Могила

* * * Джон Абруцци, бывший босс всей Чикагской мафии, а ныне тюремный заключенный в бегах, стоял лицом к Теодору Бэгвеллу, неспешно, почти что любовно поправляя воротничок его палевой рубашки и томатного цвета галстук. Осторожно положив свои крепкие, широкие ладони на чужие угловатые плечи и немного наклоняясь, чтобы не смотреть на напарника сверху вниз, он произнёс: — Так что, Теодор? Ты действительно готов это выдержать? — вопрос Ти-Бэгу был задан со всей серьёзностью не только гладкими, бархатными губами, но и проницательными ледяными глазами. — Мне позарез надо свидеться с ним, Джон. Я б даже сказал, я обязан это сделать. — голос Бэгвелла едва заметно дрожал и отдавал хрипотцой, которая внезапно появляется из-за стоящего в горле кома отчаяния и бетонной тяжести в сердце. Абруцци понимающе вздохнул, ненавязчивым движением приглаживая Ти-Бэговы вечно взъерошенные, выжженые как солома волосы. — Тогда поехали. Двое мужчин покинули бывшую резиденцию мафиози, вступая в холодный и мрачный ноябрьский вечер с его свинцовыми тучами на низком небе. Пока Тео садился в блестящий внедорожник на водительское сидение, Джон успел предупредить Фреда и Джейка, что в этот раз дело долго не затянется, так что и сопровождение им вовсе не нужно. Глядя на с тихим рычанием удаляющийся в закат транспорт, Конильо отметил: — И что это сейчас было? Нет, Джейк, ты это видел? О’Конелли только пожал плечами. — Что именно тебя смутило? Ты же знаешь, Джонни любитель всяких странных ночных авантюр. Не в его репертуаре сидеть, как мышь в норе. Пусть он и в бегах, но все также не упустит шанса найти себе приключений на задницу. Фред кивнул: — Так-то оно так, но… Я всё ещё не понимаю, на кой чёрт ему сдался этот стрёмный извращенец? Если он не везёт его на ближайший заброшенный склад, чтобы пристрелить и выкинуть труп в реку, то он, вероятно, свихнулся в этой своей тюрьме. В подступающих сумерках было видно, как Конильо чиркнул спичками, подкуривая и выпуская дым в подозрительно тихую темноту. — Не думаю, что у босса могут быть какие-то общие дела с этим деревенщиной. Этот его южный акцент… — Не говори, — Джейк усмехнулся, потирая уже начинавшие мёрзнуть ладони, — ещё немного, и я бы подумал, что передо мной какой-нибудь ниггер из Гарлема, а не белый нацист из Алабамы. О’Конелли кивнул, провожая взглядом летящую в еле подсвеченную последними лучами солнца даль стайку птиц. И что только Джонни в нём нашёл… — В любом случае, это не наше с тобой дело. * * * Когда двое наконец-то добрались до нужного места в захудалом городке другого штата, уже занималась заря. Мягкий утренний свет, пробивающийся сквозь ватные пепельные облака, освещал неприглядную рыхлую землю местного кладбища. Ти-Бэг нёс в здоровой руке увесистый букет черных роз, заботливо перемотанный бархатной угольного цвета лентой. Рядом с ним, отставая на шаг, держался Абруцци, занятый не столько поиском нужного надгробия, сколько попыткой заглушить мерзкий голосок угрызений совести внутри себя. Смерть этих людей, пусть и косвенно, была его виной. Его и только и его. Сколько времени он провёл после того дня в свой камере, рассматривая ржавые потёки на потолке и отчётливо видя в них символ Христовых мук — терновый венец? Много. Достаточно, чтобы образ убитого им невинного ребёнка подвёл его к самой грани безумия. И если бы не три недели в отделении неотложной хирургии, в процессе которых Христос успел посетить его, Джона Абруцци, несколько раз, его и дальше бы затягивало в это шизофреническое болото с отчётливым привкусом Страшного Суда и последующего Ада. Теперь же, ступая по настоящей кладбищенской земле, в которой навеки упокоены два его собственных проклятия, Джон ощущал себя словно в Чистилище. Будет ему даровано прощение — во всех смыслах — или нет, зависит от этой его сегодняшней поездки. «Теодор заверил, что справится. Оно и немудрено, учитывая, с чем и кем он справлялся раньше. А выдержу ли я? Может