настолько, чтобы Сугуру отпустил малыша. Сложно выглядеть устрашающе, когда в тебе нет и двадцати сантиметров роста, а самый маленький плюшевый кукольный кигуруми все равно пришлось ушивать. Сугуру купил его и разные вкусности для Сатору на последние деньги. Что толку откладывать жалкие гроши, если факт переезда неизбежен. Сугуру сам не понял, почему выбор пал именно на белую пижаму с черными пятнышками. Но именно этот кигуруми показался ему правильным для Сатору. Фабричный хвост был отпорот во время ушивки, вместо него вырезано отверстие для настоящего хвоста. Который сейчас злобно хлестал его по руке. — Пущу, если не будешь кусаться. — Буду кусаться, если не пустишь! Смех Сугуру всё еще слегка хриплый от простуды, но под его шелестящее звучание Сатору замирает, позволяет осторожно поставить себя на полочку у зеркала. — Я скоро вернусь домой, не успеешь соскучиться, — Сугуру легонько хлопает Сатору по взъерошенным волосам и хочет уйти, но голубые глаза смотрят слишком серьезно. — Что-то не так? — Ты скоро уедешь, ведь так? — Что? — Ты больше не ходишь на работу, не ходишь на прослушивания. В коробочке из-под дайфуку, где ты хранишь деньги, почти пусто. Но ты купил мне новую одежду, а вчера принес сладости из модной кондитерской по соседству, — Сатору совсем по-детски тянет носом, кончик хвоста заворачивается змеей вокруг его ног, словно он пытается себя обнять. — Ты скоро уедешь в другой дом. Сугуру вздыхает тяжело, присаживается у зеркала, чтобы его глаза были на уровне с глазами Сатору. Он ожидает увидеть на дне потемневших радужек обиду, боль предательства, сожаление. Но Сатору смотрит уверенно, словно что-то знает. Решил математическую задачку, ответа на которую не было в учебнике. — Сатору, я не самый удачливый музыкант, как ты мог заметить, — выдержать на себе серьёзный взгляд из-под размытой тени густых ресниц оказывается тяжело. Еще тяжелее, оказывается, говорить правду. — У меня нет богатой семьи, нет своего жилья. А единственная удача, которая мне улыбнулась… — палец Сугуру упирается в леопардовое пятнышко на кигуруми. — …это один хвостатый дух, который показал мне, как приятно, когда тебя ждут дома. Но мир не слишком снисходителен к бедным певцам без крова. Я бы очень хотел забрать тебя с собой. Но ты сам говорил, что духи удачи не могут далеко уходить от своего дома. Да и что я смогу тебе предложить, если мне, возможно, придется побираться на улице или перекантоваться у семьи пьяниц. Сатору молчит. Смотрит глаза в глаза, не роняет ни слова, даже обычно тревожный хвост замер, обвив его хрупкую фигурку. Наверное, Сугуру его обидел. Но этот разговор был неизбежен. Завтра утром хозяйка придет за деньгами, узнает, что денег нет, и скажет выметаться. Скорее всего, Сатору и носа не покажет до его отъезда, обиженно прячась где-то в одних ему известных недрах комнат. Сугуру поднимается, поджимает губы, собирается уйти, уже нажимает на ручку, как за спиной доносится совсем тихое, но очень отчетливое: — Дом — это не всегда четыре стены.

