танго

знаю, знаю, знаю,

это странная ситуация,

она требует привыкания,

нужно лишь привыкнуть.

люби меня, люби меня, люби меня —

сильнее, чем ты, возможно, можешь

      Пожалуй, этого следовало ожидать. Звоночки были, предостаточно, были красные флажки, прям как по учебнику, стояли ровненькой линией вдоль дороги, которой он упрямо шёл — и по итогу пришёл сюда, за запертую дверь в башне из стекла и чёрного металла.       Красота, не правда ли, Игорь хмыкает, откинувшись на спину и уставившись в потолок. Матрас приятно прогибается, простыни холодят кожу сквозь тонкую футболку, а запах кондиционера окутывает чем-то цветочным. И всё бы замечательно, если бы не тот факт, что оказался он тут не по своему желанию — кто вообще пожелал бы сидеть взаперти, пусть в доме миллиардера с симпатичной мордашкой? Может, какая-нибудь чокнутая психичка, которую по детству колотил отец на пару с матерью, или самовлюблённая идиотка, верящая, что силой большой и чистой починит покорёженные шестерёнки в чужой голове. Не считая, что некоторых деталей вообще нет, потому что не было заботливых родителей, которым положено с первого крика учить ребёнка сочувствию, эмпатии и любви, а Разумовский вырос в приюте в не слишком благополучные годы — и теперь уверен, что запихнуть понравившегося человека в кукольную комнату превосходная идея.       Романтишн эдишн, в традициях тупых мелодрам, от которых Игорь плевался с юности, и, наверное, надо было проехаться кулаком по челюсти и коленом по паху с начала, показать наглядно, что неинтересно ему, ни отношения, ни мужики, но решил побыть хорошим — вот и побыл. Проявил чуткость, как советовала тёть Лена, чуть-чуть опустил броню, как просил дядь Федя, дал Разумовскому заглянуть за стену, попробовать на вкус близость, и пожалуйста, социопат с социофобией втюрился, решив, что они созданы друг для друга.       Пособия от умников твердят, что выросшие в детдомах имеют проблемы с налаживанием здоровых отношений, ибо видели эти здоровые отношения только на экранах и страницах книг, что поднявшиеся от грязи до князя, особенно в юном возрасте, пьянеют от власти, что зажатые чмошники без друзей цепляются за всякого, кто проявит каплю внимания — и Сергей Разумовский собрал победоносное комбо.       А Игорь оказался достаточно дебилом, чтобы проигнорировать все сигналы, продолжать общение и не ломать чужие рёбра — и когда курьеры возили еду, и когда в отделении появилась качественная кофемашина, и когда пришлось завести полку под подарки, ролекс, последний айфон, бытовая мелочовка, кожанка его размера — и откуда узнал так точно? — и когда смски пикали по несколько раз на день, всякая ерунда вперемешку с извинениями за навязчивость.       Но конфетно-букетный период кончился, пора переходить к совместному проживанию, и Игорю вкололи какую-то дрянь, пока он спал, и притащили сюда, в проклятую высотку, запрятав на одном из этажей, с услужливой Марго, ничуть не смущённой заскоками создателя — даже жаль, что она не настолько развита, чтобы осознать происходящее и последствия. Пошли первые сутки счастливых отношений, и Игорю почти смешно от нелепости ситуации, потому что ну не тянет Разумовский на психа-сталкера, с его тремором, избеганием зрительного контакта, боязнью прикосновений и людей, ратованием за свободу и благотворительностью на грани помешательства. А тут похищение человека, лишение вообще всех свобод и прав и навязывание чувств —       Но дверь открывается, повинуясь голосовой команде, и заходит Разумовский — в потрёпанных кроссовках, оверсайз-футболке, чёрных спортивках и с неловкой улыбкой. Поправляет волосы нервным движением, бросает на него быстрый взгляд и останавливается у автоматически захлопнувшейся двери. Игорь садится, сцепляет руки на коленях и думает, что надо бы одним резким скачком преодолеть расстояние и оформить спиральный перелом, ткнуть лицом до хруста переносицы в стену и потребовать отпустить.       Свободу попугаям — у него как раз есть кепка, а у Бустера сигары.       Игорь ничего не делает.       