Лучше сдохнуть, чем так жить

если ты заплачешь на другом конце земли

я все равно услышу тебя

в моем сердце хватит места для двоих

всегда

Шастун: Геопозиция. 22,3 км отсюда. Мне же ожидать?) — Ты ахуеннее МДМА, — шепчет Арсений, притираясь ближе. Осыпает подбородок слюнявыми поцелуями, трется носом о щетину, почти наступает Антону на красные кеды, впечатываясь грудью в грудь – демонстрирует свою покорность. Освещает темноту заброшенных улиц фонариком в телефоне, как светлячок просторные луга. Держит его опущенным вниз, в траву, в ноги, оставляя все прочее в кромешной мгле. Антон затылком в кору дерева упирается, пачкает кудри в янтарных каплях смолы, распугивает глухим стуком суетившихся муравьев. Его руки в застывшей багровой крови, тонкими струями от локтя до кистей и в пальцах красивым узором, словно татуировка хной. Он выглядит так, будто умер вчера, но живее всех живых грубо за волосы лицо Арса поднимает и толкается языком во влажные губы, стукаясь зубами и хрипя смехом. Образ Арсения, как маленького ребятенка, шуганного в школьном туалете старшеклассниками, плачущего над «Сумерками» под одеялом, навсегда заколочен глубоко под сердцем деревянными досками. У досок отслаивается краска, они торчат рублеными заусенцами и погнутыми гвоздями, ржавыми и металлическими. И он, несмышленным ребенком взаперти, накрывает влажные веки детскими ладошками, лишь бы не видеть себя самого: взрослого, дурного, объебанного. За дозу таблеток извращенно и непристойно перед бывшим, у которого козырь всегда в рукаве. А он ничего такой наркодиллер. — Хочу водку, — цедит Антон, грубо сжимая ягодицы Арсения, после пробираясь длинными пальцами под джинсы, и слышит тихий довольный стон: не то от ласк, не то от одобрения бутылки на двоих. — А я Ред Булл, — отвлекается, вытирая губы тыльной стороной ладони, и выпутывается из чужих рук. Становится ясно: от ласк. Отходит на пару шагов, переступая через банки, склянки, кучу фантиков и пластиковых упаковок. Гора мусора хрустит под грязной подошвой обуви не принципиального Антона. Он идет не огибая. — Пральна, никакие мы не нудисты, — Антон поднимает указательный палец вверх для убедительности и снова смеется. Арсений улыбается жутковато, туманным взглядом пытаясь определить, куда их занесло «на пососаться» за дурацкими спорами и напоминаниями, кто перед кем в обязательстве. — Мы где, Шаст? — Арсений поднимает фонарик, освещая дорогу перед ними и тут же раздраженно фырчит от яркого света. Зрачки становятся запредельно узкими. — Там – кладбище, — Антон хватает Арсения за запястье, оттаскивая от развесистой ивы и выводя на ровную, вытоптанную человеком, тропинку. Под ивой можно найти грустные воспоминания. Или создать их. Ветви дерева опущены вниз к зеркальному озеру, мелкими темно-зелеными листьями собирают тайны разнообразных рыб, а еще впитывают в выпирающие массивные корни людские подноготные. Подноготная Арсения: он никогда не против снова быть под Шастуном. Под веществами или на трезвую – совершенно неважно. Арсений не брезгливо вглядывается в руку своего спутника, бросая свет фонарика на многочисленные уродливые шрамы. Бритвенное лезвие валяется где-то под деревом. — Эстетично, — лаконично оценивает тот. — Но надо обработать. Мало ли, заразу подцепишь. Они идут вперед, пошатываясь, пытаясь справляться с координацией. Луна им не друг: сегодня не светит. Зловещие тучи им враги более, но вообще-то Арс всегда за то, чтобы целоваться под дождем под раскаты грома, тыкать в молнии пальцем, загадывать желания, как при падающей звезде. — То есть на таблетосы ваще похуй, — Антон усмехается, крепче сжимая руку Арсения в своей, и пытается вглядеться вперед, однако дальше четырех шагов почти ничего не видно. Зрение в пизде, а Антон, как гей, не знает, когда до нее дотянется, чтобы вернуть прежнюю зоркость. — Таблетосы совсем другая тема, — Арсений хлопает глазами в попытках унять головокружение и разноцветные геометрические фигуры в радужке. Антон наблюдает за взмахами его ресниц, длиннющими и черными, как смоль. — Мы же за энергетиком хотели. — Энергосы совсем другая тема, — язвит Антон и останавливается, в охапку сгребая Арса для хмельного короткого поцелуя. — А ты не протестуй. Ты мне за ешки должен. Со стороны кладбища маячат две осторожные высокие тени. Оно тихое на человеческие души и не действующее пару десятков лет, хотя некогда «модное» место для успокоения бренных тел. Здесь властвует посвистывающий ветер, вянут и разлетаются редкие лепестки оставленных могильных цветов, сухих и рассыпающихся в мелкую пыль, будто прах. Кресты косятся, некоторые вовсе врастают в землю. Поминают здешних редко, в основном по родительским дням, но все же приходят, выполняют свой долг. Забытую территорию не теснят многоэтажки, не пожирают кирпичи новомодных торговых центров, здесь в принципе ничего, граничащего с общественностью. Ближайшее озеро с каждым днем глубже топит болотом большую часть могил, не огражденных гранитным цоколем и забором, погружая в ламинарии и лишайник. Ступить туда – увязнуть в липкой тягучей жиже. Церковушка за колумбарием тоже давно не действующая. Небольшое население покинуло окрестность в результате потопа, молиться осталось некому. Арсению кажется, что он слышит звон колокола – начало и окончание Богослужения. Мозг трещит и наровит расколоться. Неумелая реставрация не касается старинной архитектуры кладбища, и Арсения, как любителя истории и искусства, это несомненно радует. Одновременно с тем недолговечность творений человеческих рук его чертовски смешит, когда под кайфом накрывают философские размышления – рэперы под колесами пишут поэтичные монологи, Арсений устремляется к прорывам Кун-цзы. Он давно осознает, насколько человек перед природой немощен. И не только перед ней. Двери открыты нараспашку. Мрачная атмосфера постапокалипсиса Антону по душе. Птичьи кости, паутина и тлен манит его своей унылостью и отдается где-то в ребрах легким мандражом, как при просмотре фильмов ужасов. К горлу подступает тошнота, но он не уверен, что это за реакция. Его тянет дальше, в глубину храма, где пыль тонким слоем оседает на легкие, грибковой каймой прилипая ко всем внутренним органам. — У меня быстро садится аккумулятор, — говорит Арсений, цепляясь за Антона позади, чтобы не споткнуться самим и, если что, помочь ему не упасть. Фонарик кру́гом вокруг них подсвечивает гнилые полы и каменные стены, превращенные в холсты с граффити: кое-где даже валяются использованные баллончики с краской и засохшая палитра. Церковь маленькая: состоит из одного большого помещения для службы, винтовых лестниц на площадку для хора и под крышу здания.

