Только дыши

Ему всегда казалось, что покоя в жизни ему не достанется. С ранних лет тренировки отца, похищения, безумие Хиа, смерть матери. Следом пришли подростковые бунтарские годы и отсутствие сна. Сначала мешала работа, отнимающая все свободное время, потом пришли кошмары, каждую ночь посещавшие его, стоило закрыть глаза. Иногда помогал алкоголь, иногда помогало снотворное, но в основном он просыпался по пару раз в ночь, покрытый тонкой пленкой холодного пота. Потом в душе поселился страх. За братьев. Придурок Кинн смотрел отцу в рот, каждое его слово воспринимал, как истину и, в целом, готов был отцу ноги мыть и воду пить. Ситуацию немного спас Таван, быстро отцом же и дискредитированный. Натянувший маску безумия Кхун был хоть и защищен верными телохранителями, принимавшими участие во всех играх и научившимися за годы службы профессионально прикидываться ветошью, но оставался очень уязвим просто потому, что был безумен. А потом в его жизни появились братья Киттисават. Проблемный телохранитель Порш. Светлое солнце Порче. Ким обнаружил себя не так сильно беспокоящимся за Кинна, когда спину брату начал прикрывать Порш, от командирования к Кхуну вернувшийся не просто уличным задирой, а настоящим бойцом. О том, что брат со своим телохранителем спит он узнал одним из первых и заранее готовился к подвоху. Отец бы ни за что не оставил этого просто так – отбивающийся от рук Наследник ему был не нужен. А потом он уснул в чужой, но очень приятной компании в доме Киттисаватов. Беспробудным, крепким сном, принесшим ощущение безграничного тепла и покоя. Кошмары не разбудили его ни в первую ночь, ни в еще несколько последующих, украденных у милого мальчишки, которого так отчаянно хотелось оберегать. Которого Киму до боли хотелось любить. Нельзя. Подвергать опасности того, кто и так погряз в этих грубых и жестоких играх он не мог, хотя бы пока папочка не отправится в мир иной, развенчанный и забытый даже собственными детьми. Он не ждет прощения, когда разбивает чужое горячее сердце, когда уходит, пытаясь не упасть рядом с Ангелом. Еле получается выступать. Концерты все больше превращаются в фарс и океан боли, которую ему просто некуда деть. Фотки в сети все скорбнее с каждым днем, его менеджер настаивает на перерыве, чтобы он мог разобраться с проблемами в семье. Ким соглашается и намертво замуровывается в кондо, только иногда выползая наружу. Узнает о мнимой смерти отца и объявляет общую тревогу. Парни на сменах перестают спать совсем, готовясь к проблемам. Убивает ублюдков, посмевших покуситься на его Порче. Приезжает вовремя, чтобы увидеть кузена, плачущего над мертвым Каном, на могиле которого Киму давно хотелось станцевать канкан. Смотрит на отца, улыбающегося самими уголками губ, пытающегося продать маску доброго старика. За этот каркас он заглядывал очень часто в тренировочных залах и в маленьких комнатках, огребая за ошибки. Отцу хотелось вырастить второго себя и, с третьего раза, у старика все же вышло. Просчитался только с точкой привязки. Вегас опускает ствол, повинуясь тихому голосу Пита. Ким наклоняется, велит телохранителю хватать кузена, не дать ему сбежать. Как только тот отходит из зоны поражения, он достает ствол. Телохранители папочки валятся на пол мешками, Кинн, кажется, зовет его по имени, но Киму плевать. Он подходит к отцу, смотрит совсем без страха на самого влиятельного Главу в Тае. Прикрывает глаза, когда кровь брызгами оседает на лице. Тело падает ему в ноги, пачкая ковер. Позади слышна только тишина. В комнату заходит очень живой и даже относительно целый Биг, за ним его парни заносят коробки с документами. Кто-то выводит Порша и Нампын из потайного кабинета. Он выходит тоже, оставляя Кинна наедине со всем произошедшим, уезжает в кондо и два часа сидит под кипятком, смывая с себя свою старую шкуру. Он приезжает в комплекс после трех дней абсолютной тишины. Полных кошмаров, даже наяву теперь не отпускающих его, боли от потерянной, хоть и защищенной теперь, семьи. В комплексе его встречает одетый в привычный красный Вегас, улыбающийся и спокойный, рукой мягко держащий талию Пита. Кхун обнимает его крепко, утыкает носом в плечо и кутает в шубу. – Тебя Кинн искал. – Убить хочет? Кхун хихикает, сжимает его