Ему, признаться, даже интересно, как Разумовский себе всё представляет, он ведь не женщина, трясущаяся перед мужчиной, он — мент со стажем, огрубевшими от драк костяшками, знанием куда и как бить с минимальными повреждениями ради максимальной боли и смертью в избранных. Неужели надеется на стокгольмский синдром, у него-то?       Совсем дурак — совсем щенок, не нюхавший ни пороха, ни других мужчин.       Насмешливая ухмылка сама расползается по губам, а Разумовский будто и не замечает, подходит ближе, опять убирая непослушные пряди с лица, и устраивается на краю постели, поджав ногу, словно и не боится, словно у него есть шанс в прямом противостоянии, и это заставляет задуматься — шприц с транквилизатором в кармане, распылители усыпляющего в вентиляции, управляемые Марго по чёткой инструкции, амбалы с дубинками по другую сторону выхода? Не суть, даже если он выберется из комнаты, вырваться из здания не будет просто, оно целиком и полностью хай-тек, как говорят, и Марго способна заблокировать все выходы-входы, лифты и отслеживать его положение по камерам, и рыпаться с наскока, пожалуй, глупо — разведывание обстановки, вытягивание информации и построение плана, ну или банальное избиение, когда ему надоест быть хорошим и сидеть на привязи.       А ведь где-то там ещё и Чумной Доктор бродит, честное слово, как бы Разумовский своими выкрутасами не навлёк на себя его праведный гнев — попасть случайно под раздачу не особо хочется. — Привет, голова не болит? Доза была рассчитана точно, но я не уверен, реакции организма всегда индивидуальны.       Какой заботливый, переживает, вертит в пальцах канцелярскую резинку, по цвету такую же, какой Игорь стянул материалы по последнему делу, и тоска по работе накрывает волной. И как там отдел без него, кто преступников ловить будет, Лёня, что ли? А Прокопенко, они же себя догадками-подозрениями пережуют и переварят, рассиживаться некогда, надо подавать на развод и брать девичью фамилию.       Несмешно ни черта, но бояться Игорь уже давно разучился. — Завязывай, Разумовский. Ты чё думаешь, подержишь меня тут пару недель, пока крыша не отъедет, и я скажу «согласен» и мы заживём счастливой семейкой, попугая заведём или собаку какую?       Разумовский вздрагивает, пугается контраста спокойного голоса и грубых слов, и кажется виноватым, кусает губу и начинает выламывать пальцы. Глаза в сторону, плечи ссутулены, руки слегка трясутся, всё как положено, но красивый зараза — глазищи-то синие, как море на открытках, худой до выпирающих ключиц, бледный, все веснушки видно, хоть считай, волосы отливают мёдом и рассветным солнцем, аура какая-то котёночная, да и вообще. И чего он не мог девчонку подцепить в кофейне или выставке искусства современности, вцепился же именно в Игоря, которому внимание ни романтическое, ни платоническое, ни сексуальное, ни какое другое не нужно и даром, и за доплату, а тут всё разом, и что делать непонятно.       Признаться честно, сталкеров на его практике было не так уж много, не его профиль, как и тираны-мужья, гоняющиеся за жёнами по всей стране с угрозами, и данных для построения сценариев недостаточно, только вслепую тыкаться и малевать корявые эскизы. — Нет, совсем нет, я не хотел, не хочу ничего такого. Сводить тебя с ума — — Тогда что? Запереть тут, пока смерть не разлучит? — Нет! Я никогда, Игорь, никогда не поступлю так, это ужасно, держать кого-то вот так, я не сумасшедший, чтобы так делать.       С трудом сдержав скептический хмык, Игорь отмечает, что последнее предположение действительно возмутило Разумовского, что уже неплохо, хотя всё ещё остаётся вопрос, какого хрена этот гений решил, что следить за ним по общественным камерам, заваливать дорогими подарками, игнорируя просьбы прекратить, спамить в сообщениях и спелой вишенкой — похищать, не сумасшествие, а норма, и после можно выйти не то, что не врагами, а любовниками. — Прости, я знаю, всё это странно, но я не сделаю тебе ничего плохого, клянусь.       