***

Весь день Сугуру возится с бумажными делами, которые нужно было решить до отъезда. Подписывает разрыв контракта со своим агентом, заезжает в студию забрать своё портфолио и сообщить, что уезжает. Ближе к вечеру встречается с ребятами из группы, которые иногда звали его на подработки, чтобы попрощаться. Впервые за годы жизни в Токио и с момента его знакомства с Сатору ему не хочется возвращаться домой. Страшно, что его встретит только звенящая пустота, выключенная лампа, подушка на своём месте в спальне. Сугуру еле волочит ноги, оставляя частые следы в снегу, отдаляя момент, когда среди панельного квартала покажется крыша скоро станущего чужим дома. Но как бы медленно он ни плелся, серые стены корпуса неумолимо приближаются. Зимой унылые застройки выглядят не так мрачно, покрытые снежными шапками, отражающими уличный свет. Сугуру заправляет упрямый кончик шарфа в полы пальто. Замечает, что пара петель растянулись. Как раз там, где в них утром настойчиво цеплялись ладошки Сатору. На входе в дом он встречает свою соседку снизу. Дружелюбная, добрая женщина иногда заходила к Сугуру с домашней едой и причитала, что он что-то совсем исхудал. — Добрый вечер, господин Гето. Вы поздно сегодня. — Задержался с друзьями. У вас все в порядке? — У меня да. Но вы бы не ходили так поздно по району один, — встревоженные, неспокойные морщинки волнами пролегают на пожилом лице. — А что, что-то случилось? — Сугуру прислушивается внимательнее. Их район хоть и не назовешь благополучным, но тут редко случалось что-то по-настоящему жуткое. — Вы не слышали разве? На прошлой неделе кто-то ограбил аптеку. Даже в новостях показывали. Сугуру хочет пошутить, что в его all inclusive жилье телевизор не предусмотрен. Но внезапный вопрос срывается раньше остроты: — А преступника не поймали? Свидетели видели, может, что-то? — Глупости всякие сплетничают. Но от страха и не такое привидится, — соседка хочет замять вопрос, но пытливый взгляд темных глаз не дает уйти от ответа. — Полиция сказала, что кассу не тронули. Пропало всего ничего — пара упаковок лекарств. Но дверь выворотили на корню. Фармацевт утром пришла открывать аптеку, говорит… — женщина мнется, явно решаясь, стоит ли сболтнуть такое. — …говорит, у входа следы от лап, а у замка царапины, как от когтей. — Когти, говорите? — Сугуру задумчиво жует уголок нижней губы, переваривает сказанное. — И взяли лекарства только. — Да, потому полиция не особо хочет возиться из-за такой мелочи. Но там дверь раскурочили так, что страшно представить, кому такое по плечу, — соседка вежливо кладет ладонь на рукав пальто Сугуру. — Вы поосторожнее будьте. У меня такого хорошего соседа давно не было. То забулдыги, то наркоманы притон сверху устроят. Сугуру накрывает сухую ладошку своей теплой, обещает быть внимательным. Лифта в их многоэтажке нет. Лестничные пролеты — отличная возможность украсть еще пару минут времени, чтобы поразмышлять над услышанным, складывая факты в очевидное уравнение. На кончиках пальцев снова подзабытым за неделю чувством ощущается шелковистость чужих волос из лихорадочного сна. Клыки остро скалятся из растянувшегося в озорной улыбке рта, когда тот тянется к губам Сугуру. Последние ступеньки и темный коридор до его квартиры. Ключ проворачивается в замочной скважине чуть медленнее обычного. Чуть медленнее неуверенно открывается дверь, прежде чем Сугуру решается войти. Нарочно не смотрит в прихожую, силой заставляя себя сосредоточиться исключительно на раздевании, только бы не увидеть незанятый диван. Периферийное зрение все равно ловит тусклый свет включенной лампы. Включенной? Сугуру осторожно, на цыпочках подходит к дивану, чтобы убедиться, что ему не кажется. Еще в паре метров, стоя в сумраке комнаты, захлебывается скопившейся от ожидания и тревоги слюной. Глаза сами лезут из орбит, а сердце гулко отбивает удары, отдавая пульсацией крови прямо