Харассмент

      Соне нравилось, когда вместо её имени звучало что-то уменьшительно-ласкательное. Возможно, это шло из детства, когда карикатурно очаровательная девочка-отличница с двумя огромными бантами на голове, маленькими розовыми очками и детскими любопытными мозгами на каждом уроке тянула руку, а добрые учителя хвалили её за старания и непременно добавляли к этой похвале какое-то прозвище. «Белочка», «совёнок», «птичка», кого только не было. К пятому классу по коридорам уже шла не Соня Скворцова, а целый зоопарк. От этого зоопарка требовали заполнять классный журнал, следить за дисциплиной и, конечно, всегда-всегда быть сообразительной. Когда Соня подросла, её сообразительность стали замечать меньше. Да и её саму, в целом. Мальчики из хулиганов резко стали олимпиадниками по физике и математике, девочки либо совершили такой же невероятный интеллектуальный скачок и были с ними на одной волне, либо цепляли внимание ослеплённых пубертатом одноклассников появившимися формами и милым лицом. А она осталась в их памяти где-то за первой партой третьего класса. Ни туда, ни туда. Слишком высокая. Достаточно, чтобы заработать сколиоз, пытаясь затеряться в толпе, достаточно, чтобы комплексовать и не ходить на высоких каблуках, но недостаточно для того, чтобы по окончании школы заработать анорексию и пойти на подиум или хотя бы считаться конвенционально красивой. Слишком умная. Достаточно, чтобы другие считали оценки в её аттестате результатом зубрёжки и хороших отношений с преподавателями, но недостаточно для того, чтобы понимать точные науки. Достаточно глупая. Достаточно для того, чтобы однажды вспомнить о ней, как о единственной блондинке класса, (пусть и не такой эффектной, как положено), с ремаркой, что раньше она пыталась сломать систему, но сейчас смирилась. Недостаточно для того, чтобы Соня действительно смирилась. Вообще-то, она планировала совершить полный бросок с прогибом всей этой системе. Но медленно и аккуратно, чтобы её никто за это не наругал. Мама говорила ей, что на международные отношение надо поступать в МГИМо. Как минимум, потому что в неофициальных словарях эти понятия считаются тождественными, как максимум… — Соня, ты не потянешь три дополнительных экзамена, это не обсуждается! Но Скворцову манила Вышка, причём, с непередаваемой силой. И ради этого желания стоило убить несколько лет своей жизни и половину нервной системы. Отлично написанные экзамены. Английский почти на сотку, русский почти на сотку, история почти на сотку, обществознание почти на сотку… Синдром отличника не давал ей спокойно произносить «почти», но золотая медаль и значок ГТО вытянули её на середину рейтинга. Потом у мамы случился приступ паники и перед самым отъездом, она объявила, что не отпустит Соню одну в другой город. Ну вот как можно говорить об успешной жизни, когда половина твоего класса, которых в жизни не называли ни «котятами», ни «львятами», скоро захватят столицу, а тебе светит почётная перспектива стать первым лицом группы ВКонтакте, оформление которой не менялось с 2010го, принадлежащей родному провинциальному политехническому? К счастью, всё разрешилось. И вот, она в Вышке. Мама, правда, поехала с ней. Им пришлось снять крохотную квартирку, добираться до центра от которой приходилось ходьбой, бегом, брассом, прыжками… Но и тут нашлись свои плюсы. Она могла спокойно сказать, что первый «прогиб» свершился: кто-то из её бывших одноклассников пожаловался на то, что в общаге МФТИ завелись подушечные клопы. Кто знает, какой живности она избежала…