эйфория — лапочка

— Ну, ниче, потухнет – переспим здесь, — Антон пинает железные штырь, торчащий из-под полов. — Не хочу брать грех на душу, извини, — Арсений осторожно касается подушечкой пальца скамьи, а потом наваливается рукой, проверяя на прочность. — Интересно, здесь реально инфекцию занести? Ты лучше не трогай ничего руками своими порезанными. — Я имею ввиду переждем ночь, дурак, — Антон усмехается. — А насчет инфекции, — касается стены всей ладошкой, — да как нехуй делать. Арсений закатывает глаза. Антон селфхармер насквозь, как ему еще руки не ампутировали – непонятно. — Я тебе, кстати, кожанку поцарапал случайно, — Арсений садится на скамью, предварительно отряхнув ее. — Отработаешь, значит, — хмыкает Антон, присаживаясь рядом, и откидывает голову назад от пульсирующей боли. Арсений весь подбирается и неловко кладет свою руку в чужую, перебирает их пальцы и задумывается. Для Антона такие вылазки на край города – хуйня и абсолютное веселье, когда в очередной раз нужно удивить Арса своей находчивостью, оставить закладку в самом непредвиденном месте и, конечно же, оказаться здесь самим, иначе в чем смысл их игр. Антон снимает с себя куртку, чтобы осмотреть дефекты и хмурится, напрягая глаза. Мир плывет. Царапины незаметны, но он все равно делает вид, что все слишком плохо и надменно цокает, типа «любимая вещь, а ты что посмел сделать». Арсений ради Антона и язык жестов выучит, и шрифт Брайля, если так будет нужно, но пока что он распознает его желания по взглядам и слабым кивкам. Послушно накидывает куртку себе на плечи и молча льнет под бок согреваться и согревать. Внутри здания теплее, чем снаружи, Арсения ебашит отходняк. — Хочу бросить эту дрянь, — шепчет в забвении. Церковь отдает слова эхом и напоминает змеиное шипение. Арсений поднимает рукав запачканной рубашки Антона. Она не застегнута на манжетах и верхних пуговицах, безалаберно болтается. Арсений проводит указательным по порезам, а затем ведет по синим дорожкам вен, останавливаясь на проколотых иглой местах. Почему-то ему становится больно. Антон же не открывает глаз, не дергается. Даже тогда, когда Арсений достает бутылку воды из барсетки, заботливо стирает красные следы, промывает ногти от запеченной крови. — Так брось, — запоздало отвечает Антон, отхлебывая из бутылки оставшуюся воду до дна. Арсений не выносит пытливого взгляда. Выключает фонарик, оставляя на телефоне режим сбережения энергии, и убирает подальше. — Тогда я... — беспокойно кладет голову Антону на грудную клетку, ощущая сердцебиение и то, как вздымается грудь. Этот парень пахнет не табаком – табачной зависимостью. — Тогда мы не будем видеться. Слезть с наркотиков – это сказка, знают все. Слезть вместе – почти книжки Андерсона. Такое даже не снится, потому что нельзя изменить образ жизни, который въелся в тебя и в каждую клетку твоего организма цепко, больно. — И что? — Я так не смогу. — Глупый-глупый Арсений, — усмехается Антон, перебирая его запутанные волосы. Поглаживает, спускается к шее нежно и ласково. — Бывших наркоманов не бывает, — для наглядности выуживает из кармана пакетик. Арсений верит ему. Приступ искусственного счастья и окрыленности, забывчивости и эйфории, сменяется на апатию. По щекам плывут слезы отчаяния. — Не нужно плакать, — Антон улыбается, поправляет сползающую куртку на плечах и заставляет посмотреть на себя, прежде чем поцеловать соленые губы. Арсений срывается на всхлипы в поцелуй, мелко дрожа от сумбурности мыслей о том, как хочется бросить, обратиться за помощью, и как не хочется бросать Антона, их беспутные встречи с беспорядочным незащищенным сексом и самыми