в венах. Диван используется по самому прямому назначению. На нем крепко спит Сатору, отчаянно пытаясь умоститься на ставшей крошечной для его длинного и поджарого тела подушке. Поджав ноги и завернувшись в плед, он ютится нескладным угловатым калачиком, зажав между косматой головой и руками подушку Сугуру. Не дремлет вполглаза, не прикорнул отдохнуть на минутку. Нет. Наглая морда предается глубокому сну, такому мерному, что даже ухом не ведет в сторону Сугуру. Маленький дух счастья значит… Сугуру склоняет голову, оценивает рост согнутого в три погибели Сатору. Пожалуй, повыше его будет. Засматривается на переходящие в гриву удлиненные волосы на затылке. Дрогнувший кончик хвоста, выглянувший из-под пледа, заставляет цепкие аметистовые сощуриться. Пушистый комочек удачи значит… Пару аккуратных шагов и в руках Сугуру тот самый бутыль с питьевой водой для чая. — Тяжелый, зараза, — он шипит едва слышно под нос. Сугуру замирает над посапывающем во сне Сатору. Удлиненная тень угрожающе падает на безмятежное лицо, прильнувшее к подушке. Еще раз всматривается в такие знакомо-незнакомые черты. Наверное, Сатору что-то снится, потому что он так же смешно, как утром, тянет носом, и тонкая кожа собирается парой милых складочек у переносицы. Совсем как у малыша в кигуруми, со скидкой на заострившиеся черты лица красивого молодого мужчины. Крошечный любитель сладостей значит… Ледяная вода из бутыля неровным хлестким водопадом падает на плечи и грудь Сатору. Сугуру не жалеет, льет резко и сколько успевает, прежде чем Сатору рывком подхватывается на ноги, ошалело озираясь по сторонам и пытаясь разобрать в пелене из капающей с ресниц воды, кто разбудил его самым варварским способом. Диван мокрый насквозь. Только что подушка не всплыла. Сатору тоже был бы мокрым до нитки, если бы не один факт. Он спал голышом. Но такие мелочи не в силах смутить Сугуру. Бутыль с плеском и грохотом отправляется на пол, звучно ударившись и явно заставив соседку снизу переосмыслить своё мнение о «тихом соседе». — Малыш Сатору-нэко?! Неприметный дух удачи? Ты! — палец Сугуру тычет в пространство напротив блестящей груди. — Не нашел времени сказать, что ты под два метра ростом клыкастая дылда? Сатору пятится от Сугуру, хотя тот явно уступает в физической силе. Хвост стыдливо проскальзывает между ног, прижавшись слипшейся от воды заостренной кисточкой к рельефному животу и прикрывая пах. — Сугуру, я могу объяснить! — уши опущены, как у нашкодившего питомца, которого вот-вот взгреют тапком. Сатору хватается за перила, отступает за спасительную спинку дивана. — Так мне не снилось! Ты раскурочил аптеку, украл лекарства и… — Сугуру вспоминает, как сам прильнул во сне к чужому, пышущему жаром телу. Но одно дело думать, что это сон, а другое видеть это тело воочию, понимать, где скользили его руки, куда втискивался пах. — …ты в постель ко мне забрался, — звучит почти жалобно. До Сугуру, наконец, доходит, что Сатору пятится вовсе не потому, что боится его. Захоти он защищаться, то скрутил бы под собой в считанные мгновения. Но ушастый подонок что есть сил пытается прикрыть собственную наготу за исстрадавшейся мебелью. — Может, оденешься? Или думаешь, я картину с тебя писать буду? — Сугуру понемногу теряет запал и храбрость продолжать взбучку. Состояние нервного шока смазывается с каждой секундой, пока он одну за одной проваливает попытки не опускать взгляд ниже линии острых ключиц и блестящей влагой груди. Сатору прядет ушами, размышляет недолго, прежде чем уже знакомая из «не сна» лукавая улыбка обнажает верхние клыки. — У меня есть идея получше. Сильный толчок, прыжок, и Сугуру не успевает опомниться, когда находит себя на полу, прижатого чужим телом. Длинный хвост обвивает лодыжки, не давая возможности брыкаться, руки удерживают его запястья над головой. Сатору сыто скалится, кончиком языка обводит острия клыков. Задорная улыбка