только сильнее, укутывая в тепло и покой, давно забытые, даже ставшие чужими. От брата все еще пахнет карамельным попкорном, но теперь со смесью пороха и оружейной смазки. Кажется, старший восстанавливает покрывшиеся пылью навыки, снова готовится занять свое место в семье. – Поблагодарить. Тяжелая рука Кинна опускается ему на плечо. Ким словно спит, смотря на счастливую и правда благодарную улыбку на строгом лице. Брат тоже тянет его в объятья, и ощущение дома, потерянного и далекого, снова захлестывают его с головой вместе с мятой киннового одеколона. – За себя и за Порша. Он кивает, но вопрос просится наружу. Ему нужно знать, нужно быть уверенным, что все хорошо. – Кинн. Брат, кажется, понимает о чем он хочет спросить. Заводит его в здание, уводя подальше от входа. Ким кожей чувствует проблемы. – Порче в больничном крыле. Внутренности падают вниз, следом за ними подгибаются слабые колени. Крепкие руки Хиа ловят, не дают осесть на бледный мрамор, поднимают заново. Кхун поворачивается к Кинну, смотря неодобрительно, осуждающе. – Ты слова подбирать совсем не умеешь? Как ты только до своих лет дожил с такими навыками коммуникации! – Так я… – Сначала стреляешь, а потом вопросы задаешь? Брат тушуется, помогает Киму поймать утерянное равновесие, держит его лицо в ладонях, пытаясь заглянуть в напуганные глаза. Фокуса в зрачках почти никакого, разум Кима медленно сдает позиции, пытаясь обработать информацию. В голове ветер и только одна мысль: «Не справился» Кхун щипает его за плечо, заставляя поднять на себя взгляд. Ким замирает, слушая старшего внимательно, поглощая каждое слово. – С ним нормально все. В бойне он не пострадал. Два часа назад порезался, когда коробки с вещами разбирал. Даже без швов обошлось, но мы решили сканирование сделать. Ким выдыхает. Кажется, по щекам текут слезы. Не то от облегчения, не то от страха и напряжения последних дней. Кхун ведет его к лифтам, держит за плечи, кутает в свою шубу, остро пахнущую синтетикой и цитрусами. А еще горьким парфюмом Арма. Чувствительность к запахам была его отличительной чертой. Не достаточно сильная, чтобы мешать, но неплохо помогала в жизни. Ким поднимает глаза на брата, потом на телохранителя, нервно поправляющего очки. – Это у нас семейное. Ким смеется, рядом так же нервно хихикает Кинн, понимая иронию. Он один опять белая ворона из традиций выбивается. В больничном крыле на диване дремлет Порш. Рядом стоят вперемешку люди Главной и Второй семьи. Ким подозревает, что теперь этого глупого разделения не будет, раз уж Вегас вполне мирно выходил из дома с бывшим телохранителем Кхуна. Порш открывает глаза, ловит вошедшую процессию и поднимается, освобождая место, на которое усаживается Ким, глубже кутаясь в искусственный мех. – Ты как, малой? Ким даже не сразу понимает, что обращаются к нему, пока рядом не появляется душный запах сигарет и геля для укладки. За всю жизнь «малым» его не называл никто. Но Порш сидит рядом, тоже волнуется, заглядывает в лицо, чужая горячая рука накрывает его колено. – Я не малой. Нормально. Ким бурчит. Ощущать себя младшим ужасно непривычно. Но он понимает, откуда это в мужчине, ростившему Порче в одиночку, заменяя брату и мать, и отца, и друзей. У них разницы – ровно два года, и Ким взрослый, самостоятельный, опасный мафиозо и убийца. – Это не оскорбление, Нонг. Ты младший, – Порш говорит с ним, как с ребенком, как будто прописные истины объясняет, – эти пусть что хотят говорят, но для меня ты будешь младшим. – Ты не знаешь ничего, да? Хочется от этой заботы сбежать. А еще рассказать, что он наговорил Че, что сделал с Ангелом, чтобы Порш ушел сам, наваляв по башке для верности. Забывает, что братья Киттисават плевать хотели на его ожидания и на семейные устои. А Порш вообще все традиции вертел на детородном органе с самого своего знакомства с Кинном. За что Ким ему до гроба будет благодарен. – Знаю. Но Че тебя простил, – Ким едва не сворачивает шею, поворачивая голову на мужчину, – что? А то ты не догадывался, что он любую хрень тебе простит? – его начинает трясти, он перебирает пальцы, начиная дергать ногтями кутикулу, пока рука Порша не накрывает его руки, – спокойно, малой. – Как? – Это же Че. Это объясняет так много, что у Кима нет