Поцелуй, да так, чтобы надолго

      Жуткий гвалт и разрывающие воздух выстрелы пушек. Ужасный рёв, словно сама преисподняя открыла свои врата для человечества и с каждым новым днём всё больше поражала кошмарными звуками.       Дети рыдали и молили о пощаде, а кто-то гомерически хохотал. И всё это сливалось в одну какофонию, походило на безумие в чистом виде.       Со свистом пролетали самолёты над головами. Взрывались мины.       И только в квартирке с заставленными подушками окнами, потрескавшейся стеной и упавшими на пол некогда, верно, семейными портретами; на кровати с прохудившимся матрасом, что уже давно покрыт пылью и штукатуркой, они чувствовали себя не как дома, ведь так выразиться они точно не могли, но хотя бы спокойно.       Вдали от этого шума в объятиях друг друга дышалось свободнее. Казалось, словно не царил хаос на Земле прямо там, за окном. Не горели дома, не кричали люди. Только рыжая макушка рядом, от которой всё ещё пахло безмятежностью тёплого лета.       По щекам Серёжи катились горькие, горячие слёзы, он тихо всхлипывал, утыкаясь носом в китель.       Руки, сильные и мозолистые, гладили по голове: волосы по плечи, расхристанные и спутанные.       — Ну чего ты, Серый? — Олег смотрел своими глубокими карими глазами, и в них плескалась бесконечная нежность.       Он выглядел собранным, ровно, как и всегда, но Серёжа видел на дне этого чернильного колодца таимую тревогу.       — Да как мне не… — Серёжа запнулся на полуслове, всхлипнув. — Как не переживать? Ты ранен! Из-за меня ранен!       Олег большим пальцем утирал щёки и улыбался совсем как тогда, когда они ещё не знали рокота войны, когда целое лето смотрели на звёзды в поле и мечтательно разглагольствовали о своём будущем, строя большие планы. Серёжа хотел поступить в университет, а Волков в армию пойти надумывал. И пусть Разумовский был не в восторге от этой идеи, кто мог знать, что теперь они оба окажутся в форме и с ружьями за плечами?       Всё очень круто изменилось…       Они потеряли дом, семью и единственные, кто остался у них, самые близкие и самые родные — они сами. Друг у друга.       И пропади пропадом тот дурацкий альбом! Что он, не нарисовал бы новых картин? Как дурак побежал за отброшенным клочком бумаги, а Олегу пришлось его спасать. Правда рана несерьёзная была, пуля прошла по касательной. Но Серёжу переполняли страх и волнение. Он покусывал обветренные губы и никак не мог угомониться.       Виноват. Очень виноват. И от этого ком к горлу больше подкатывает.       Теперь они ютились в наверняка когда-то красивой и уютной квартире, которая сейчас напоминала лишь о тех ужасах, что творятся снаружи.       Но это было не так важно, пока с Олегом всё было хорошо, и Серёжа пальцами цеплялся за края ткани, боясь отпустить, потерять навсегда.       На небольшой кухне они смогли найти несколько пакетиков чая и зачерствелую пачку печенья — роскошь в нынешних условиях, жаль воды не было, только закоптившийся чайник.       Хозяева, видать, покидали жилище в спешке и чудо, если успели. Ну а нежданные гости воспользовались остатками убранства. Сидели на обитых стульях с высокими резными спинками за круглым столиком с кружевной скатёркой. На нём ещё была ваза, сколотая, правда, но в своё время точно стоила немало.       Серёжа заинтересованно посматривал на неё, а потом прыткий взгляд переключился на Олега. Тут окна не были спрятаны за подушками и уходящее солнце играло с тёмными волосами.       Уставшим взглядом Волков смотрел на него в ответ, но на губах его всё ещё была улыбка, которая принадлежала только Серёже. Его и больше ничья.