быть, этот визит — посланная мне Господом проверка на мужество?» — мысленно спросил он у своего подсознания, впрочем, не рассчитывая получить конкретный ответ. Могилы всё не кончались. Мужчины проходили бесконечные узкие ряды надгробий, припорошённых первым снегом и окружённых старыми унылыми вязами. На кладбище кроме них никого не было, да оно и понятно — что станет делать среднестатистический работяга-южанин в такую промозглую погоду, да ещё и рано утром, в таком унылом месте? На мгновение Джон резко захотел стать тем самым среднестатистическим работягой из Алабамы, а не грозой итальянской мафии. Наверняка и проблем в жизни было бы меньше. — Вот, кажется она… — окликнул спутника Тео, указывая на невзрачный холмик с двумя простенькими деревянными крестами и гробовой доской. Абруцци шумно сглотнул, и воздух из его лёгких вышел маленьким, дрожащим в холодном рассветном воздухе облачком. Джим Бэгвелл тоже был верующим католиком… Вероятно, даже крещёным. «Как мило» — это осознание ощутимо цокнуло по вискам. Бэгвелл, хоть и заметил подавленное состояние напарника, лишь осуждающе повёл бровью, решив, что для высокоморальной проповеди и обвинений сейчас не лучшее время и место. Успеет он ещё отыграться на этом итальяшке и его неожиданно теперь таких религиозных нервах. Но это будет потом. Сейчас он здесь за другим. Предварительно вручив колючую чёрную охапку Джону, которую тот принял без лишних слов, Ти-Бэг развернулся лицом к стелле и, припав на одно колено, смахнул с неё слой налипших листьев, стряхнул снежинки. «Покойся с миром, Джеймс Бэгвелл», гласила сухая надпись. Под ней — даты рождения и смерти, и ни слова больше. На надгробии не было никаких украшений, ни траурных лент, ни свечей, ни цветов. От него отдавало лишь пустотой и холодом. «Прям как моя жизнь», проскользнуло мысль у Тео. Ещё минут пять он просто сидел на коленях на каменном грунте, уставившись прямо перед собой и стараясь осознать, что здесь всё и заканчивается. Вся история их с кузеном совместной жизни, довольно счастливой в раннем ещё детстве. И жизнь его племянника, обрубленная в своём зародыше, тоже обрывается здесь. «Почему я — жив, а они — нет?», вновь пронеслось в его голове. «Разве справедливо, что такой подонок как я остался относительно цел и невредим после всего, что натворил в своей поганой жизни, а Джим и его бедный сынишка разлагаются теперь под двумя ярдами земли?». По щеке потекло мокрое и горячее, впрочем, как и из носа. Тео тряхнул головой, дабы не быть совсем уж девчонкой (в добавок к другим своим известным наклонностям) в глазах стоящего за спиной Абруцци, и, не оборачиваясь, протянул руку за букетом. Чёрные, как техасская ночь, розы с шелестом легли у подножия двойной гробовой доски, аккуратно расправленные и приглаженные руками Бэгвелла. Снег опять потихоньку, но неизбежно заносил чёрный камень. Из глаз бесшумно закапали слёзы, на этот раз не скупые и «мужские», а по-настоящему горькие, человеческие. Джон, в носу у которого к тому моменту уже тоже порядочно щипало, деликатно отошёл от скорбящего на пару шагов, чтобы не нарушать момент, но всё ещё мог расслышать слова, доносившиеся сквозь закрывавшие искажённое гримасой отчаяния лицо Ти-Бэга. — Джимми… Прости меня. Боже. Мне так жа-а-аль… — бормотал Бэгвелл. — Ты ж этого всего не заслужил. Смерти. — он опять подавился всхлипом. — Не заслужил. Бе-едный твой сынишка, несчастный мальчик… Да хранит его Господь. Четыре годика всего ведь было… Ощущавшаяся в чужом надломившемся голосе новая волна подступающих слёз бросила Абруцци в жар. Но нет, сейчас нельзя. Нельзя давать слабину самому, и нельзя трогать Бэгвелла. «Это не моя скорбь». — Джеймс, я тебе это обещаю, слышишь? Ты умер не напрасно, уж поверь. Несправедливо, да, но не напрасно. Благодаря тебе я выжил. Освободился из тюрьмы этой блядской. Если бы… Если бы только я мог отплатить тебе тем же, братец. Жгучая обида и чувство фатальности теперь