точный признак того, что для него это игра. Он выспался и теперь не прочь порезвиться. — Ты что делаешь? — Превращаю твой сон в реальность. Я же говорил, кошки — ночные животные, — Сатору сжимает колени, намертво фиксируя бедра Сугуру. Бархатное фырчание внезапно приятно ласкает слух. — Сугур-р-р-у, тебе же понравилось со мной. Ты так отчаянно меня трогал, изучал в полудреме. — Пусти! — Сугуру впивается зубами в упругую кожу на предплечье, единственное доступное ему в такой позе сопротивление. — Пущу, если не будешь кусаться, — Сатору не то говорит, не то мурлычет, наклоняется к самому лицу под ним. — Не буду кусаться, если отпустишь, — мозг бьет в набат, крича Сугуру, что надо бы вырываться. Но тело не слушается, воскрешая в памяти, как приятно и правильно ощущался Сатору из его сна. Большой, сильный, возбуждающий своей хищной красотой. Как дурманяще ощущается он сейчас, придавливая голым, еще мокрым телом Сугуру к полу. В живот упирается, уже весьма ощутимо, даже сквозь одежду, твердеющий стояк. Сатору прижимается к шее Сугуру, трется о нее, ластится выше о щеку. От этих простых нежностей волоски на его светлой коже встают дыбом, хвост обвивший лодыжки отзывается пульсацией. Шепот на самое ушко: — Ладно, тогда я тоже буду кусаться, — незамедлительный укус кончика уха и размашистое прикосновение чуть шершавого языка поверх срывают громкий выдох с губ Сугуру. Сатору втискивается всем телом, и это выбивает из головы все порывы противиться его звериному напору. Плавный и податливый в своих движениях, но твердый в намереньях, он терпеливо ждет, пока Сугуру расслабится, растает под ним от чутких касаний губ и целует только тогда, когда Сугуру сам просяще отрывает рот. Их языки переплетаются, на запястьях медленно ослабевает давление сильных рук, которые тут же забираются под промокший от стекающей с Сатору воды свитер. Пальцы когтисто оставляют следы на груди и животе. Сатору ерзает на чужих бедрах, извивается, подмахивает задом, чтобы член проскальзывал между их прижатыми телами, урчит от удовольствия прямо в поцелуй. И прикусывает нижнюю губу Сугуру, когда тот, проведя по всему топорщащемуся гривой позвоночнику, сжимает ягодицы. — Сугуру, ты такой, — вязкий след языка на шее. — В тебя хочется зубы до крови вонзить. И облизать тебя всего хочется, — пальцы Сатору красными полосами выписывают узоры на груди Сугуру, вторят прерывистым выдохам, царапают по соскам и устремляются к паху. Ладонь горячо ложится на член, и тот толкается отзывчиво сквозь ткань брюк. — Но больше всего хочется тебя внутри. Сатору отпрыгивает быстрым, едва уловимым для глаз движением, ловит баланс пружиной свернувшимся хвостом, выпрямляется на ногах. Мягкое кольцо обвивает запястье Сугуру и рывком поднимает прямо в объятия Сатору. Стремительность и грациозная изящность движений не могут не завораживать. Сугуру чувствует себя под гипнозом, когда следит за гибкостью линий чужого тела. Как мягко комьями перетекают мышцы под лоснящейся кожей в такт малейшему шевелению Сатору. Заинтересованно топорщатся острые уши, то выныривая из беспорядка волос, то сливаясь с ними. Белым оскалом резонирует с цветом волос хитрая улыбка. Сатору хищный. Сатору быстрый и опасный. Сатору просит, чтобы его трахнули, тянет Сугуру в спальню, обвив запястья. Помогает избавиться от одежды, плюхается на матрас, по-турецки скрестив ноги, и любопытно разглядывает следы своих пальцев на Сугуру, словно не он автор этих покрасневших полос. Святая невинность. Переводит взгляд ниже, завороженно смотрит на подрагивающий теперь на уровне его глаз член Сугуру. Расширившиеся зрачки почти полностью поглощают голубизну глаз. А затем Сатору перетекает из сидячей позы в локтевую, одним незаметным движением, кажется, без помощи конечностей. Оттопыривает зад, задрав пятнистый хвост. Подрагивает всем телом. Сатору выгибается в спине так, что позавидуют