Во цвете Йорка

      Когда Готшелл что-то тараторит, Уилл не то слушает вполуха, не то и вовсе пропускает его слова мимо ушей. В запыленных углах его откровенно липового эгоизма вальяжно сворачивается чёрной кошкой незыблемая ревность. Улыбается полупрозрачно ласково, но в той улыбке ни грамма дружелюбия, и грифели скрученных когтей касаются беззащитно обнажённого сердца.       В метрах от них Тесса аккуратно приподнимает подол неудобно-длинной юбки и на миг всплескивает им, едва ли не обнажая вид на лунно-круглые колени. Уилл видит, — не слеп же: Джем учтиво придерживает её под руку, не давая споткнуться и сильнее измарать ладони в грязи и копоти, но в этом мимолётном прикосновении смысла куда больше, чем обыкновенная дружеская поддержка или джентльменская галантность, вынуждающая помочь леди в трудную минуту.       Но Джем другой. Он получает от жизни крохи, когда эта жизнь крохой для него и предстаёт, и тщится порождать из пустоты душу.       Джем восстаёт из оков пепла, пока Уилл в этот пепел превращается.       Но Уилл, как ни глянь, обвинить побратима в том не смеет, когда та ночь воет и шершаво бормочет в напоминании о себе голосом Тессы.