Тянет ладони, робко накрывая его руки, и Игорь ощущает ледяную кожу, немного влажную от волнения, и не пытается оттолкнуть, рассматривая родинки — он, если честно, всегда думал, что у рыжих родинки крайне редкое явление, как-то привычнее видеть веснушки. А у Разумовского и то, и другое, и это совершенно неважно, потому что не поможет ему разобраться с ситуацией и принять решение — сдать своего несчастно-влюблённого похитителя под суд или по-свойски отправить на больничную койку на месяц. Вроде правильней первый вариант, Разумовский совершил преступление, но вроде и ничего серьёзного, Игоря преследовали типы и поопасней, которые хотели его на свидание позвать разве что с апостолом Петром.       Так что, наверное, он заявление оформлять не станет, сам вправит пацану мозги, не портя ни себе репутацию, ни Разумовскому образ светлого героя — городу, особенно сейчас, нужен противовес Чумного Доктора.       Может, ему делать-то ничего не нужно, не пытаться притворяться, втираться в доверие, упрашивать отпустить, просто быть самим собой, мрачным, жёстким, сфокусированным исключительно на службе мужланом, не умеющим в романтику, дружбу, светские беседы, доверие и другие вещи, важные для людей и отношений с ними. Обычно этого достаточно, чтобы отбить у потенциальных подружек всякую симпатию, и с Разумовским скорее всего прокатит, даже быстрее — этому ванильному васильку надо много нежности и ни грамма грубости, а у Игоря все пропорции наоборот. — Т-ты не голоден? Я закажу что-нибудь, поедим вместе? — Без разницы.       Ответа от него ожидали иного, но разочарованным Разумовский не выглядит, разве что чуточку грустным, но тут же кивает, обещает вернуться с едой и уходит.       Игорю интересно, что сделает Марго, если он воткнёт столовый прибор Разумовскому в глаз.

***

      Идут четвёртые сутки.       Игорь разглядывает стикер с витиеватой надписью «я люблю тебя», прилепленный к изголовью кровати и обнаруженный по пробуждению, и гадает, как так вышло, что у такого сахарного одуванчика до сих пор достаёт энтузиазма на всё вот это вот.       На столе, рядом с доской для шахмат, лежит ещё кучка таких же разноцветных причин кариеса —       мне нравятся твои глаза       рядом с тобой я ощущаю себя защищённым       спасибо, что спас мне жизнь       хотел бы съездить вместе к морю       восхищаюсь твоей работой       ты делаешь наш город лучше       Какая слащавая слащавость, вызывайте врача, ему плохо.       И откуда Разумовский шаблоны брал, спрашивается — и почему Игорь тогда после казино и предложения помощи не послал его куда подальше, ну или хотя бы просто сдержанно не кивнул, развернулся и ушёл. Насколько проще была бы жизнь, если бы он свинтил после посиделок у Прокопенко к журналистке, а не домой, чтобы найти у порога дико стрессующего Разумовского — помощь понадобилась именно ему, а не Игорю.       Отделение, наверное, уже собирает деньги на его похороны и выбирает венки. Столько дней подряд без малейшего выхода на связь, прежде он никогда не отсутствовал дольше суток с копейками, и дядь Федя точно уверен, что его либо прикопали где-то, либо скинули в воду, и лучше бы так и было — смерть как-то солиднее плена у влюблённого миллиардера.       Боже, это даже в мыслях звучит тупо и позорно, честное слово, словно он какая-то красотка, неудачно попавшая в поле зрения богача, не принимающего отказы, самое то для триллера или очередной мелодрамы, но нет, это реальность, а он не тянет на молоденькую мадмуазель, нуждающуюся в муже или сладком папочке.       Папочка нужен Разумовскому, желательно с ремнём в руках.       Но, увы, ремень в зоне досягаемости отсутствует, спортивки вообще не подразумевают его наличие, а расстёгивать джинсы Разумовскому в сложившихся обстоятельствах едва ли тянет на разумную затею, да и какой из Игоря папочка, честное слово, из него даже батя хреновый выйдет — отцовские инстинкты в нём ушли в минус, уже давно, поняв, что ответственность нести он способен исключительно в профессиональной среде, а по жизни с трудом заботится о себе.       Грустно — было бы, если бы Игоря волновали дети. Или брак, ведь, как говорится, хорошую вещь так не назовут, изначально обрекая на отстойный финал, и по-настоящему счастливых пар, проживших десятилетия, действительно пока смерть не разлучила, он встречал единицы, а вот двух людей, какого-то чёрта очень коряво играющих в семью, более чем достаточно. И повезёт, если просто фальшивят или периодически он разбивает ей лицо — поножовщина куда менее весёлая штука, как и разбитые о стены черепа.       