***

      Соня думала, что пережила самое опасное и сложное, но, на деле, всё получилось иначе. Учёба давалась ей непросто. «Рыбки» и «мышки» отошли, не то что на второй план, на пятый. Да и не называл её никто так. Преподаватели либо не запоминали, либо заваливали поручениями, либо относились предвзято. Огромная работа с утра до вечера, почему-то без ощущения, что она вкладывается в своё будущее, зато с огромными, жирно выведенными в сознании буквами «А ЧТО БУДЕТ ДАЛЬШЕ?». И правда, что? Она даже не знала, куда податься после, просто жила каким-то сумбурным и трудным моментом и думала, что так будет ещё долго. А там, придумает что-нибудь, это не самое важное, самое важное — сессию не завалить. И поискать психолога. На будущее. Когда деньги будут. К четвёртому курсу подкатило осознание, что, вообще-то, ничего не меняется. Она по-прежнему не знает, как, почему и кому может понадобиться студент-международник без опыта работы и без связей. Шутки одногруппников про то, что они встретятся за фритюром в одном и том же маке или пойдут на трассу начали нервировать, возможно, потому что оказались слишком жизненными. В определённый момент она даже подумала начать ходить в клубы. Во-первых, это разгружает. Никаких навязчивых мыслей в голове, ни о насущном, ни о печальном будущем. Во-вторых, в правильных клубах можно найти человека, который сможет обеспечивать. В-третьих… Это же не сочинение «For or against», ей даже оправдываться не нужно. Приелось за школьные годы. Даже с практикой ничего не получалось. Отказ за отказом. Соне хотелось выть. Но однажды появилась лазейка в каком-то таинственном министерстве. Называлось в лучших коррупционных традициях — перспективного планирования. Судя по информации в интернете, хрен пойми, чем вообще занималось, на кабмине предлагало какую-то ересь… В общем, образцовое было место. По правде говоря, она не надеялась, что её возьмут. Однако, собеседования не случилось. Прямо на её глазах скончался человек. И не просто человек! Министр! Эта новость закономерно оказалась куда важнее пришедшей кандидатки на практику. Её приставили к Дударю. Тогда она ещё до конца не знала, что это существо из себя представляет, но Джамиля Феликсовна учтиво отчитала его за все последние любовные похождения прямо перед началом их совместной работы. По этому поводу Соня не переживала. Она была здесь не для того, чтобы сплетничать или повторять успехи пришлых ассистенток, да и как можно было прогнуть систему, повторяя за другими. Дударь был для неё слишком обычным. Бесячим маленьким человеком, вполне молодым, но не выдающимся внешне или умственно. В его больших честных глазах прямо читалось «нихера не умею работать, зато отлично делаю вид». И приписочка, специально для неё: «теперь ты в моём личном рабстве, и эту видимость я буду сохранять за твой счёт». Вот, сколько таких Дударей по Земле ходит? Тысячи? Миллионы? Иное дело Ксения Борисовна. Она разглядела её ещё в момент, когда Гаврютин отбросил многострадальные копыта и попросил бежать куда подальше. Нечаева усмехнулась, направляя взгляд в её сторону, сканируя какими-то необыкновенно хитрыми глазами, врезаясь в память. В тот день Соню почти сразу же выпроводили и попросили прийти позже. Она одновременно и ждала их следующей встречи, и боялась. Чертовски боялась, что произведёт неправильное впечатление, потому что по какой-то неизвестной ментальной иерархии, её мнение для Скворцовой почему-то стало важнее министерского. Создавалось впечатление, что без неё не то что это министерство схлопнется, весь мир. А ведь она даже её имени не знала. — Ой, душераздирающе. МГИМО, да? — Нет, высшая школа… — начала она с нелепой