даже сил возразить. Нервное перенапряжение. Хлопает дверь сбоку, мужчина отпускает его руки, поднимаясь. Их семейный врач выходит, держа в руках медицинскую карту, сразу отходит в сторону, уводя за собой и Порша. Перед Кимом остается растрепанный Порче, в огромной футболке, явно с плеча брата, и коротких шортах, едва выглядывающих из-под футболки. Ким перестает дышать. Порче поднимает голову и налетает на него едва ли не с разбега. Тонкие руки обхватывают его талию, парень горячо дышит ему в шею, прижимается всем телом, как будто рад его видеть. Ким обнимает тонкие плечи, утыкаясь носом в волосы, вдыхая запах ванили и кокоса. Теплый и успокаивающий, окутывающий таким коконом спокойствия, что веки мгновенно тяжелеют, напоминая, что спал он последний раз три дня назад. – Ким. Голос Порче пробивается глухо, но он слышит, выдыхает тяжело и рвано, еле сдерживает себя. Сердце заходится бешеным ритмом, стучит чуть ли не в горле. – Ангел. Че обнимает его еще сильнее, начинает гладить по спине, успокаивает. Тоже ощущает, как музыканта колотит. – Все хорошо, Пи. Я рядом, мы все целы. Как будто чувствует, что нужно сказать. Понимает его, ощущает кожей так, что даже страшно от того, насколько открытым он оказывается перед своим Ангелом. Порче тянет его за руку из больничного крыла, ведет за собой в жилой отсек, запихивая в комнату. Ким понимает, что это его старая комната, теперь оккупированная мальчишкой. Теперь тут пахнет металлом гитарных струн и кокосом, совсем немного чернилами для ручек. Порче встает рядом, кладет руку ему между лопаток. – Душ и спать, Ким. А то на панду похож. Его подталкивают в спину, и он послушно скрывается в своей старой ванной. Запасные щетки и чистые полотенца находятся там же, где и были. Душ приятно смывает с него прошедшие дни, оставляет только тепло и негу. Слышит стук в дверь, когда уже закутывается в чистый махровый халат, насыщенно-зеленого цвета. – Да? – Я попросил у Пи одежду для тебя. Белья только нет. Порче отдает ему шорты и футболку. Ким кивает, забирая одежду, рассматривает ее, как что-то необычное. Шорты вроде должны подойти по размеру, а вот футболка выглядит так, что в ней можно спрятать двух Кимов, и вряд ли это одежда Порша. А потом он понимает, что Порче просил одежду у «Пи». Он прижимает футболку к лицу и вдыхает запах ледяного парфюма Кинна, настолько въедливого, что не отстирывается совсем. Шмотки брата он не таскал класса с пятого. Ткань приятно обнимает плечи, как теплые руки. В комнате уже разобрана кровать и плотно запахнуты шторы. Порче сидит у изголовья в позе лотоса, что-то смотрит в телефоне. Киму кажется, что он уже спит, что эта домашняя атмосфера с приглушенным теплым светом ночника и растрепанного Ангела на нежно-розовых простынях ему мерещится. В кресле рядом сидит Кинн, который тут же подходит ближе. Дергает с его плеч полотенце, накрывая голову. – Простудишься, Ми. – Кинн… Голос хрипит. Сегодня день потрясений или что? Почему вся семья стремиться сделать из него ребенка? Что вообще происходит? – Я. Успокаивайся. Голову высуши и ложись спать, хорошо, Ми? Ким может только кивнуть. На теплую заботу, на обращение родом из детства, на внезапно изменившееся отношение брата, до этого только спрашивавшего, а жив ли он и все. Кинн скрывается за дверью, Порче встает с кровати, усаживая его на край кровати, уже с феном в руках. Откуда только достал. Ким утыкается лицом в мягкий живот своего Ангела. Удивленно отмечает, что позволяет себе называть парня своим, что жизнь не сопротивляется этому. Мягкие руки гладят его по голове, прочесывают пряди, успокаивают, приносят покой. Когда Че заканчивает с его волосами он уже дремлет, так и не отодвинувшись от чужого живота, только руки, до этого обнимавшие талию, упали на колени. – Поспи, любовь моя. Ким еле двигает конечностями, но укладывается на подушке, остро пахнущей кокосом и ванилью. Домом. Порче гладит его по спине вдоль позвоночника, тихо напевает колыбельную. Ким даже не замечает, как засыпает. Снова без кошмаров, проваливается в кромешную темноту, больше не пугающую, приносящую только покой. Ким думал, что покоя его семье в жизни не видать. Братья Киттисават сдвинули нерушимые устои и тектонические плиты, стали этим покоем.