Берег нашего моря.

      Волны тихо плещутся о камни на берегу, разбиваются и пенятся, откатываясь обратно, чтобы собраться с силами и столкнуться вновь. Пожалуй борьба воды с камнем единственная и самая приятная слуху и глазу. Ветер ласкает тело, тёплый, мягкий, расслабляющий от напекающего весь день солнца. Прикрытые глаза, вытянутые вниз длинные ноги, омываемые теперь нагретой морской водой. Сладкий медовый запах цветущей акации мешается с солоноватым бризом, шум листвы мешается с хлёсткими ударами волн о камни. Мужчина запрокидывает голову, позволяя ветру своевольно растрепать недавно только высушенные каштановые волосы. Найти свободный пляж с таким поразительным видом было редкостью, а урвать совсем рядом свободный для сдачи домик — шанс один на миллион. Тушенцов, получив от своей рыжей ворчливой бестии долгожданное согласие на отпуск, занялся им основательно. Для любимого человека, едва ли дающего себе время на отдых, хотелось сделать всё в самом роскошном виде. Чтобы море было в шаговой доступности, люди не беспокоили и по вечерам укутывала тишина. Когда большая ладонь в волосы зарывается, шатен глаза раскрывает, смотря на стоящего рядом Кашина. Губы сами в улыбке растягиваются, тепло ласкает грудь. Данила рядом на сухой камень опускается и бутылку купленного пива протягивает, едва глаза светлые отрывая. Руслан благодарит тихо, щурится от терпкого вкуса и к морю отворачивается. Рыжий в плечо носом утыкается, обвивая руками талию, к себе поближе тянет, собирая губами мурашки по плечам и шее.       Они друг от друга за столько лет совершенно отвыкли. Дане долго не удавалось уснуть от того, что Тушенцов мучился от параличей и не мог себе найти место. Руслан просыпался под утро, когда Кашин с задушенным вздохом подрывался с кровати, долго восстанавливаясь после кошмаров. Шатен обнимал его крепко со спины и тёрся сонно лицом об оголенное плечо, вдыхая запах чужой, молочного цвета кожи. Поднимались оба рано, но с кровати не вылезали, либо молчали, поглаживая друг друга бездумно, либо говорили обо всём подряд с длинными паузами. Даня, как сейчас, был непривычно тактильным. Касался в любой, даже ненужный момент, сжимал пальцы, обводил новые татуировки ладонями, что-то спрашивал о значении и улыбался, если речь заходила о знакомых моментах из прошлого. Сжимал бока, нависая сверху, долго и пристально осматривал тело, иногда касаясь едва заметных шрамов. Неустанно говорил, какой Руслан стал красивый, исправлялся торопливо, говоря, что и раньше таким был, до того, как начал ходить в зал. Добавлял, что просто сейчас это выглядит так непривычно круто, но это вовсе не значит, что раньше было хуже. Тушенцов долго испытующе смотрел на краснеющего от стыда партнёра и громко, заливисто смеялся, в порыве эмоций ударяя то несчастный матрас, то самого рыжего, слегка теряющегося от столь резкого изменение в настроении. Тушенцов был непривычно понимающим и тихим, очевидно повзрослевшим и изменившимся. Утомлённым, сдержанным, и в какой-то степени Дане хотелось эту стену, выстроенную от мира, пробить. Разрушить и вырвать спрятанного внутри шумного, неуклюжего парнишку, с которым он познакомился больше десяти лет назад. Прикосновения друг для друга были словно впервые, скованность, неловкость, но не изменившаяся с годами тяга. Тушенцов даже думает, что этот трудный период подтолкнул их друг к другу сильнее.       Снимать номер в отеле было стрёмно, поэтому обоюдно решили снять виллу у знакомых Руслана. И сейчас, сидя у моря в паре минутах от временного дома, ни о чём не жалеют. Здесь на них не смотрели косо, и шатен даже мог без опаски взять волнующегося Кашина за руку. Тот и так с трудом перенёс перелёт и саму идею поездки. Долго упирался и отказывался, хотя документы на загранник поданы были ещё до того, как они рискнули шагнуть друг другу навстречу. Сама затея поехать куда-то с партнёром ему и нравилась, и пугала одновременно. Он всё ещё максимально старался избегать совместного попадания на мероприятия, а если не мог за этим уследить, то Тушенцова почти избегал. Тот задал на эту тему разве что пару вопросов, разумеется, дома, где не было общих знакомых, гадюшника медиек и толпы, так сильно давящей на нервы рыжего. Нервозность Кашина всегда Руслана умиляла, но психологические проблемы, которые шли с ней в комплекте, позитива не вызывали даже в контексте шуток и подъёбов. Иногда Даню нужно было ловить за руку перед выступлением, просить посмотреть в глаза, чтобы он действительно успокоился. Гладить ладонями по спине, сжимать в объятиях и слушать, как совсем тихо, едва различимо, тот делится опасениями и страхами, смущаясь от своих же слов. Приучать к откровению и в прошлом было трудно, сейчас тем более. Успокаивать тики Тушенцова на нервной почве Даня привык старыми методами, которые, на удивление, работали всё так же хорошо — прикосновения и поцелуи. Ненавязчивые, осторожные, расслабляющие. Прижиматься своим лбом к его и долго-долго в глаза смотреть, чтобы потом глупо улыбаться. Времени на уединение у них всегда было немного, не восемнадцатый год, когда совместные съёмки были обыденностью, а бухать каждый вечер в одном баре всем медийным полем становилось стабильностью. Сейчас ситуацию спасал разве что Илья, принимающий в свой круг общения обе стороны этой потрёпанной временем монеты.       