улыбкой, стараясь не дрожать при этом, потому что чувствовала, насколько важно для неё не налажать. — Смешная. Взяла бы. Видно не судьба… У Сони внутри ничего не упало и не перевернулось. Она, честно говоря, вообще не поняла, что произошло. Только смотрела в след уходящей Нечаевой и хотела одного — ещё раз столкнуться. И поговорить. Но это потом. Значит так надо — отмучиться с Дударем и заслужить место под солнцем Нечаевой. Чертовски странной Нечаевой, появившейся в её жизни из ниоткуда и почему-то прикрепившейся в голове, без каких-либо сопутствующих прилагательных. По правде говоря, она и Нечаевой тогда для неё не была, просто необычной женщиной, от которой веяло уверенностью. Никто для неё. Бывают же такие люди, встретив которых, мы ощущаем что-то необъяснимое. Как будто, они выстраивают вокруг себя особую ауру, по которой мы можем понять, что за этого человека нужно крепко схватиться, что этого человека мы будем ждать с какой-то необъяснимой тревогой и надеждой и всенепременно считаться с его мнением. Вот это была она. Приносившая за собой едва различимый волнующий шлейф, к которому, как считала Соня, все остальные просто привыкли. — Говорят лесбиянка, но это неточно. На меня вот, например, не реагирует. — Скорцова оценивающе прошлась по Инге и едва не добавила «да на беременных, наверное, и у этого вашего именитого Дударя не встанет». Но прикусила язык. Местные сплетни были слишком типичными. — А мужчины? — неожиданно вставила она, одновременно ругая себя за это. Какая пошлость, задавать такие вопросы на похоронах. Тем более, зачем ей это знать? — Понятия не имею. — хмыкнула Ингеборга. Слава богу, она не была так критична, как Сонина совесть. Её, кажется, вообще только такие вопросы и развлекали. Открытая книга по изучению обстановки во всём министерстве, пусть и немного приправленная её собственными домыслами. Когда Соня впервые лажает, ей хочется биться головой об стенку. Чёртовы мудрые мысли в час ночи, весь отдел смеялся над речью. Только Тихомиров сдерживал порыв гнева. Вернее, порыв гнева Тихомирова сдерживала Нечаева, отчаянно пытающаяся доказать ему, что один провал новенькой — не повод ставить на ней крест. Соня понимала, что это ничего не значит. Это даже не жалость к ней, просто способ минимализировать натиск эмоций в ситуации, где они будут только мешать. Но когда её глаза сталкиваются с глазами Нечаевой, спрятанными за чёрными очками (очевидно, надетыми, чтобы не изображать вселенскую грусть), благодарственно кивает и стыдливо отводит взгляд. Как будто лично её подставила. Общее настроение меняется после первой планёрки. «Ты ж мой зайчонок. Ты ж мой зайчонок. Ты ж мой зайчонок.» — прокручивается у неё в голове. Отпечатывается эхом. И ей снова кажется, что она любимая любознательная девочка, которая быстро соображает и очень сильно кому-то нужна. В этот момент Скворцова понимает, что влипла. Как минимум, чисто психологически. Инга предупредила, что Нечаева социопат. Рассказала пугающую историю какой-то девочки-аналитика. Соня запомнила. Соня поняла, что с ней это точно не должно произойти. — Я у тебя малышку украду? — слышит она. Сердце начинает биться чаще, то ли от радости, то ли от внезапного приступа паники. Она такого не ожидала. Она ещё не отбыла срок у Дударя, не притерлась, а значит, ей очень легко будет потерять доверие, и тогда… — Всё, моя теперь. — легко произносит Нечаева. Скорцова понимает, что её тревожность — фигня полная. Кончики улыбки традиционно подрагивают, но внутри прорастает уверенность, которая, видимо, передаётся воздушно-капельным в присутствии Ксении Борисовны.

