Голод

Ллойд был слишком тихий, он был таким всегда. Ему снова не удалось сегодня поесть, и он, гонимый желанием найти хоть что-то съедобное, отправился из безопасного места в вылазку на улицу. Даже дыхание было тихим, не говоря уже о шагах. Походка тихого зверя, волчонка, оставшегося без родителей, но научившегося обходиться без них. Капюшон и порванный по краям плащ, обе вещи были подарком от той, чьё имя он с трудом вспоминал, но примерно знал, что она есть. Просто он не с ней. В голову не приходило, что дети должны жить со своими родителями, а не шататься по улице уже так давно, что даже привык. Ллойд быстро приспосабливался, особенно, когда это было нуждой, без которой не проживёшь. Ребёнок был сильнее, чем обычный человек, его выносливость была не логичной, учитывая то, что даже простейшие нужды — как сон, еда и вода не всегда выполнялись, и он вечно ходил с мешками под зелёными глазами, бурлящим желудком и пересохшим горлом, но это было только ещё сильнейшим мотиватором для продолжения поисков желанного. Малыш не привык уставать, да и его организм был сильнее, чем казалось. Подпитка шла из недоступных для людей источников. Он подключал, сам того не понимая, питание их эмоциями. Негативными, разумеется. Получалось плохо, но это давало хоть какие-то силы. Óни — это про него, он и вправду унаследовал подобную защиту в форме силы тела и, что порой важнее, силы духа. Он не сдавался, он шёл к своей цели. Найти отца. Это было его мечтой, которой он жил, потому что отец — единственное, что отпечаталось в его памяти, последнее воспоминание о том, что когда-то он был любим. Эта правда была на подсознательном уровне. Люди, шатаясь от количества выпитого алкоголя, ругаясь с окружающими их людьми, порой, с самими собою, целуясь и совершая непотребства прямо на улице, неосознанно сторонились мальчишки, обходя его стороной, кося нетрезвые глаза на фигуру в тёмном, сливавшемся с ночью, капюшоном, что-то бормоча себе под нос. Его тьма защищала его, отпугивая от него людей. Эта особенность никогда не позволяла ему заводить друзей, хоть и спасала от насилия, но и тут не всегда — некоторые, интуитивно боясь его, переливая свой страх в агрессию, обижали и задирали, отбирая вещи, еду. Один из таких разорвал у ребёнка на глазах его плюшевую игрушку дракона— одну из немногих вещей, что была с ним, сопровождая из той далекой счастливой жизни, когда Яд не сумел ещё полностью проглотить отца, мать не оставила его в приюте, и кожа не была покрыта шрамами, а стопы — почти чешуей, твёрдным слоём, как подошва ботинка, от вечного хождения босиком. У него не было обуви, как и любой другой тёплой одежды. Только изодранный плащ и свитер с штанами, на которых были дыры. Однако, холод его давно не пугал, ведь он привык к низким температурам, чуть ли не имел внутри себя маленький огонёк, и это позволяло даже зимой блуждать, выискивая источники тепла, дабы окончательно не заледенеть. Хотя ему ещё не доводилось, к счастью. Зелёная энергия грела его, хоть и не проявляясь наружу, оставаясь внутри, как тепло от света. А вот энергия О̀ни была защитой. Ребёнок блуждал по улицам, искал тех, кто мог бы стать потенциальной жертвой сегодняшнего голода, у кого он мог бы украсть что-то съедобное, наблюдая, как люди блюют, дерутся, и их тени дрожат от того, что свет на улицах моргал — никто не чинил фонари, а в некоторых местах вообще горели факела — в тех дебрях, в которые он забрался в бегстве, электричество все ещё было не всем доступным. Его это не смущает — потому что он видит и слышит намного лучше, ему не обязателен свет, чтобы жить. Он может быть и в вечной тени. Мысли его не были цельными. Всё сосредотачивалось на одной цели, желудок жалостно урчал, но даже он это делал тихо, или просто сын Гармадона не мог услышать, погруженный в охоту. Голод его раздражал, и он утешал себя мыслью о том, что скоро ему удастся что-нибудь стащить, и живот перестанет мучительно стонать. Что если он будет «плохой» и будет чаще красть, то отец, когда они встретятся (в этом были сомнения, которые ребёнок мечтал засунуть куда подальше, никогда не вспоминая больше и том, что если отец за ним не пришёл, то он, скорее всего, ненужен), будет его больше уважать. Отец. Это был его герой, его кумир, его самый хороший человек в мире, тот, ради кого он готов, даже будучи ребёнком, слепо умереть, он был его всем. Пример для подражания, хотя получалось не очень хорошо, но светловолосый терпеливо учился быть плохим, хотя никто не учил. Рассказы о ужасном лорде Гармадоне заставляли его сердце трепетать, а мысли — уноситься в невозможное светлое будущее, где он больше никогда не будет один… Мимо пронёсся автомобиль, и мальчишка еле-еле успел, благодаря какому-то седьмому чувству, отскочить в