Жили они долго и счастливо, обещают все фильмы и книжки, убеждают родители с детства, и Игорь, когда мелким был, тоже верил, что всё будет, и любимая жена, и своя квартира, и дети, и поездки за город, и посиделки с друзьями за столом, пока дети вместе играют в другой комнате, и прогулки в парках по выходным, и много чего ещё, а потом вырос, понял, как работает реальность, и всё.       Теперь Игорь ничего не ждёт, ни на что не надеется и не стремится, ввязываться в эту кабалу себе дороже, и оттого становится непонятным, чего Разумовский так цепляется за отношения и за него — он-то семью только по картинкам знает да рассказам сданных назад сирот, так чего рвётся свою создать, должен же знать, насколько скотинами могут быть люди. И не ребёнок давно, пора бы сообразить, что как в книжках бывает только в книжках, на то они и книжки — придумки, чтобы на короткое время отвлечься от жизни, но у Разумовского, видимо, конкретный сдвиг в мозгах, и он свято верит, что всё получится, и будет у них будущее из сахарной ваты, шарлотки и пирожков с вишней.       Очаровательно до необходимости укола инсулина, и Игорю даже немного жаль пацана, наивный до невозможности, несмотря на то, какой бизнес держит и с какими людьми крутится. — Привет.       Вспомни лучик, вот и солнышко, твою мать.       Разумовский, как всегда, неловко улыбается, словно рад его видеть, но не уверен, насколько уместно показывать эту радость, и заходит, теребя край серой кофты. Вид у него крайне усталый, должно быть, не спит почти, готовя супер-пупер обновления — влажные после душа волосы слегка вьются, на плечах пара тёмных пятен от воды, впитавшейся в ткань, а щёки, вопреки общей нездоровой бледности, розовые. Будь он красоткой, Игорь был бы польщён, что сразу после ванны к нему примчался, во время наверняка о нём думая, но Разумовский не красивая девушка, он вообще не девушка, и, кажется, не улавливает, что это проблема.       Неужто не научили, что за такое рожу бьют? В каком мирке он жил, или тупо не осмеливался ни к кому подкатывать, и потому не в курсе, что все толерантные и понимающие лишь в интернете, а в реальности такое прячут за закрытыми дверьми и отрепетированными клишированными фразами?       Дурачьё, что тут скажешь.       И Игорю с ним возиться.       Тяжело вздохнув, Игорь окидывает Разумовского задумчивым взглядом, а тот подходит ближе, усаживается на кровать на расстоянии вытянутой руки и смотрит открыто, будто ждёт чего-то, ищет на его лице какой-то ответ, быть может признаки, что кукушка уже расправила крылья, чтоб улететь, но, естественно, не находит там ничего, потому что Игорь не щенок, чтобы сломаться спустя всего четыре дня, даже треснуть.       Он в полном порядке, только слабо тлеющая злость разгорелась до обжигающей злобы, припекая внутренности. Сидеть без дела, таращась в телевизор, показывающий тупые мультфильмы, играя в шахматы с самим собой и думая — отвратительно, раздражающе, он так не привык, ему нужно носиться по улицам, выслеживать, опрашивать, сбивать костяшки, расследовать, переправлять в чутки рученьки прокурора и присутствовать на оглашении приговора. Но он на коротком поводке, в маленькой будке, с тугим ошейником, и дурной человек, возомнивший себя его хозяином, совсем рядом, уязвимое оголённое горло так близко — один рывок, и челюсти сомкнутся, проливая кровь, удушая, и разомкнутся, когда худое тело перестанет беспомощно дёргаться, отчаянно, но бесплодно борясь за жизнь.       Игорю чудится солёная медь на языке — такая же, как волосы у Разумовского. — Зачем пришёл? Серьёзно, зачем?       Очевидное, но неозвученное «соскучился» повисает между ними жемчужной нитью, и хочется рвануть и рассыпать блестящие кругляшки по полу, но не получается, а Разумовский опять грызёт губу, морщится, случайно откусив кожицу, и у Игоря во рту оседает мерзотный привкус сырого мяса. Язык проходится по губам, ища ранку, но, разумеется, не находит, и мозг на короткую секунду коротит — как это нету ничего, быстро оформить, и зубы автоматически отдирают засохшую корочку.       