***

      С каждым днём она узнаёт её всё лучше. И с каждым днём цена «зайчонка» растёт. Скворцову греет любой факт, который хоть как-то их роднит: то, что они обе закончили Вышку, то, что они обе снимают стресс курением, то, что они живут на одной планете тоже, в целом, приятно. Но чем бы они не были похожи, Нечаева такая одна. Выкроенная по прототипам лучших роботов, настроенных на решение сложнейших задач, но, при этом, не лишённая человеческих черт. Ей страшно, когда у Ксении Борисовны плохое настроение. Страшно попасться под руку и оказаться не «зайчонком», а тем самым уволенным рыжим аналитиком. Уже не потому что практика сорвётся, а потому что разочаровывать её не хочется. Свою зависимость от похвалы, равно как, и восхищение Нечаевой, Соня признала уже давно. Первое можно было бы проработать с психотерапевтом, но у неё на это не хватает времени и денег, второе, по её собственному мнению, было неизлечимо. И она искренне не понимала, почему то, какая Ксения Борисовна необыкновенная и сколько всего она делает для министерства, замечает только она. Да тут уже должен был культ её образоваться! «Не сотвори себе кумира» — шепчет сознание. «Разочаруешься» «Будет больно» Соня сотворяет и остаётся довольна результатом, ведь перед её глазами постоянно мелькает будоражащий пример того, как можно… Ну наконец-то! Нагнуть весь этот чёртов мир! По правде говоря, когда она в состоянии алкогольного опьянения сосётся на столе с Дударем, ей хочется врезать ему по роже, потому что из-за стекла на неё наверняка смотрят разочарованные глаза Нечаевой. Она не видит, но чувствует. Хочет сорваться и убежать к ней, обнять и пожаловаться, как ей не хватает простого человеческого: любви и заботы, как ей от безысходности приходится вешаться на таких… Даже слова подходящего не подобрать. Несмело поднимает глаза. Ксения Борисовна беспристрастно смотрит в ноутбук, быстро печатая что-то. Инга оживлённо щебечет рядом. Она не осудит. Можно продолжать. Скворцова растворяется, отгоняя все мысли о том, что её авторитет будет подорван. Но чувствует небольшое дуновение ветра, проносящееся вслед уходящей Нечаевой. Соня ненавидит спирт, ненавидит себя, ненавидит Дударя и понимает, что никогда в жизни больше не перепьёт. Потому что на попытку её сознания выбежать вслед за Ксенией Борисовной и сказать, что она бы никогда себя так не повела, особенно на рабочем месте, особенно с кудрявым клиническим идиотом, тело отвечает ленивым отказом. Ему и так хорошо. Только сердцу дерьмово, и то ментальному, настоящее бьётся как надо. Она рада, что Нечаева не вспоминает про этот случай, а Дударя посылает далеко и надолго. Почему-то, только до очередного «зайчонка». Вообще-то, ей хотелось заобнимать Ксению Борисовну. Но она не оценила бы, а рядом, как назло, оказался только Дударь, на котором оказалось неплохо выплёскивать свои эмоции, обращённые к совершенно другому человеку. Его же все используют, чем она хуже? История с островом выбивает её из колеи целиком и полностью. Несколько часов она сидит и лупит в одну точку, вместо того, чтобы работать. Думает, всё ли правильно поняла. Может, не так перевела, с её-то английским C2? Может, это розыгрыш какой-то? А может, ей действительно не стоило делать Нечаеву своим кумиром. По ней же было видно. Что во всём её идеальном образе таится не просто какая-то червоточинка, а целая чёрная дырища, которую она просто отказывалась замечать… Хотя, кого она обманывает. Ничего видно не было. — Я восхищалась вами, думала, что вы сильная и умная, что без вас тут всё рухнет, а вы… А вы просто коррупционер! Соня готова поспорить, что на лице Нечаевой плескается ироничное «и это всё?». На самом деле, она готова разнести весь её кабинет, вообще весь, чтобы каждая дорогая вещь, купленная за деньги с её офшора, стала обычным куском мусора, чтобы она поняла, что её разочарование тоже чего-то стоит. — Зайчонок, — Скворцова вздрагивает от привычного обращения. — Иди-ка сюда, я тебе кое-что покажу. Соня смотрит на неё с недоверием. Ксения Борисовна кристаллически спокойна, как бывает спокойна, когда отдел пьянствует, когда Илюша несёт