* * *

      — Уилл, ты сожалеешь о том, что сказал на крыше? — спрашивает она его в ночную рябь, стряхивая останки былой робости и глядя в глаза неотвратимо. — В день похорон Томаса и Агаты, помнишь? Можешь признать, что всё не так?       О, он сожалеет, и совесть жжёт такой костёр, что огонь встаёт на дыбы, а Уилл в нём без конца задыхается. Он сожалеет, когда безжалостное напоминание — ты проклят, мальчишка, ты проклят видеть смерть тех, кто тебя полюбит — вторгается сразу после того, как он целует её на крыше Академии.       И он тогда был уверен: уж лучше, глуша праведный глас совести, приравнять её к какой-нибудь дешёвке из борделя, с которой он якобы проводит досуг, и возвести их ещё не начатые отношения до извращения такого, коего не стерпит ни одна уважающая себя дама, чем ещё хоть раз она окажется в его руках истекающей кровью почти-покойницей. Уж лучше оттолкнуть её, унизить, самому осознавая, что не достойно создание визави такого отношения, чем она предстанет в том же виде, какой пять лет назад он увидел бедную Эллу.       Уилл знает, что надо бы сказать, якобы всё так, что больше плотских утех ему от неё не надо, и тогда можно будет обойтись малой кровью.       Только его — от искромсанного растерзанного сердца, и немного — отхаркивающего сгустки багрянца Джема, который, того гляди, покинет мир не столько от своего проклятия, сколько из-за братской любви к нему.       Но он вдруг тянется дланью к ней, необычно-мягко кладёт его ей на щеку, после чего протягивает и вторую, и Тесса смотрит на него хоть и выжидающе, но во взгляде её сквозит то, что Уилл замечает на крыше Академии за мгновение перед тем, как выскальзывают наружу слова, о которых он так беспрестанно жалеет.       Самое время злорадно ухмыльнуться и сказать, противясь самому себе, что всё так.       Самое время сказать мальчишке, пестующему в себе злобу, чтобы он очнулся и взялся за дело, оттолкнул её, заставил ненавидеть его и проклинать.       — Я сожалею, Тесса.       Но тот мальчишка схвачен в стальные тиски и уносится в ощеренную звериной пастью пропасть, а когда выкарабкается, воспрянет, чтобы взять всё в свои руки, будет слишком поздно: от Тессы не останется ничего, окромя почти до черноты позеленевшего от неведомой хвори трупа.       Уилл думает, что ещё может сделать вид, будто фраза не закончена, что на самом деле он жалеет якобы о том, что не расписал в красках, что сделает с ней в постели, если она согласится на его условие. Она, быть может, и до утра не доживёт, если он не предпримет ничего и не отвергнет её, и им с Джемом придётся возвратиться к Шарлотте с печальной вестью о гибели Терезы Грей.       Парень, ты убьёшь её.       — Я сожалел об этом каждую ночь, — погодя немного срывается следующее откровение вопреки тому, что Уилл твердит себе не говорить того. — Каждое утро. Каждый час и каждую минуту.       Уилл позволяет себе сие подсебятничество слишком незаслуженно, да и будь за спиной его бесконечная череда доблестных успехов, а имя его означай отвагу, он никогда не получит права поставить жизнь Тессы под аллегорический клинок своего эгоизма, как и не добудет в этом хаосе шанс быть с ней. Она никогда не будет его так долго, как он того захочет, и неделями позже истлеет в жаре губительной любви к проклятому, чтобы позднее оказаться погребённой под землю, из которой не вытащит её ни он, ни какая-то иная древняя сила, потому что даже сумеречным охотникам и чародеям не подвластно воскрешать мёртвых.       Но он хочет её.       Он хочет её как ребёнок, влюбившийся в миловидную игрушку, и пусть знание того, что он эту игрушку скоро сломает, ребёнок её всё равно до скулежа хочет.       — Ты заслуживаешь чего-то большего, — руки Уилла медленно опускаются во флёр индигово-чёрной темени и находят её маленькую длань, подносят к потрескавшимся губам, которые аккуратно целуют кожу, пока едва прикрытые за арками век глаза разглядывают вспыхивающий на её щеках сумасбродный румянец. — Кого-то, кто не станет говорить тебе таких вещей, но что бы я ни говорил в тот день, ты значишь для меня намного больше.       Самое время уйти, если первоначальный план даёт первую трещину. Может, он нужен Джему. Может, в этот час тот задыхается у себя в комнате, скрюченный и слепо шарящий рукой убивающее его лекарство, и нуждается в помощи, пока Уилл сидит с ней и не может произнести нужные слова правильно.       Он продолжает сидеть, сжимая ручонку Тессы, и сам Ангел видит, что все чувства, раскаленные да распадающиеся горьким прахом от не знавшего начала пожара, во мгновения лживого покоя опадут ей в дрожаще подставленные ладони. Вместо праха — а Уилл знает — в них надобно было развалиться белой гуаши снега, оставленной от его бесчестного жестокого ответа, которым ставят точку, когда двигаться дальше нет сил, но он горит. Он не хочет холода.       И Тесса, не знающая, что ждёт её, тоже не хочет.       Тесса, которая смотрит на него внимательно-изучающе. Которая подаётся ближе. Которая приподнимает голову и целует его нервно-неумело, совсем не так, как в первые два раза, но в этом невинном порыве сокрыто нечто напоминающее умопомрачительное упоение.       Уилл прижимает её к себе, не слыша, — или же не желая слышать — как, искажаясь фантомным плачем, верещит больной проклятием рассудок, чтобы он немедля отступил да скомкал уголок рта в негодующем протесте, подействовал экспромтом и сказал, что то очередной фарс, а она, глупая, поверила после всего произошедшего. Он обнимает её за плечи, притягивает к себе, не смея опустить руки ниже — не после того, что его уста извергают на крыше Академии, вуалируя то в желание спасти её от него же.       Он погубит всех — Уилл это знает.       Он погубит Тессу, погубит Академию, погубит весь Анклав, а потом и самого себя, потому что Уилл немедля последует за ней в неопознанное пугающее «никуда» — не в звёзды, созерцающие их чьими-то глазами, а в саму смерть, пусть им окажется Мефистофель.       За ними, выждав свой час, пойдёт и бедный Джем, и их троица отныне навеки будет неразлучна и не устрашится ни одного слова о боли и смерти.       И завтра он… он…       — Ох, Уилл…       Уилл не думает о завтра. Мысли слишком заняты настоящим, начиная от того, как чувствуются пальцы Тессы в его волосах и заканчивая тем, как срывается с неё его имя.       Он валится спиной на постель, но не отпускает её, лишь сцепляет руки на девичьей пояснице, напоминавшей тонконогий стебель одуванчика. Губы находят изящную шею, а Уилл не смеет терять время, которое им выдано до того момента, когда от Тессы не останется ни одного живого места, и мысленно, глуша рыдания безысходности, припадает на колени и молит о прощении за то, что творит с ней. Он, в любом случае, виноват перед Тессой, и не столь важно, следует ли за поцелуем отказ или согласие — она будет либо разбита, либо мертва. Третьего не дано, а Уилл выбирает худшее из двух зол.       Он переворачивается, прижимает к постели уже её и гоняет стылую вину, слонявшуюся окрест хищным зверем. Жмётся к ней в безмолвном утешении, целуя в щеку, под ухом, в губы, закупоривая в каждом поцелуе скрипящее «прости», которое всё равно утеряет всякий смысл в день, когда их интрижка подойдёт к концу в одночасье с её жизнью.       — Тесс… — шепчет Уилл в тщедушную тишину, в которую сердце молотит по рёбрам как юродивый, а кровь льнёт к мозгу пеной от возвысившихся волн.       И вдруг всё сметает, а пространство расползается лоскутами и исчеркивает ей лицо, как трещины, пробившие мрак комнаты, и Уиллом овладевает страх.       Во имя Ангела, он видит, как испещряет округу абстрактными полосами, словно всё происходящее нереально, сотканное алчными руками самого Самаэля.       — Тесса!       Но Тесса не отвечает, а мироздание окунается в недурственно саднившую по сетчатке глаза белизну. Под собственным телом, почудившимся легче пёрышка, раскинувшаяся от края до края бесцветная пустота, утянувшая его в бездну, и в ушах летящего камнем Уилла оглушительно свистит лютый ветер.       — Те-е-е-сса-а-а-а!