Всё как надо, и Игорь бесится, потому что бесит всё — Разумовский в первую очередь, на которого сознание, жадное до дел, непроизвольно настраивается, пытаясь заняться, отвлечься, отшкрябать ржавчину, уже начавшую голодно уродовать извилины. В такие моменты он понимает, почему Шерлок Холмс в перерывах между расследованиями лез на стенку и кололся, в самом деле, потому что сил выносить это мучительное сверло, наматывающее нервы, нет никаких — оно выковыривает все воспоминания, застарелые, засунутые в сундук в кладовке, похороненные на заднем дворе, счищает пыль, заставляя их сверкать и ослеплять до режущей боли.       Что угодно, лишь бы остановить это, лишь бы проклятое «что, если» стёрлось до размытого серого пятна, лишь бы карманная мультивселенная схлопнулась — но сейчас у него нет работы, нет ничего, один Разумовский и собственные мысли, и ему легче и приятнее сосредоточиться на психе напротив, чем на самом себе, своих ошибках, своих недостатках, своих проблемах, которые, в общем-то, требуют решения.       Он выбирает отдать всё внимание Разумовскому и криво ухмыляется, сощурившись, чтобы секундой позже стянуть футболку и откинуть на стол, прямо на доску с незаконченной партией.       Слухи про то, что рыжие и бледнокожие краснеют сильнее остальных получают подтверждение, Разумовский вспыхивает летним костром, и пожар расползается по шее к плечам, выглядывающим из слишком широкого выреза, чуть цепляя острые ключицы. Миленько, у девчонок вроде нынче в моде парни, не скрывающие эмоции, и Игорь заправляет волосы, за которыми Разумовский прячет румянец, за ухо. — З-зачем ты?..       Смотрит везде и всюду, будто впервые в комнату попал, но только не на его голый торс, и это смешно, правда, и сдержать смешок не получается, потому что ну серьёзно? Смущается до сорока градусов от простого вида его пресса, но собирается заставить влюбиться и вступить в отношения, чем думает вообще непонятно, и даже злоба притухает из-за нелепости происходящего, ведь как можно намереваться разбить до фиолетово-чёрных синяков лицо этого мальчишки, который вряд ли целовался?       Никак, и Игорь одним движением валит Разумовского на кровать, нависая сверху на вытянутых руках, и тут уже не отвертеться и глядеть приходится глаза в глаза, и потрясение мешается с робостью. — Разве ты не этого хотел? Ну так вот он я, дорогой, наслаждайся.       Выражение его лица точно не тянет на очаровательное или на крайняк похотливое, и Разумовский бледнеет, выглядя почти испуганным, широко распахнув веки, из-за чего Игорь тонет в морской синеве на фоне белого песка кожи, и это довольно поэтично — по внешности Разумовского вообще можно много чего создать, а к искусству, какому-никакому, отец его приучил, чтоб совсем бандитом не казался.       Дотронувшись до горячей щеки, Игорь скалится, озорно подмигивая, и сжимает чужое бедро, закидывая ногу себе на поясницу, и Разумовский правда пугается, крупно вздрагивает и отпихивает его, подскакивая и глядя затравленным котёнком, попавшим под дождь. — И чё шарахаешься? Я тебя насиловать не собирался.       Ответа нет, только изучающий настороженный взгляд и мотание головой, и волнистые влажные пряди забавно подпрыгивают. Игорь пожимает плечами и встаёт, приближаясь, пока Разумовский отступает к стене, не пытаясь позвать на помощь или отдать команду, и когда чужие лопатки жёстко врезаются в панели под натуральное дерево, Игорь чует запах сладкой вишни и пудры — вкусно, приятно, ненавязчиво, и он слегка подаётся вперёд, касаясь кончиком носа волос под задушенный писк.       Кажется, он слышит, как колотится сердце Разумовского.       Их разделяют жалкие сантиметры, но Игорь не двигается, наблюдая, впитывая, замечая — и усмехаясь, когда на песок проливается розовый коктейль, раскрашивая и растекаясь. Интересно, как долго будет ломаться прежде, чем покажет, чего хочет на самом деле или поймёт, что романтичной ситуация не покажется даже под спидами. Вероятность ничтожна, конечно, скорее всего залитый ванильным сиропом с блёстками мозг не воспримет действительность как есть и найдёт нечто привлекательное в ситуации, переиначив каждой его вдох, и Игорь старается обрезать ауру так, чтобы состоять из острых углов целиком, чтобы Разумовский болезненно резался, едва взглянув.       