***

      Ночи были длинными и холодными. Чем ближе дело к зиме, тем суровее и тяжелее.       Однако, вот, Серёжа лежит в постели так, как раньше и голову уложил на здоровое плечо Олега, зачитывая книгу, что нашёл тут, на полке, вслух.       Читал размеренно и с выражением, как любил читать для Олега всегда. У Серёжи не было большой библиотеки, но было несколько горячо любимых книг, и большая часть из них была подарена именно Волковым.       Стало тихо, что в последнее время редкость. Даже страшно от этой тишины делалось.       И Разумовский затрясся неожиданно даже для самого себя. Послышались редкие всхлипы. Олег округлил глаза.       — Серёжа, ты чего?       А Сергей и слова вымолвить не смог, только в грудь широкую уткнулся.       Ему подумалось: а что, если эта ночь последняя? Он нечасто задумывался об этом. Олег говорил, что всё хорошо, и Серёжа охотно верил, хотя скорее просто самозабвенно отдавался родному голосу.       Огарок почти дотлел, отчего огонёк волнительно колыхался, доживая свои последние секунды.       А ведь и человеческая жизнь — такой же огонёк, что пылает, жаром обдаёт, но и потухает стремительно.       — Олег, пообещай, что с тобой ничего не случится, — строго приказал Сергей. — Пообещай, что мы всегда будем вместе.       Да разве ж он не понимал, что такое обещать очень трудно? Понимал, и не хуже других, но настаивал на своём.       Олег удивлённо выдохнул. Покрывая солёные от дорожек слёз щёки россыпью нежных поцелуев, он сказал, ударив себя в грудь.       — Обещаю! Чем хочешь поклянусь, хоть жизнью!       — Жизнью не надо! — взволновался Разумовский. — Ты мне живым нужен!       Очень нужен. Как воздух и вода. Без Волкова Серёжа своей жизни не представляет.       Они с детства были вместе. Дворовые мальчишки редко принимали Разумовского в игры, смотрели на него с предвзятостью, но не Олег. Он пожаром в жизнь ворвался, когда переехал в соседний дом, и с тех пор каждый день был наполнен им и его рукой, что бережно сжимала Серёжину ладонь и не давала утонуть в омуте собственных мыслей.       Он был нужен Сергею, а Сергей был нужен ему. И их связь уже ничем нельзя было разорвать.       Расцеловывая веки, оголённые плечи, предплечья, Олег дорожкой мокрых поцелуев скользил, спускался к шее и ключицам.       — Серёжа, вот увидишь, всё хорошо будет! И мы с тобой ещё рванём куда-нибудь! Куда хочешь!       Куда хочешь… Да куда угодно! Только бы с ним!       Разумовский закусил нижнюю губу, и Олег не выдержал, поцеловал в эти искусанные и обветренные, взволнованно подёргивающиеся.       — Волч, — теперь уже ласково позвал Разумовский, тоненькими пальчиками вырисовывая на спине Волкова замысловатые узоры, вылавливая маленькие коричневатые пятнышки. — А я слышал однажды, что наши родинки — поцелуи возлюбленных из прошлой жизни.       Волков прыснул, но не с издёвкой и легко потянул на себя.       — Тогда я на тебе больше оставлю, чтобы наверняка, — во взгляде читалось чистейшее обожание.       — И ты веришь в это? — Серёжа хитро, будто лисица, прищурился, сверкая своими большими голубыми глазами.       Такими, как чистое небо в погожий день, как озёрная гладь — спокойная, играющая лучиками солнца. Олег любил эти глаза больше всего на свете и только в них мог видеть свой покой. Свой смысл.       — Если следующую жизнь я могу провести с тобой, то я хочу верить.       И Сергей нетерпеливо втянул воздух в лёгкие.       Олег целовал, целовал и целовал его.       Целый мир замер на короткое мгновение.       Разумовский тоже целовал его, чтобы каждый его поцелуй остался родинкой на теле Волкова, чтобы они всегда могли быть вместе. И даже если придётся расстаться, они обязательно найдут друг друга.