горячими ласками. В голове крейсируют воспоминания и пролетают белые чайки. Они тащат в клювах мелкую рыбу и совершают крутые виражи. Мама плачет перед телевизором, где идет очередное ток-шоу. Психолог пытается вникнуть. Следователь ведет допрос. — Антон... — Арсений скрещивает ноги и сковывается всем телом, чтобы отгородить себя от нежелательных прикосновений. — Все слишком неправильно. Лучше сдохнуть, чем так жить... — лихорадочно стирает слезы, прикусывая губы, чтобы не хныкать по-детски. Антон целует ключицы, все также придерживая кожанку, чтобы та не упала. Пересаживает Арсения как тряпичную куклу, как ему удобно, не слушает. Он под аффектом, ему все равно. — Лучше жить, чем так сдохнуть, — шепчет все-таки в самое ухо, прижимая к себе крепко-крепко. Больше Антон ничего не говорит. Ответ – не поддержка, не успокоение. Он не понимает Арсения. Они слишком далеки. Их разделяют висячие мосты с недостающими деталями, где перепрыгнуть не вариант: обязательно рухнешь в пропасть. Так бывает. «Так бывает» всегда говорит мама Арсения, когда отвечает на свой же вопрос, почему именно ее сын так болен. Всхлипы утихают. Арсений, прикрыв глаза, целует Антона в нос, приговаривая пьяный бред. Антон довольно сжимает его бока до посинений, пока не слышит ойканье и просьбу расслабить холодные руки. Пахнет садизмом, но что им, когда действие наркотика плавно сходит, и рассвет едва собирается восставать. — Мне еще никогда не приходилось так сильно скучать по бывшему, — Арсений сглатывает, чувствуя, как возбуждение нарастает, но больше не противится любимым касаниям ниже. — Через сколько наберешь меня опять? — оскал Антона скрывается в слиянии страстном, пламенном. С улицы слышится вскрик. Хруст сухого бурьяна становится слишком легко распознать, когда ветер становится тише и больше не сметает песок кладбища за окном. Антон инстинктивно пригибается на скамье и осматривается по сторонам, хотя не слишком боится пожаловавших незнакомцев: это дом бездомных, а они ворвались, бессовестные. — Фонарик, — Арсений постукивает Антона по плечу, а потом указывает в раму с разбитым стеклом, где мелькает свет. — Я боюсь. Арсений сжимает и разжимает кулачки, разгоняя кровь по онемевшим фалангам и сидит, не шевелясь. Ждет команды. — Не ссы, — Антон понимает, что за окном группа людей, и те явно метят в храм, только от чего-то мнутся. Значит, не местные. В любом случае, попадаться каким-нибудь туристам-кретинам на пути не хочется. Мало ли, обряды проводят, на кишки разбирают. — Пошли, — благородно берет Арсения за руку и ведет к выходу, прикладывая палец к губам, мол, будь тихим. Угадал, Арсений слишком хорошо ассоциирует данный жест. Выйти получается спокойно. Они никого не замечают вокруг, потому дают уверенный шаг в сторону ворот кладбища. Правда, о том, что заметили уже их, понять удается быстро: позади громко бьют в землю ботинки, неизвестные громко выражаются на незнакомом языке – или нескольких сразу, – пытаются остановить. — Ебанутые, блять, — красноречиво обозначает ситуацию Антон, после чего командует бежать, не оборачиваясь. У излюбленной ивы от них отстают. Арсений тяжело дышит, упирает руки в колени, и все равно быстро находит силы на победные обжимания – ему хорошо, в голове стучит адреналин. — Лучше жить, чем так сдохнуть, — согласно кивает, цитируя недавнюю фразу, которая не понравилась, и смеется, чем вызывает улыбку на Антоновом лице. Лучше жить. Лучше жить. Лучше жить. Арсений улыбается мыслям. — Жаль, конечно, что мы рано умрем, — жмет плечами Антон, повторно выбивая подступившее желание Арсения о выздоровлении. Бесконечно. — Бесконечно жаль.