Потому он хватает запястье и кладёт руку на свой пах, где, спасибо его натуральности, всё незаинтересованно и мягко, но для Разумовского прикосновение подобно разряду тока, прошившему от макушки до пяток, и Игорь держит крепко, до наверняка расцветающих синяков, не позволяет вывернуться и уйти, зажав у стены и перемешав дыхание. — В чём дело, ты не этого хотел, м? Или никогда за член не держался? Ну так тут несложно, как себе дрочить.       Паника на чужом лице вынуждает губы растянуться в гадком оскале, обнажая зубы, и Игорю даже немного жаль, потому что Разумовский едва не плачет, явно воображая другое, как девочка-подросток, начитавшаяся романов без фильтрации, и пора бы заканчивать этот цирк.       Отпустив трясущуюся конечность, мгновенно прижатую к груди в защитном жесте, Игорь упирается руками по обе стороны от рыжей головы, выпрямляясь и ловя зрительный контакт. — Мы оба взрослые мужики, Разумовский, ты на что рассчитывал, запирая меня тут? Что мы будем вести долгие душевные разговоры, перебирая детские травмы, строить планы на будущее вместе, обсуждая цвет занавесок и породу собаки, которую заведём, проходить тесты в стиле «какая ты диснеевская принцесса» и иногда целомудренно целоваться, держась за ручки?       Слёзы блестят уже на ресницах, вот-вот сорвутся и покатятся вниз, и Игорь чувствует себя сволочью, хотя не должен, не он тут поехавший похититель, но пацан же в сути чистый ребёнок, не понимающий, как работает настоящий мир, и совершенно очевидно, что ничего плохого сделать он не в состоянии. Зациклился бы на какой-нибудь творческой натуре, фикающий на плотские утехи из-за собственной девственности, и дискутировал с ней о теологии, квантовом бессмертии и составе сосисок — вместо этого тут Игорь, а Игорь тут быть не хочет, и судя по тому, что он всё ещё в сознании и не со скрученными за спиной руками, то выйти из клетки вполне возможно, особенно если слегка подпортить Разумовскому личико и заставить отдать команду Марго.       Звучит как план. — Ну, отвечай, чего язык проглотил. Ты ведь запер меня, как маньяк, так чего вдруг трусишь? Вся смелость ушла на наём моих похитителей? — Я просто, я, я люблю тебя, Игорь. И х-хотел, чтобы ты, чтобы мы провели время вместе, чтобы ты узнал меня, мы ведь похожи, мы —       Что там дальше становится непонятно, потому что Разумовский всё-таки не выдерживает и ревёт.       Игорь, признаться, несколько в шоке — он ожидал драматично-эстетичные слезинки по щекам, а не задыхающиеся рыдания со сползанием по стеночке на пол, обхватыванием коленей и трясущимися плечами.       Вот и поговорили.       И что, спрашивается, делать теперь?       И зачем, спрашивается, он спрашивает это? — Дверь открой, герой-любовник, и завязывай детские книжки читать.       Проскулив что-то невнятное, Разумовский съёживается ещё сильнее, превращаясь в совсем уж крошечный комок, и тяжёлый вздох лишь усиливает накатывающую истерику, которая вот-вот накроет Разумовского в паре с панической атакой. На приказ Игоря Марго любезно отвечает отказом, интересуется у Разумовского в необходимости вызова скорой и замолкает в ожидании, потому что ответа, естественно, нет и вряд ли будет. Ничего, кроме всхлипов и хрипов издать этот дрожащий неврастеник не сумеет, и Игорю любопытно, как он вообще дела ведёт с таким-то укладом психики, или это из-за великой любви с первого взгляда у него крыша окончательно уплыла в дальнее плавание, пообещав не возвращаться, а обычно всё ограничивается тремором и избеганием длительного зрительного контакта?       Вероятнее всего, иначе была бы у него репутация забитого неудачника, и ни один инвестор с ним бы работать не стал, опасаясь за свои деньги.       Это всё не помогает решить проблему, потому что в таком состоянии внятно отдать команду Разумовский не сможет, а без этого Игорю комнату не покинуть, не говоря уже о выходе из здания, Марго просто заблокирует лифт с главной дверью и всё, приехали.       