* * *

      — Парень, ты совсем оглох?       Готшелл грубо теребит его плечо, вытягивает из омута пестроцветных мечтаний, обретающих первую трещину гротеска. Уилл, качнув головой, и сам не знает, хочет ли он поблагодарить старика или бросить ему в лицо змеящееся на языке сквернословие.       — Я слушаю, — отстранёно выдаёт он, вновь отворачиваясь и глядя на беззаботно общающихся Тессу и Джема, в придушенной ярости дёргая плечом. — Я всё понял, Старый Мореход. Мы прекратим уже эту бессмысленную полемику?       Тесса напоминает цветок, тянувшийся к небу и пьющий раскосый луч добротного солнца. Уилл хочет об этом цветке заботиться, поливать его и любить, чтобы никто не надумал вырвать ему листья и некрасиво оголить изумрудный стебель, но он завянет в его смерть несущих руках и скорее превратится в горсть будущего гербария. Под ребрами еще саднит былая не затухающая боль, отравляющая и слепящая, словно Черч вырезает когтями на его кожаной броне. Мольба Тессы — «скажи, Уилл, скажи, что жалеешь» — гулко грохочет в памяти, а гневное «уходи», последовавшее после его спасительной лжи, звенит, волочась подбитой псиной за ним.       Уилл, так или иначе, ещё с двенадцати учится примиряться с неумолимой действительностью.       Крепкая дружба с Джемом, смех Тессы над его шутками, их совместные посиделки за столом Академии — это все благодатно сглаживающее острые углы, которые шлифует его жизнь и возвышает так, что любое неосторожное действо влечёт за собой новую кровоточащую рану. Всё остальное — засевшая и впившаяся в горло рыбья кость.       Тесса тихо смеётся — громко хохотать леди не подобает, но он всё равно милуется песнью осколков от её смеха, пускай не ему приходится стать его причиной.       Уилл резко отворачивается, будто и не смотрит, и щёки вспыхивают яблоневым, когда он норовит придушить ревность.       Они прокляты — все трое.       Тесса похоронит Джема, выбрав его, и умрёт сама, если Уилл не выдержит и сорвёт маску эгоиста, попросив стать ей больше, чем другом или простым нерадивым знакомым. И сам Уилл, оставшийся один и ещё не отважившийся всадить клинок себе в сердце, будет стоять у двух крестов, смотреть на тех, ради кого он ещё живёт — погребённых под землю в деревянные гробы и обратившихся в корм для червей, обглодавших плоть до сухого скелета.       Так или иначе, Уилл, ещё двенадцатилетний и только ступивший к дверям Академии под маревом дождя, знал: Смерть ходит с нефилимами шаг за шагом и забирает их с собой быстрее, чем мирян.