какую-то херню, а потом пропадает, когда дочка шефа выкладывает посты, в которых посылает всё, что дорого русскому человеку, но почему-то складывается ощущение, что если она подойдет на шаг ближе, окажется пристреленной одним её взглядом. — Иди, не бойся. Не буду я тебя зарядкой от компьютера душить. Нечаева действительно не душит. Она показывает остров святой Ксении с его удивительной флорой и фауной, выращенной естественным путём, золотистым песком, кристально чистым океаном, не загаженным людьми, рассказывает, где он находится, почему она захотела его приобрести и сколько ей осталось до заветного счастья. И, самое главное, почему она забирает государственные деньги, и почему Соня её должна понять. Скворцова слушает и даже слышит, несмотря на то, что у неё звенит в ушах. То есть, она уедет? Уедет и всё? И следа не останется? У неё в горле застывают ругательные слова, теряются где-то мысли о том, чтобы кому-то рассказать, исчезают угрозы. Зато появляются часы, которые отмеряют, сколько ей осталось существовать рядом с будущей владелицей тихоокеанской недвижимости. Она хочет найти в себе силы и выплюнуть что-то ядовитое, но вместо этого почему-то вырывается негромкое: — Ксения Борисовна… Мы вас не отпустим. Она поднимает бровь и тихо выдыхает, так, словно под рукой у неё есть джул. — Да уж проживёшь как-нибудь без меня, Скворцова. А за остальных не переживай, они намного лучше умеют вертеться, чем кажется. — Нечаева откидывается на стул, смотрит куда-то в потолок несколько секунд, словно предполагая, стоит ли ей продолжать и договаривает: — Тихомиров добрый и тупой, его трогать не станут. Бабы и так ничего особенного не делают. Викентьев, если он вернётся, продолжит заниматься своими пчёлками и ездить за границу раз в год. Инга родит и сразу вернётся, думаю, она уже сейчас это понимает. И будете вы дружной командой продолжать творить дичь. Намного хуже будет, если я сойду с ума на рабочем месте, потому что нерациональных идей по улучшению нашей страны у меня много, и не все из них можно озвучивать. Соня быстро кивает, стараясь переварить всё сказанное. Нечаева отвечает ей искренней попыткой улыбнуться, омрачённой её усталым видом. Скворцова впервые думает о том, как она, должно быть, херово живёт. Выедает каждый день по пачке фенибута, выпаривает все соки из джула и сидит до половины первого в кабинете, разгребая проблемы министра. И в ней возникает совершенно неправильное желание обнять её. Во второй раз. Она мотает головой, отгоняя лишние мысли и утешая себя наличием на этом свете Дударя. Ксения Борисовна внимательно разглядывает её попытки переиграть сознание, но ничего не говорит. — Ладно, я пойду. — Надеюсь, не сдавать меня. — хмыкает начальница в след, выискивая на столе электронку. После разговора ей жутко захотелось затянуться. Скворцова оборачивается и тоже старается улыбнуться, но понимает, что выглядит это ещё хуже, чем улыбка Ксении Борисовны. — Ты красный любишь? — неожиданно выдаёт женщина. Соня даже немного пугается вопросу, стараясь разгадать его контекст, но не нащупывая в сознании ничего подходящего, наклоняет голову и долго и непонятливо тянет: — Дааа… — А чего не носишь? Ночью Скворцова думает о том, что они всё-таки совсем не похожи. Что глупости, все эти слова Нечаевой про то, что её родители куда-то притащили, чтобы удачно выдать замуж, что сидит она тут только ради того, чтобы её заметили. Ладно, с последним она всё-таки молчаливо соглашается. Это легче, чем объяснять себе, что она до сих пор прокисает в бесполезном месте только ради заветного «зайчонок». На это всё-таки ушло бы больше одной ночи. Но Соня твёрдо решила, что уволится, как только Ксения Борисовна отплывёт в океан. Вернётся в Вышку, найдёт, по заветам великих женщин с похеренной психикой и идеальным чёрным каре, богатого, но недалёкого мужа, накопит к тридцати на развод и, возможно, тогда, ей уже будет всё равно на то, как, кто и зачем её называет. А утром обнаруживает на столике пару дизайнерских красных туфель, обнимает коробку, как что-то особенно ценное и даёт себе обещание, что будет ходить в них только с ровной спиной.