Надо пацана привести в чувство, вот только с чувствами Игорь на сильное «вы», потому-то ему и не дают вести допросы с пострадавшими и особо нежными свидетелями, особенно детьми — не умеет он деликатничать, ему надо сухо, лаконично, без воды и расшаркиваний. — Долго реветь будешь? Или надеешься, что я кинусь обнимать, по головке гладить и обещать замуж выйти?       Сейчас церемониться он тоже не намерен, и Разумовский, громко шмыгнув носом, поднимает голову, демонстрируя красные блестящие глаза, мокрые щёки, дрожащие губы, несчастный излом бровей, едва ли видя его за пеленой слёз, и Игорь, устало потерев переносицу, надевает футболку, давая пару секунд на передышку и обмозговывание слов. Судя по умоляющему взгляду, Разумовский надеется, до сих пор, именно на озвученный сценарий, и Игорь искренне недоумевает — как выросший в приюте одиночка может так верить, что с ним будут терпеливо возиться, осторожничать и лелеять? Что это всё будет делать фактически незнакомец, ещё и которого он нагло похитил посреди ночи из дома, прямо из постели?       Ему не хватает явно больше, чем просто пары шестерёнок, и Игорь сомневается, что даже опытный психиатр в компании с психологом и психотерапевтом сумеет всё поставить как положено, приведя голову в нормальное состояние, пригодное для построения отношений, каких-либо с кем-либо. — Ну и? Что делать будем дальше? Ждать, пока уже я слечу с катушек и либо отобью тебе почки, либо грохну? Или разойдёмся тихо-мирно, притворившись, что ничего не было и мы друг друга не знаем?       Разочарование и боль отражаются на зарёванном лице ослепляюще ярко, до странного ноющего ощущения в груди, которое игнорируется за неважностью и быстро пропадает. Игорь подходит ближе, приседает на корточки, смотрит в припухшие глаза и видит надлом, который так ему нужен — надавить ещё чуть-чуть и затрещит. — Ты ведь умный парень, сам понимаешь, что ничем хорошим это не кончится, уж точно не тем, что ты хочешь — я тебя не люблю и не полюблю, продержи ты меня тут хоть месяц, хоть год, хоть десять лет. Могу поиграть, конечно, но играю я хреново, меня в школе никогда в постановку не звали, потому что знали, что изобразить я сумею только кирпич. Ну или труп, но такое в детских спектаклях, сам понимаешь, не показывают.       На его слова реакцией следует новый поток слёз, капающих на ключицы и оседающих на вороте кофты, и Разумовский неловко трёт рукавами лицо, пытаясь унять плач, но безрезультатно, лишь захлёбывается, как всегда бывает, если пытаться запихать слёзы в лёгкие, где им не место, где для кислорода становится тесно, и рёбра сдавливают до боли. Помогают, как он слышал, объятия и ласковые фразочки в стиле «всё будет хорошо» и «ты такой молодец», но Игорь ничего из этого применять на практике не собирается, он вообще ничего делать не собирается, ему нужно лишь чтобы Разумовский прекратил давиться всхлипами и сумел членораздельно говорить, остальное несущественно.       Козёл он, получается.       Ничего нового. — Выпусти меня, пока мы ещё можем выйти на счастливый финал. Иначе я тебе устрою очень, очень, очень плохую концовку, и поверь мне, потом шанса уже не будет.       Закусив губу, Разумовский жалобно глядит, нервно выламывая пальцы, и ищет подтверждение того, что он врёт, что всё ещё возможно, что симпатия где-то спрятана, задавлена принципами, но нет её там, нет, и Игорь начинает уставать и злиться — что ещё сказать, чтобы до гениального мозга дошло, что взаимной любви в сценарии не прописано?       Врезать, наверное, и Игорь примеряется, прикидывает, куда и как ударить, чтобы не вырубить измученного недосыпом и истерикой Разумовского, но и не слишком напугать, и выбирает банальное, унизительное, но не имеющее последствий действие — пощёчину.       Шлепок звучит излишне громко, но после наступает тишина. Разумовский прекращает плакать, изумлённо уставившись на него и схватившись за пылающую щёку, и Игорь вопросительно вскидывает бровь, надеясь, что выставил себя достаточно подонком, чтобы хотя бы на пару тонов обесцветить розовые очки.       