свободно хлынули из карих глаз, окропляя покрывавшие надгробие чёрные лепестки. Бэгвелл плакал. Плакал, как самая распоследняя сентиментальная шлюха, которой дали однажды надежду на хорошую жизнь, а затем бросили, использовав и опозорив, оставив загнивать в своей никчемной шкуре. — Прокля-ятье, Джимми… — бормотал Тео, — разве не мечтали мы с тобой о том, чтобы выбраться из этой задницы туда, в большо-ой мир? Вырваться в люди, чтобы тупоголовый папаша окончательно не загубил наши с тобой жизни? И где ты тепе-ерь, Джимми? Ты оставил меня, мать твою! — Бэгвелл не мог больше сдерживать внутреннюю дрожь, и из его груди вырвался надорванный, полный боли крик, от которого разлетелись в пасмурное небо все сидевшие на ближайшем вязе вороны, а Джон счёл нужным ещё раз перекреститься. Пелена отчаяния и беспомощности захлестнула чужой разум, заставляя Бэгвелла нанести несколько безумных ударов кулаками по могильной плите, попутно сбивая в кровь все костяшки пальцев. «Так, а вот это уже непорядок». Абруцци словно очнулся от накрывшей его, как плотное покрывало, душной одури. Безумно тяжело скорбеть по родному существу, но ещё тяжелее — быть беспомощным свидетелем того, как такая скорбь раздирает другого. Пусть буквально месяц назад Джон желал этому человеку всего мыслимого и немыслимого зла, существовавшего в этом грешном мире, но сейчас это был как минимум его напарник, а как максимум — мужчина, к которому он питал живой (деловой, конечно) интерес и перед которым был, по сути, долгу. И видеть то, как тот мучается, как в его глазах заново рушится склеенный наскоро, по кусочкам, мир, было невыносимо. Хотелось проклясть самого себя, наложить на себя порчу, приковать гвоздями к кресту и умереть, что угодно… Лишь бы не видеть чужих мук, происходивших с твоей непосредственной руки, теперь до онемения пальцев сжимающей серебряные чётки. Абруцци попытался понять, что именно творилось сейчас в чужой голове. Вдруг ещё немного равнодушного созерцания, и дойдёт до того, что Бэгвелл наложит на себя руки прямо здесь, предварительно попросив напарника прикопать его рядом с двумя уже усопшими? Было бы довольно некстати, иначе выйдет, что по его вине вымрет весь род Бэгвеллов, по крайней мере в центральной части Америки. Так что же делать? «Не быть чёрствой мразью» — кажется, такой совет давал ему Скофилд, когда Джон выведывал его персональный секрет построения доверительных отношений с людьми. В конце концов, начать никогда не поздно. Абруцци Теодора за плечи, оттащил от многострадального надгробия, развернул и… крепко обнял. Жест, настолько нетипичный для Джона Абруцци, окончательно выбил из колеи теряющего связь с реальностью Тео. Настолько, что тот не оттолкнул мужчину от себя, а лишь прижался сильнее, пряча посеревшее от рыданий лицо на чужой мощной груди. — Он бро-осил меня… — процедил Ти-Бэг, пока слёзы медленно капали на чужой шёлковый шарф. — Джимми оста-авил меня, и всё потому, что ты-ы убил его… — Абруцци чуть отстранился, но всё же не решился выпускать напарника из рук. Мало ли, вдруг он решит дать дёру. Или у него опять лезвие под вёртким языком, как в тот раз? — Его больше не-ет, и я Бо-огом клянусь, я убью тебя! — рычал Тэгвелл, всё это время лишь крепче обнимая напарника и давая волю оставшимся едким эмоциям. Джон осторожно положил руку на чужую вздрагивающую макушку, мягко придерживая, и зашептал: — Я знаю, Теодор. Я знаю. Мне так жаль, ради Господа, прости меня. Это только мой грех, и я клянусь жизнью своей жены… Своих детишек… Я потрачу остаток жизни на то, чтобы загладить перед тобой свою вину. Слышишь меня? Прости меня. Прости. — Абруцци поднял глаза к небу, чтобы не вытекли слёзы. Слёзы раскаяния. Они стояли так ещё некоторое время, и пока горькое хрипение Бэгвелла постепенно затихало в воротнике чужого замшевого пальто, горячая скорбь всё-таки покидала уголки Джоновых ледяных глаз. Абруцци плакал сдержанно и беззвучно, искренне прося у Святой