Даня долго говорил, что аудитория будет слишком категоричной, взорвётся, словно длительное время спящий вулкан, а они окажутся в самом эпицентре этого извержения. Ему всё же хватало подобного и до момента их примирения, а новость о восстановлении общения столь востребована, что страшно представить обилие последствий. Кашин правда пообещал, что когда-нибудь они скажут об этом прямо, потому что осуждающий взгляд Тушенцова ему спину обжигает каждый раз, когда на стримах по шесть, а то и больше часов приходится квартиру шагами мерить и даже сквозь наушники громкий смех слушать, без возможности к веселью присоединиться. Просто сейчас ему нужно время, и как можно больше. Чтобы снова друг к другу притереться, чтобы окончательно обсудить обиды и отпустить то злополучное время. Два вспыльчивых человека в одной, пусть и большой, квартире всегда опасны своими всплесками. Иногда для окружения, потому что голоса громкие, да и руки-крюки, смахнуть что-то со стола или задеть стеллаж с вещами не составит труда ни одному из них. Руслан ещё долго ворчит за подобные случаи, потому что убираться ему приходится, и за вещами разбитыми ездить тоже ему, Даня отделывается простым: «Да похуй». А иногда опасны для соседей, потому что опять же, голоса у обоих громкие. Когда в пылу ссоры Руслан, в грудь толкая, к стене давит, впиваясь в губы настырно кусачим поцелуем, они и шкафы и столы задевают. Долго-долго губы друг друга терзая, едва отстраняются, чтобы какую-то колкость вкинуть, которая масла в костёр полыхающий подольёт. Даня правда пытается Тушенцову рот затыкать, пока бёдрами в кровать вбивает тело любимое, только шатен сдерживать себя не любит, ни в словах, ни в рвущихся из горла стонах. Кашин правда надеется, что в новой квартире очень хорошая шумоизоляция, потому что иначе смотреть в глаза соседям до одури стыдно будет.       Рыжий смотрит за чужой губой закусанной и улыбается сам ненароком, не в силах после насыщенного дня эмоции сдерживать. Руслан чувствует взгляд внимательный и голову поворачивает. Они в глаза смотрят долго, всегда. Каждый что-то своё ищет, цвет переменчивый, эмоции, чувства, мысли. Бегают расширенными зрачками по лицам, очертаниям, каждую, даже самую незначительную и непримечательную деталь запоминают, будто боятся, что в один момент любимый человек может исчезнуть. Даня в последнее время говорил много, то ли от нервов, то ли от желания восстановить пропасть, что сам же между ними и вырыл. Время шло медленно, подыгрывая им, растягивалось. Словно им давали больше времени, позволяли наверстать упущенное, окунуться с головой в утраченные ранее чувства. Горячая Данина ладонь осторожно руку, татуировками покрытую, накрывает сжимая меж пальцев. Руслан снова губу кусает больно, смотрит, не отрываясь. Хочется колени к себе прижать и молча сидеть здесь до самого утра, просто смотря, как любимый человек руку твою в своей сжимает.       — Дань… — выходит как-то особенно нежно, тихо, почти ласково. Кашин глаза поднимает резко, неожиданно для себя отмечая, как сильно он соскучился по звучанию своего имени именно этим голосом. С мягкой хрипотцой, бархатным тембром, полюбившимися высокими нотками.       — М? — Руслан смотрит так долго, сжимая губы, что названный начинает беспокоиться. Подсаживается ближе и, руки на талию опуская, к себе полубоком разворачивает. Карие глаза смотрят куда-то в одну точку на тёмной водной глади, шум мягких волн, запах цветущих деревьев, прогретый солнцем ветер. Кашин предплечья чужие оглаживает и ближе тянется, носом по скуле проводя, привлекая внимание.       — Что, если бы мы тогда не признались? Не встретились случайно в этом сраном баре, — Рыжий сглатывает тягучий ком в горле, поджимает вновь губы и тоже глаза отводит. Теперь смотрят уже на него. Ожидают реакции, ответа, хоть чего-то, что могло бы подкрепить бьющийся внутри огонёк интереса. Руслан чуть голову наклоняет, чтобы в глаза заглянуть, ловит чужую ладонь и пальцы переплетает, сталкиваясь с кольцами, партнёру полюбившимися.       — Понятия не имею, продолжили бы делать вид, что мы друг другу никто, — мурашки по спине противным холодком, тусклый взгляд блёклых глаз, тепло тела, находящегося так непозволительно близко. Зато прямо. Зато честно. Руслан опускает глаза, думая над тем, что это всё же лучше сладкой лжи. Лучше, чем если бы любимый человек его обманывал приторными речами о тоске и неимоверном желании возвратить всё к изначальному этапу их общения. Даня метания замечает, улыбается уголком губ и мягко оголённой кожи коленей касается свободной рукой, чтобы внимание привлечь. — Что ты успел себе напридумывать? — Тушенцов не знает даже, злиться на правду или плакать. Выходит только несдержанно улыбнуться и, придвинувшись ближе, лбом в плечо упереться.       — Ты бы не пытался выйти на разговор? — ему не хочется смотреть в глаза, спрашивая вопросы, что на сердце лежат тяжёлым грузом. Их примирение вышло таким спонтанным и непродуманным, что у обоих оставались вопросы, которые вырывались в такие неудобные моменты. А может, просто поднимать эту заезженную тему было попросту стыдно? Момент ведь потрясающий, море, тёплый воздух, вкусный запах, приятный, ласкающий слух шум волн, любимый человек рядом, что ещё нужно?       — Я… Не то чтобы видел в этом смысл, — он чешет затылок, и Руслан резко поднимается, смеряя таким взглядом, что не по себе становится. — Пойми меня правильно, с моей стороны не исходило прямого негатива. Никогда, сам знаешь. Но то, что вы сделали с Лизой… Пошатнуло моё отношение к тебе, — он сжимает чужие ладони в своих руках и вздыхает, с трудом подбирая слова. — Я был почти уверен в том, что наше общение после столь долгого перерыва не заладится совсем. Мы почти чужие люди, ты живёшь своей жизнью, я — своей. Да, чувства… Чувства никуда не пропали, но на одних чувствах отношения не строятся, согласен? — Тушенцов кивает только, глаза опуская. Ему разбираться в этом раньше было не столько трудно, сколько лень. Ворошить прошлое и старые обиды не хотелось, преобладал страх своими вопросами всё вновь разрушить. Всё же пережитая ссора оставила на каждом из них глубокий след.       — Да. Да, но я… — тишина, хочется, чтобы за него продолжили, чтобы кто-то другой объяснил весь тот бардак, что в душе варится годами. Сил и желания нет, чтобы со всем этим разбираться. Но они давно не маленькие мальчики, и сделать это всё же нужно, — Но я правда пытался выйти на этот контакт сам. Пытался понять, что стало причиной твоего такого ко мне отношения, — Кашин одной рукой лицо разглаживает, чёлку отросшую треплет и щёки изнутри кусает.       — Русь… Это всё просто снежным комом копилось, то тишина, то наши ссоры, потом Шпагина с дезинфой, Лиза, и я… Блять, не мог думать ни о чём, кроме обиды на тебя. Пытался составить план разговора, пытался думать о том, что бы с нами стало, если бы сошлись вновь, как все этого и хотят, — он поднимает глаза сам, пристально в глаза тёмные смотрит. — Я хотел забыть тебя, потому что любовь убивала. Сжирала изнутри, я ночами спать не мог, чтобы ты во снах не приходил, — у Тушенцова глаза почему-то начали слезиться, потяжелело в горле и дышать стало тяжелее, будто ветер похолодал. — Я знал, что, встретившись снова, мне хватит одного твоего взгляда… Знал, что против тебя при всём желании не попру… Слишком долго люблю, чтобы хоть на толику ненавидеть, — надломленные брови, влага в уголках глаз. Кашин на удивление спокоен, улыбается эмоциональности и большим пальцем влажную дорожку со смуглой щеки стирает. Тушенцов в его объятия буквально врезается, дрожат руки и сбивается дыхание. Откровения с Даней всегда для него трудные, тяжёлые, вязкие, слишком чувственные. Рыжий по спине гладит большими руками, поближе к себе прижимает, поцелуями висок покрывая.       — Я… Я не мог… Когда… Ты там… Я просто… — всхлипы прерываются то тиками, то сбитым шёпотом. Пальцы судорожно за футболку цепляются, не желая отпускать. Вообще больше никогда. Какая бы ни была ссора, как бы сильно они друг другу не надоели, его не хочется отпускать.       — Нормально, родной. Всё нормально. Сейчас мы здесь, слышишь? Вместе, — он оттягивает, едва прилагая усилия, стирает слёзы, мягко проводя по закрытым векам большими пальцами. Руслан к нему жмётся так сильно, как позволяет положение. Всхлипы становятся тише, дыхание постепенно нормализуется, глаза высыхают, а поглаживания по спине и плечам всё такое же тёплое, греющее не просто душу, а само тело.       Они просидят на берегу ещё несколько часов. Долго будут тихо переговариваться, посмеиваться. Голубо-серые глаза будут неустанно следить за сменой эмоций. Карие, смотря в ответ, будут, как и раньше, искать одобрения и поддержки, точно зная, что получат именно от него. А потом домой будут возвращаться в тишине, пальцы без страха переплетая и смотря то под ноги, то вокруг. За спиной всё так же шумят тихо волны, воздух полон медового запаха цветов. Не важно, сколько пройдёт времени, главное, что, как бы ни повернулась судьба, они выбирают дорогу, на которой оказываются неизменно вместе.