сторону, испуганно втянув в себя воздух. Мир полон опасности. Он поспешил скрыться в переулке, напуганный таким происшествием. Придерживаясь об стену дома, он потихоньку пошёл в другую сторону, всё еще дрожа. Он так боялся… главное чего? Смерти ли? А может, недостяжения своей главной цели? Голод терзал, будто злой волк, желудок, усиливаясь с каждым шагом. Приступ боли в голодном желудке, спазм, прошедшийся по телу. Ребёнок скорчился, сжав зубы вместе, продолжая идти, но скрючившись, не сдерживая шипение от боли. Звук в желудке стал настолько громким, что он был слышен вокруг. Голод был проблемой без решения. Проблемой ради утоления которой приходилось страдать. Он продолжал шагать, медленно перебирая ногами, почти ползком продолжая свой путь, что-то манило его, возможно, он учуял что-то, а вокруг было темно, холодно, воздух был затухлым, будто он прокис. Отвращение не было редкостью в сознании мальчика, но он так часто на него плевал, что оно почти не имело значения. Слишком безразлично было. Около него пробежала гигантская крыса, что, впрочем, его не напугало — он не боялся крыс, мышей и прочего, скорее они его. А то, мало ли чего.… Один миг, и он услышал тихий щелчок, почувствовал запах чего-то, что пахло… почти съедобно, ребёнок, снова скорчившись в приступе голода, выгнул голову, уставившись туда, откуда шёл запах. В силках мышеловки билась та самая крыса. Её придавило, когда она шла, чтобы сожрать кусок сыра, являющийся приманкой для неё. Может быть, она не успела проглотить весь кусок? И там осталось хоть что-то, что мог бы забрать он? Хотя бы немного… Надежда на ужин, хоть и ничтожный, тусклый огоньком зажглась в маленьком сердце, преодолев свои мучения, он пошёл на запах, на звуки пищания и тихого трепета. С трудом передвигая ноги, он подполз, опять и опять корчась от приступов, жажда утолить голод пожирала его изнутри, будто он был способен переварить свой желудок, будто он был способен. Дрожащими руками он потянулся к крысе, что била хвостом, в своей агонии почти не заметив того, что к ней подошёл мальчишка. Животное продолжало пищать, будто это могло что-то изменить. Попытка её освободить. Ребёнок ещё не разучился сочувствовать, он все ещё был состарадтельным к горю других, и он решил, что может помочь. И тогда, может, она просто сама убежит? И он возьмёт сыр… руки вцепились в грязное серое тело, на губах застыл оскал, отчаяние, он не может освободить животное, оно во все стороны дрыгается, и достать кусочек приманки невозможно, потому что его уже нету… а голод продолжал терзать его. Наталкивая на безумный поступок, уничтожая последний разум, последние чувства, оставляя только жажду, только прихоть сожрать что-нибудь, что угодно, просто дать себе пищи, сил для поддержания угасающей от бесконечного недоедания жизни. Издав отчаянный скрежет зубами, он подчинился ведущей его силе. Детские ладони как можно сильнее взялись за дрыгающееся тело, на мгновенье обездвиживая его. И мига, короткой секундой отразившейся в этом жестоком мире, хватило. С яростью изголодавшегося волка он вонзился клыками в серое, грязное тело, и даже не дошёл визг существа до острых ушей. И кровь тёплой струёй брызнула на лицо, но он не обращал на это внимания. Он добрался до плоти, разобравшись с кожей, животное было упитанным, этим мог бы насытиться мелкий хищный зверь, тем более — ребёнок. Он вгрызался, кровь брызгала на его лицо, пачкая одежду, капюшон, волосы, что непослушно лезли в лицо. Голод терзал, заставляя раз за разом отхватить от тела крысы, уже почти не дергающегося в худых руках, кусок плоти. Укусить, заглотить, укусить, заглотить, снова и снова, пока его желудок не перестанет жалобно стонать, пока руки полностью не пропахнут алой жидкостью, пока река, после застывшая бурым пятном на улице, не окропит его целиком, пока зверь внутри не насытится. Взади него стояла тёмная фигура, что исчезла, когда мальчик остановился. Глаза прояснились, зверский голод исчез из них, сменяясь недоумением. Потом страхом. А потом болью. Он ещё долго сидел, опустошённый, но насытившийся перед трупом крысы, взирая на ребра, что торчали, не скрываемые больше плотью. А потом он ушёл. И в этом городе его больше не видели. Мальчик продолжил свои странствия, скитания по деревням, то тут, то там ненадолго останавливаясь, словно переводя дыхание. Бонус: — Но, вообще, крыса на вкус была не такой уж и противной — закончил он свой рассказ, в этот вечер, когда вся команда собралась и рассказывала страшилки. — И я потом два дня не ел, она была… — его глаза свернули, на мгновенье точно также, как тогда, перед его живым ужином, отразив свет ночника, вокруг которого они все сидели. — питательна. И, заметив, как на него все смотрят, Ллойд спросил: — А почему вы все так напуганы?