Марии и её Сына прощения за то кем он стал, и за тех, кому он причинил боль. «Mio Dio, mi pento e mi dolgo con tutto il cuore dei miei peccati…» В конце концов, в теле Бэгвелла не осталось ни капли невыплаканной жидкости, и лишь влажные дорожки под карими глазами, рассечёнными красной паутинкой сосудов, да сбитые в кровь руки напоминали о произошедшей у него недавно истерике. Он легко оттолкнул от себя Джона, сверлившего глазами ближайший вяз, и развернулся к могиле брата. — Я не забуду тебя, Джимми, слышишь? Не забуду. Я вернусь и буду навещать тебя, буду помнить о тебе и твоём ребёнке… Я люблю тебя, братец, люблю вас обоих. Очень сильно. С этими словами Ти-Бэг на мгновение приложил подушечки пальцев к своим тонким губам, а затем накрыл ими надгробие, нежно прикасаясь к именным надписям. Посидев так ещё несколько секунд, Тео выдохнул и поднялся на ноги, стараясь не встречаться глазами с человеком напротив. Ти-Бэг был уже не столько разозлён — вся злость осталась теперь в трещине на могильном камне — сколько смущён. Проявление искренних эмоций, да ещё и столь глубоких, не входило в его стандартный план по взаимодействию с людьми вроде Абруцци. Да ещё и эти объятия… Совсем выбили его из колеи. «По дороге будет время обдумать». Бэгвелл, не глядя на напарника, устремился к одиноко припаркованному у ворот внедорожнику. — Подожди меня пару минут, — бросил Джон ему вслед, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более нейтрально, без приказного тона. Тео и бровью не повёл, лишь махнул рукой, мол, да сиди тут сколько влезет, хоть до сумерек, моё какое дело. Проводив Ти-Бэга тяжёлым взглядом, Абруцци опустился на одно колено перед стеллой и неловко пригладил волосы, успевшие покрыться слоем мелкой снежной шелухи. Губы словно сами зашептали: — Я позабочусь о нём для тебя, Джеймс. Для тебя и твоего ребёнка. Раз уж я забрал вашу жизнь, то теперь настало время мне занять место рядом с этим несчастьем. Пусть это будет моим искуплением, моей карой. Я не брошу его на произвол судьбы, обещаю. Покойся с миром, Джимми Бэгвелл. Твёрдо перекрестившись и прошептав короткую молитву за упокоение раба Божия Джеймса, Абруцци поправил покосившийся букет роз, и поднялся на ноги. Вот и всё. Дело сделано. *** Ти-Бэг стоял около покосившихся кладбищенских ворот, спиной ко входу. В голову нахлынули детские воспоминания, те самые — тёплые и сокровенные, от которых раньше всегда становилось хорошо на душе. Сколько всяких чудачеств они успели натворить с кузеном по молодости… И сколько оных ещё могли бы, если бы их не разлучила дурацкая тюрьма. Одному Богу известно.       Из-за ворот показался Джон, заставший Бэгвелла с руками в карманах узких брюк и полами пальто, мягко развевавшимися на ветру. Сам Тео стоял почти неподвижно, вытянув кончик острого языка и ловя им плавно падающие с неба снежинки, да так самозабвенно, будто за это ему были обещаны снятие всех судебных обвинений и деньги старика Уэст-Морленда в придачу.       Насчёт специфических взаимоотношений Бэгвелла с детьми Джон не был уверен на сто процентов — мало ли, что могли наболтать его дружки для устрашения сокамерников, но вот то, что внутри Тео сам всё ещё был ребёнком — в этом сомнений у не было никаких. — Чего завис? Полезай в машину, замёрзнешь. К тому же, нам обратно ехать ещё добрых полдня.       Бэгвелл окинул его пристальным взглядом, словно прикидывая, можно ли ему доверять. Джон молча смотрел на него в ответ. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Наконец, Тео улыбнулся. — Садись за руль. Надеюсь, водишь ты так же хорошо, как бьёшь морды легавым.       Раз уж Бог дал Джону Абруцци ещё один шанс начать с чистого листа, загладить свою вину благим делом, он его не упустит. Не в этот раз. «Это, конечно, не индульгенция об отпущении грехов, но уже что-то», — подумал он про себя. С этой мыслью он уверенно направился к машине, чтобы успеть вернуться с Теодором домой до заката.