***

      А потом ей снится сон. О том, как Тихомирова задержали, и она случайно напомнила Нечаевой, собравшейся искать способы его спасения, про остров. Сказано это было вообще-то в благородном контексте, но Ксения Борисовна этого не поняла. Или плевать ей хотелось на благородство, особенно своё. — Подождите, и вы вот так, просто, уйдёте? — Скворцова разводит руками, подавляя попытку схватиться ими же за голову. Это как надо было попасть, только же решила забить на все обеты и остаться работать за трешку в месяц. Видимо, сама судьба давала знаки, что без Нечаевой, ей даже за такие деньги нихера тут не светит. Ксения Борисовна оборачивается, хладнокровно кивает и бросает помощнику в динамик что-то про авиабилеты. Скворцова, поддаваясь какому-то неведомому импульсу подскакивает и бежит за ней. Нечаева, не отрываясь от телефона, облокачивается на стенку лифта и коротко уточняет: — Чего тебе, зайчонок? — Возьмите меня с собой. — Соня сама не знает, как её мысли перетекли в слова. И даже не знает, откуда у неё появились такие мысли. Нечаева тоже находится в замешательстве, отводит взгляд от экрана, расставляя зрительный приоритет в сторону сбредившей подчиненной и посылает ей невербальное, а потом и физическое: — Скворцова, ты сколько часов в день спишь? — Пять. — тихо отвечает она, понимая, что последует за этим. Сейчас Ксения Борисовна скажет, что ей надо пойти домой и отоспаться нормально, чтобы её мозг работать начал. — А я три. В лучшем случае. — удивление на её лице больше не читается, скорее какая-то пугающая безмятежность: — Вот сейчас прилетим… И будем спать. — последнее она произносит с особым удовольствием, попутно смакуя замешательство собеседницы. Скворцова видит себя со стороны, зеркальная дверь лифта открывает прекрасный обзор на её выпученные глаза и губы сложившиеся в немом «Серьёзно?». Конечно, она не догадывается, что Нечаева планирует кинуть её в аэропорту со словами: «Вот, будешь спать по три… Лет через десять. Тогда позвони.» Она покорно идёт следом и садится в такси в лёгком неверии, рассуждая о том, что и когда она скажет маме. — А связь там есть? — наивно уточняет Соня, и женщине хочется расплакаться от её вида, до того он умилительно растерянный и беспомощный, как котёнок, которого только что спасли от утопления, а он не знает, куда идти и мастится в те же человеческие руки, что запихнули его в мешок. Отгоняет скверные ассоциации, оставляя их где-то в мрачном детстве, там же, где хранится проклятая Агния Барто и её ужасные стихи, и понимает, что с этим котёнком у них будущее разнится. — Есть. — кивает Нечаева, засматриваясь на билет, в попытке отвлечься от трогательной картины рядом. — Он же необитаемый… Ксения пресекает собственную попытку обернуться. Достаточно одной ассоциации с котятами. И вообще, ей коты никогда не нравились, у неё на них аллергия… Выдуманная отцом в детстве, чтобы она никого не приносила домой. — Необитаемый, не считая охранника, капитана яхты, персонала… И вышки связи. Но это, вроде, за человека не считается. — отрапортовала она и с каким-то лёгким негодованием добавила: — Ты что, думала, что я сорвусь и полечу в груды песка без намёков на цивилизацию? Скворцова ничего не говорит, но именно так она и думала, потому что от Ксении Борисовны, в её понимании, можно было ожидать чего угодно. Они могли бы уже несколько минут тонуть в океане, но застряли в жуткой пробке. Место у окна в самолёте Нечаева благополучно потеряла. — Я сама за новый билет заплачу. Ну, за свой, который и так новый, точнее. — шепчет Соня в полудрёме. Долгая дорога заставила её приноровиться и положить голову на тонкую оконную раму автомобиля. — Хорошо, зайчонок, выставлю я тебе твой счёт. — слова Нечаевой отражаются на её сонном лице непроизвольной блаженной улыбкой. Она даже предположить не могла, что эта улыбка отобразиться настолько явно, что на неё с большой задумчивостью будет пялиться замминистра. Билет темноволосая всё-таки покупает один, медленно покачивая головой, то ли в такт спокойной музыке из