Но вместо того, чтобы тупо уйти или дать ему то, что он хочет, Разумовский, видимо, решает ему просто дать, и Игорь обречённо таращится в натяжной матовый потолок, чувствуя небольшой вес Разумовского, разлёгшегося сверху и цепко держащегося за его плечи. Лежать на полу неудобно, да и затылок ноет от удара, от чужого влажного дыхания жарко шее, и тело на нём угловатое, жёсткое, определённо впервые лежащее на ком-то и понятие не имеющее, как это делать правильно. Что дальше, интересно, попробует залезть ему на член, основываясь на описаниях из порно-романов и прилизанных кадрах из порно-видео? Рискнёт отыметь его, надеясь, что он позволит такое и не кастрирует на месте? Продолжит недо-объятия, свято веря, что все слова — наглое враньё, а на самом деле он чуткая фиалка, как сам Разумовский, и в восторге от нежностей с рейтингом шесть плюс?       Господи помоги, у Игоря нет сил на это и в лучшие дни, а последние четыре дня, да что что там, последние недели две — точно не лучшее время его жизни. — Игорь. — Мм? — Я люблю тебя. — Хмм.       Диалог на оскар, но что ответить на признание, которое уже отвергнуто множество раз в различных формах? Подыграть, может, изобразить взаимность, чтобы отстал наконец, чтобы ослабил контроль, чтобы выпустил из проклятой конуры, а после с чистой совестью и спокойным сердцем затащить в тёмный грязный переулок, воняющий мочой и мусором, и избить до полусмерти, наглядно продемонстрировав своё отношение к подобным ухаживаниям? План неплохой, в общем-то, и можно было бы следовать ему с первого пробуждения, но Игорю он не нравится, абсолютно, но куда деваться, судя по неадекватной реакции на пощёчину, нет никакой гарантии, что от пары крепких хуков у Разумовского не встанет — кажется, кое-какие установки из приюта он вынес, и они в корне неправильные, и он бы в других обстоятельствах пояснил, что кидаться обниматься и шептать о любви, получив по лицу, нездоровая штука, и надо либо дать сдачи, либо собраться и уйти, но сейчас не время для игры в терапевта, и Игорь вдыхает так глубоко, как позволяет чужой вес, и кладёт ладони на острые лопатки.       Пульс напротив его подскакивает, гулко отдавая в грудину, дыхание учащается, а пальцы впиваются в кожу почти больно.       Мокрые губы прижимаются к впадинке над ключицей в поцелуе, и вздрагивает уже Игорь, не ожидая от Разумовского такого — вроде даже смотреть на него без одежды не мог, а тут целоваться лезет. Неожиданно, но не то, чтобы противно, приятный запах забивает нос и действует успокаивающе, и руки бережно оглаживают напряжённую спину, расслабляя, и спустя минуту поглаживаний Разумовский растекается по нему как тесто по сковороде, наконец как надо, без дискомфорта и всяких костяных углов.       Надо что-то сказать, закрепить эффект, пока Разумовский размяк и едва ли не дремлет, наверняка счастливо лыбясь, но идей нет, и приходится лежать, терпеть, гладить и перебирать в памяти всё, что дядь Федя говорил тёть Лене, все идиотские рекламные ролики с почти карикатурными семьями, все вызубренные в школе стихи, но подходящей цитаты не находится, и есть ли она вообще, что вообще можно сказать в их ситуации, чтобы не довести кого-то до убийства? А-то вдруг переклинит рыжую голову, и придёт мысль, что любить можно и засунутый в морозильник труп, на всё согласный, не перечащий, никуда не сбегающий и всецело принадлежащий, и в следующее блюдо добавят особый ингредиент.       И не помешает поработать над лицом. — Серёж.       Уменьшительная форма имени заходит на ура, Разумовский снова вздрагивает, резко выпрямляясь, садясь на его бёдра и потрясённо хлопая слипшимися ресницами, и румянец снова расцветает — будто по кругу ходят. И никакой обиды ни на слова, ни на удар, вообще, Разумовский смущается, улыбается, краснеет, неловко сползает с него, поняв, в какой позе сидит, и едва не вспыхивает фейерверками от стыда, занавешиваясь волосами и натягивая рукава до кончиков пальцев. У него определённо проблемы, и Игорь не хочет их решать, Игорь хочет выйти отсюда, вернуться на работу и заниматься Чумным Доктором и прочими отморозками, и потому Игорь цепляет подбородок, вынуждая посмотреть себе в глаза, делает максимально серьёзное лицо и говорит — — Прости. Попробуем ещё раз?       У Игоря сводит челюсти, а Разумовский кивает и верит.       Вот она — настоящая любовь, твою мать.