гимнастки и эскорт, годами оттачивающие эластичность и растяжку. Волосы топорщатся на спине, словно от электричества. Сугуру облизывает глазами каждую прядь, рассматривает, наконец, как грива перетекает в меховый хвост. Сатору шипит и еще выше вздергивает зад, чтобы Сугуру ничего не мешало растягивать его липкими от оставшейся со студенческих времен смазки пальцами. Пальцы входят туго, кромка ануса нехотя впускает их в горячее нутро. Судя по прижатым ушам и вздыбленному хвосту, Сатору привыкает постепенно, расслабляется на чужих пальцах. Стонет протяжно, когда в него входит еще один. Сугуру разводит все три, кайфуя от того, как податливо подушечки утопают в нежных стенках. Не может больше терпеть, когда Сатору вскрикивает, раздвигает колени шире, чтобы пальцы вошли до упора, насаживается сам еще на несколько миллиметров. Собственный член ноет от ожидания. Почти болезненно. Подрагивает от каждого движения руки Сугуру. Погрузиться в растянутый зад Сатору ощущается почти как оргазм. Первый толчок в горячую и влажную дырку, и Сугуру забывается в этом моменте. Вжимается бедрами в ягодицы до основания, стискивает молочную кожу. Маленькая месть за багряные отметины на груди. — Сугуру, — низкий рокот из-под упавшей челки. — Не сдерживайся. Он не сдерживается. Задает ритм мокрыми шлепками, дышит суматошно, прорываясь на выдохи-всхлипы. Ладонь ложится на выгибающуюся от удовольствия спину Сатору, пытается усмирить лопатки, которые, кажется, вот-вот прорвут тонкую кожу. А затем и сам ложится сверху, чтобы толкаться короткими фрикциями прямо по чувствительной точке. Ладонь топорщит шелковистые волосы вокруг текущего члена Сатору, обхватывает, и до ушей Сугуру доносится тихий рык. Не будь он так близко, подумал бы, что почудилось. Надрачивает мучительно медленно, зажимая в пальцах головку, чтобы Сатору и не думал кончить раньше него. По учащенному дыханию и упавшей почти на матрас голове оценивает, когда оргазм едва не накрывает Сатору, чтобы продлить пытку еще подольше. — Пожалуйста, мне очень нужно, — Сатору хрипит, и тихий смешок над его ухом дает понять, что тут сострадания не дождешься. Хвост, извиваясь, щекочет поясницу Сугуру, вьется выше по хребту, к шее. Аккуратно обвивается вокруг, чтобы затянуться, лишая возможности сделать полный вдох. Сжимается еще чуть туже каждый раз, когда Сугуру останавливает подступающий оргазм Сатору, намекая, что в эту игру можно играть вдвоем. Утолщенное основание хвоста твердо упирается в живот, загибаясь между их телами. От нехватки кислорода чувства обостряются, сплавляются до единственно важной точки, где член терзает зад Сатору. Еще немного — и воздух в легких и гортани закончится. Сугуру заканчивается раньше. Тихое сипение изо рта и он не выдерживает, изливается в растраханные стенки, дергается внутри еще несколько раз конвульсивно, выдавливая остатки спермы. И позволяет Сатору кончить от его ладони, быстро оттягивая нежную кожу у головки и плотно сжав пальцы. Липкая сперма пачкает руку и постель. Шумный вдох, наполняющиеся кислородом легкие, и мир так охуительно кружится, наполняется красками, сбоит цветными пятнами перед глазами, когда пушистая удавка хвоста стекает с шеи Сугуру, падает между мокрых от спермы ягодиц. Сатору переворачивается, ничуть не заботясь о том, что постель запачкана. Тянется всем телом до проступивших краёв ребер над втянутым животом. Улыбается сыто и плутовато. — Искупаешь меня? — Я тебе кигуруми купил. Милое. Плюшевое. А ты… — в лицо Сатору летит поднятый с пола свитер. — Грязное животное? — Сатору кончиком пальца стягивает свитер на нос, но глаза все равно выдают его ехидное выражение. — Наверное, мне нужно будет пересмотреть, чем питаются крупные кошачьи. — В следующий раз могу тебя попробовать, — Сатору перекатывается в постели, но слишком поздно, чтобы успеть потянуть на себя увернувшегося, направляющегося в ванную Сугуру.