наушников, то ли, в целом, характеризуя ситуацию. Описать поведение Скворцовой цензурными словами не получалось. — Вот, было же всё нормально. — комментирует Нечаева в воздух. Слава богу, она улетает. Слава богу, не ей с этим разбираться. На очередном «Слава богу», выпущенном с ягодным дымом, она чувствует тяжесть и раздражающее шевеление на своём плече. Бога славить ей больше не хотелось, вдруг вальяжно разлёгшаяся спящая Соня умеет слышать мысли. Вообще, она даже находит сложившуюся ситуацию немного печальной. Кто знает, что прячется в этой светлой, во всех смыслах, голове. Осторожно поправляет прядку, разглядывая безмятежное лицо и скромно соглашается с тем, что выглядит это умиротворяюще. Но ей не подходит. И бедной Скворцовой тоже, чего бы она от неё не хотела. По радио передают, что её остров затонул. Вместе со всеми вышками, уютным домиком и даже прекрасным тёплым песком. Голова Сони аккуратно возвращается на законное место. Водитель получает деньги и указания, а опустошённая Нечаева громко хлопает дверью автомобиля. Примерно с таким же оглушительным звуком, схлопнулась в этот момент её жизнь. А для Скворцовой ничего не изменилось. Она проснулась в тормозящем у министерства такси, удивлённо гадая, как так вышло и выстраивая цепочку событий. На вопрос о том, куда делась женщина с чёрными волосами, водитель ответил красноречивым взглядом и готовностью вызвать психиатрическую бригаду. На вопрос о том, как она ему заплатила, если на карте нет переводов, показал стопку наличных. И, наконец, просьба сказать, откуда она ехала сопроводилась выставлением за дверь с недовольным криком: «Думаешь, у меня заказов мало?! Понарожали приколистов.». Последним в списке звонков был мамин. Значит… Ничего этого не было? В министерстве кипела жизнь. И не просто жизнь, а новая. Тихомиров на пару с Нечаевой, украдкой изучающей появившееся на свет существо, держал младенца, завёрнутого во флаг Российской Федерации. Инга неподалёку от них плакала от счастья, дожидаясь приезда скорой и взбудораженно переговариваясь с кем-то по телефону. Скворцова остановилась, наблюдая за этой картиной и полупроснувшимся мозгом воображая, как над головами министра и его заместителя появляются нимбы. Настолько примерными они выглядели. — Ксения Борисовна, а вы разве не должны были… — она осеклась, словно протрезвев, когда строгие смоляные глаза Нечаевой остановились на ней. — Жень, отпусти девочку домой поспать. На неё смотреть больно. Что произошло на самом деле, Скворцова выяснять не стала, в конце-концов сообразив, что нейронные связи решили подкинуть ей приятный сюрприз. Да. Надо больше Дударя. Ксения провожала её нерешительную фигуру мыслями о том, что газлайтинг — замечательнейшая вещь. А о затонувшем острове блондинка узнала позже, от Дины и Даши, которые, в то же время, свято заверили её, что сие печальное известие пришло Нечаевой, когда она сидела на законном месте в министерстве и выполняла вполне законную работу. И после законно коротко всплакнула.

***

      Новая должность Скворцовой не улыбалась от слова совсем. Ей сложно было собрать все чувства воедино, но что-то подсказывало, что это повышение возведёт её к пожизненному Нечаевскому рабству. Пока, она могла контролировать степень важности в её жизни похвалы от этой женщины, потому что мало пересекалась с ней в непосредственном трудовом поле. Но что будет, если она не просто будет нарушать личные границы этого самого делового поля Нечаевой, а бесцеремонно в него войдёт? В голове мешались кошмарные мысли, подпитываемые первыми словами Инги. Это сейчас она «зайчонок», который появится в нужный момент и скажет что-то гениальное. А потом её идеи станут чем-то разумеющимся, на неё будут кричать, так же, как на баб, а потом она перекрасится в рыжий и её уволят… Нет, по такому сценарию она пойти не должна была. Репетиция монолога в кабинете вышла, мягко говоря, неудачной. Слова лезли резко, хаотично, непредсказуемо и порой вообще не так, как ей хотелось бы. Но зеркало молчаливо впитывало. — Вы меня