репейник

Всё происходит как-то смутно и слишком быстро. Вот Олега пронзают злосчастные пять пуль, вот он практически умирает, вот ему делают операцию, вот он носит еду Серёже в подвал. А потом, как по щелчку, они снова спят в одной постели.   Серёжа скулит, как щенок, умоляет его выпустить, божится, что никакой Птицы больше нет, что он Олега больше в жизни не тронет, только бы не сидеть в вонючих заплесневелых четырёх стенах, не считать минуты в гробовой тишине, не душить самого себя собственными мыслями. Как же быстро Олег ему верит.    Они не разговаривают поначалу. Не смотрят друг другу в глаза. Не едят в одном помещении. Олег от него шугается, честно. Боится. Но это только головой.   Сердце у него не стальное. Когда он ловит Серёжины голодные взгляды, когда случайно касается легонько его руки, когда по утрам они друг в друга врезаются и долго не могут пойти дальше, когда Серёжа вдруг радостно начинает о чём-то рассказывать, и понимает, что его не слушают, когда весь холодильник снова залеплен корявыми напоминаниями на жёлтых стикерах, когда вся его одежда опять постирана тем самым вкусным порошком, хотя он не просил, когда в очередной раз снится Сирия, а рядом нет никого, оно так болит, так жутко и сильно, что кажется, будто никакая пытка с этим не сравнится. Ни одна из тех, что он уже испытал, и даже из тех, которые он сам придумал. Оно всё рядом не стояло.   А потом Серёжа за него цепляется, как репейник за собачью шерсть, и колит, и просит, и пускает слёзы, а у Олега нет ни ножниц, ни ножа, и он ничего не может сделать, кроме как поджать губы в смирении.   Против Серёжиного упорства нет лекарства. Если он чего-то хочет – он это получает, и никто не может с ним поспорить. Олег пытался. Так много раз пытался, что и сам уже знает, как хорошо и легко Серёжа на всех его попытках научился, как он наперёд всё знает.   — Ты ведь хочешь этого, и я тоже хочу, — он шепчет бесстыже и горячо прямо в ухо, трётся, ластится, просится, не зная куда деть тонкие и непослушные конечности, — чтобы всё было как раньше, чтобы снова мы, а не только ты и только я, правда? Правда ведь, Олежа?   И Олеже становится всё равно. Что было правдой, а что ложью, как долго ещё будут белеть шрамы, куда они придут и чем всё закончится. Потому что у Серёжи выступают рёбра так сильно, что по ним можно пальцами проходиться, как по клавишам пианино, а кожа такая тёплая, что хочется со всех сторон себя ей окружить, пока сухие губы будут на шее, на плечах, на спине и везде, где могут достать, и Серёжа будет делать такое жалостливое лицо в ответ на его хрипы, что в груди защемит, но уже совсем по-другому.    Ведь кому не нравится чувствовать себя нужным, правда? Пусть даже так, нездорово нужным, но ведь Олег о другом и не попросит.    У них нет ничего. Пожалуй, в какой-то момент они даже уходят в минус. Минус зияет в их телах, как маленькие чёрные дыры, когда они не рядом. Эту пустоту не заполнить даже поролоном. Она бесконечна и, в то же время, так легко закрывается одним нежным касанием, одним тихим «люблю». У них нет ничего, но у Серёжи есть Олег, а у Олега Серёжа. На этом и заканчивают. Антракт. Хоть убей, не получается играть чужих людей.    А потом они вместе переживают Серёжин рецидив. Вымывают из его желудка несколько блистеров таблеток, умывают солёное лицо, ложатся спать. Повторять каждый день чётко в указанном порядке.    — Я разрешил ему выстрелить, — шепчет Серёжа, больно хватаясь за Олеговы плечи цепкими пальцами, — я мечтал о том, чтобы ты умер, слышишь?    Олег слышит. И, по его ощущениям, далеко не в первый раз.   — И сейчас мечтаешь? — Спрашивает он, сглатывая. Уже весь в царапинах.   — Нет, — Серёжа смеётся. Так горько, что сводит язык, — нет, Волче. Ты ведь сам выбрал меня терпеть. И пожинать плоды.    Умывают солёное лицо, ложатся спать.    Кроме Олега у Серёжи нет причин здесь быть. Не стало бы Олега – не стало бы Серёжи. Всё просто, написано на самой обложке. Стоит только взглянуть. Прочитать можно по слогам. Серёжа не хочет жить, потому что его жизнь не равноценна тысяче других, которые он может забрать. Пока Олег жив, это «может» никогда не исчезнет, потому что тогда обязательно живы они оба. Это как самые лёгкие задачи на вероятность, только с кучей однокоренных слов в условии.    Каждый раз, когда Серёжа берёт в руки что-нибудь колюще-режущее, на его лицо читается мимолётное «если». «Если» всегда с ними в одной комнате, как слон, как морковка Паланика, как бревно в чьём-то глазу.    — Никто бы из-за меня больше не пострадал, — он говорит, — если бы ты не выжил.   — Я должен чувствовать вину? — Спрашивает Олег между делом, наливая им кофе. Серёжа долго молчит. У него часто это случается.    — Нет, — улыбается он наконец, — нет, это глупо. Лучше быть эгоистами. Я люблю тебя.   Оно совсем не вяжется. Эгоизм и любовь.   — Конечно, — кивает Олег, — я тебя тоже.   Но они так живут. Странно, непонятно, порой невыносимо. Это в порядке вещей.   Серёжа больше не поднимет эту тему. Олег больше не пожалеет о том, что выбросил его чёртовы жёлтые линзы. Ему будет всё равно, если кто-то снова выстрелит в него. По крайней мере, он будет знать причину.