***

Телефон громко вибрирует по полу, врываясь в утреннюю негу. Сугуру открывает глаза, чтобы убедиться, что это не фырчание сонного Сатору, а входящий вызов. Звонить могла только хозяйка квартиры. Этот факт отравляет только начавшееся утро неприятным осознанием, что Сугуру провел свою последнюю ночь в этой квартире. Откладывать разговор, впрочем, нет смысла. Владелица придет лично, если он не снимет. От его движений шевелится умостившийся на груди Сатору, заинтересованно разворачивает ухо, прислушивается. Сугуру берет телефон и ошалело смотрит на незнакомые цифры. Странно. Снимает трубку. Мгновенно садится на кровати, сразу растеряв остатки сна. Сатору, кажется, эта перемена настроения ничуть не волнует. Он сползает Сугуру на бедра, трется макушкой о голый живот, табуном рассыпая мурашки по коже, упирается острым подбородком в пах и совсем по-детски игриво сдувает упавшие на глаза волосы. В тишине комнаты можно разобрать слова с того конца провода, но Сатору они словно вообще не интересуют. Его интересует, что у Сугуру под одеялом. Он пробирается пальцами под край, легонько дует на выглянувшую головку, касается кончиком языка и обиженно надувает губы, когда ему прилетает ладонью по затылку. Сугуру, наконец, сбрасывает вызов, завершив беседу. Машинально чешет белоснежную голову за ухом. Отработанный до автоматизма жест, который помогает успокоиться, когда он в смятении. — Мне предложили контракт в Киото. Не подработку, не халтуру. Одна из моих демо-флэшек попала в нужные руки. Сатору, настоящую работу с квартирой, которую оплатит студия, и полным довольствием. — Хм… ну, наконец-то, — Сатору щурит глаза, улыбается, ластясь под ладонь. — Ты ухмыляешься. Это значит, что ты приложил к этому руку? — Возможно. Ты сейчас в постели с духом удачи все-таки. — Я уже какое-то время живу с тобой, — Сугуру подцепляет подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Как это работает? Духа удачи нужно хорошенько выебать, чтобы магия сработала? — Дурак, — Сатору хохочет, переворачивается на спину, тянется лениво всем телом и хрустя позвонками. Пальцы несколько раз цепко сжимают край матраса. — Ты просто первый, кто старался для меня, не требуя ничего взамен. Вот как это работает. Сугуру наклоняется над ним, опускает лицо вверх ногами, почти впритык. Волосы пеленой падают Сатору на плечо, растекаются по мрамору кожи, которая кажется светлее простыней. — Я все равно не поеду без тебя. Мы что-то придумаем. Я как-то договорюсь с хозяйкой квартиры отсрочить платеж и постараюсь устроиться в Токио. — Мы вместе поедем, — Сатору подается вверх, ловит отделившуюся смоляную прядку, клацнув зубами, сдувает её назад, чтобы поймать снова. — Прости, что ты сказал? Поедем? Сугуру сейчас не до озорства. Он зажимает лицо Сатору ладонями, пытается высмотреть ответ за беззаботным выражением. Тот отпускает прядку, дует легонько на Сугуру. — Во-первых, не стоит отказываться от подарков судьбы. Особенно, если над ними так старался твой личный дух удачи. — Но ты ведь не можешь покидать эту квартиру... — Сугуру, ты меня совсем не слушаешь. Потому что, во-вторых… Дом — это не всегда четыре стены. Иногда дом — это тот, кто о тебе заботится. По традиции первой в новый дом пускают кошку. На удачу. И кто Сугуру такой, чтобы спорить с приметами? Пушистый хвост его удачи будет выглядывать из намотанных слоев шарфа у самой шеи, когда они переступят порог их новой квартиры в Киото.