похвалите, я хожу улыбаюсь, как… Как дура. А не похвалите, сижу мучаюсь: это я виновата или у Нечаевой настроение плохое… Я поэтому… — бродит глазами по собственному отражению и беспомощно закатывает глаза. Плохо. Плохо. Добавляет ненужное: — Я поэтому сама хочу. — и продолжает. — Да я хотя бы не буду всё время думать, довольны вы мной, или нет! Зайчонок я сегодня или говно. А для меня это важно! Представьте, важно! Намного важнее, намного больнее, чем для остальных… Потому что… Потому что… — она стопорится и переводит дыхание, понимая, что увильнула совсем не туда: — Да неважно, почему! Вы же тут только потому что прошлый остров затонул, а на новый вы ещё не украли! Провожает последнюю реплику искренней улыбкой и лаконичным: — Что я несу… Собирается начать заново, когда сзади впивается холодное: — А хороший вопрос, Скворцова… Долго репетируешь? Соня почти карикатурно хлопает глазами. — Сама значит хочешь… Ну вперёд. — Ксения Борисовна, я не хочу вас подводить, вы же наверняка рассчитывали на меня… — пытается оправдаться она, ловя себя на мысли, что сейчас задохнётся от паники и очнётся, с облегчением осознавая, что это кошмар. Но ничего такого не произошло. — Рассчитывала? Я? — небрежно бросает она: — Да аналитической службой енот тренированный управлять может. Они, между прочим умные и верные очень. А я думала, ты научиться чему-то хочешь. Стать кем-то. Она уже не слышит, как Нечаева подбирает новых кандидатов. Её слова отзываются ножом в груди, причём невероятно острым, и Скворцова впервые осознаёт всю красоту и полноту метафор про душевную боль. Чёрт, чёрт, черт — Она меня ненавидеть будет теперь… — сообщает Скворцова бабам, собравшимся возле кабинета. На её смарт-часах в графе «пульс» какое-то невероятное число. А кошмар всё ещё не заканчивается. Провожает практикантку, потом подбирает её в туалете после курения джула. Она не понимает, как Нечаева выносит этот отвратный вкус, эту консистенцию дерьмовую… Обычные сигареты ей ближе. Но она продолжает впитывать, потому что чувствует, как эта незначительная вещь роднит её с заместителем министра, выслушивая бесячий лепет Инги. А потом маленькая съёжившаяся девочка из Вышки в туалете. И какая-то странная задняя мысль, сродни материнскому инстинкту, который Инга в последний их разговор назвала брехнёй и всемирным заговором, что она похожа на неё. Что её надо подобрать. Соня Скворцова на Соню Скворцову похожа больше не была. Потому что новая Соня Скворцова уже сидела перед ней. Она анализирует слова, сказанные Нечаевой во время первого их разговора об острове и с удивлением обнаруживает, что это было. Всё это время. От гениальности, простоты и счастья того, что она осознала, её прорывает. Ей совсем необязательно находится рядом с Нечаевой и угождать ей, ей просто необходимо стать самой Нечаевой, потому что это логично и закономерно. Она хочет быть ей. И она должна быть ей. Вот и всё. В начале ей казалось, что жизнь с осознанием этой маленькой истины стала проще. И даже в Дударе потерялась острая надуманная необходимость, потому что у Ксении Борисовны таких Дударей не было. И мысли о том, не накосячила ли она, и не заметит ли это Нечаева, стали появляться реже. И воздух в собственном кабинете стал чище и мягче, потому что она купила такой же диффузор как у неё и такие же духи. Стала носить такие же костюмы. Начала называть «зайчиком» свою секретаршу, следуя законам преемственности. Но уже через неделю её от этого стало подташнивать. Не то, чтобы строить из себя другого человека надоело, просто это всё выглядело каким-то слишком фальшивым и недоработанным, будто она надела костюм, который ей был совершенно не в пору. Или ей и вовсе не хотелось его надевать. Ещё через неделю у неё на душе скреблись уже не кошки, а жирные амурские тигры с мерзкого календарика от министерства экологии на стене. Синицына начала казаться слишком медленной и беспечной. Вот она точно такой не была. Она точно заслужила это место и почётное прозвище «зайчика» больше. И папкой по голове за то, что снова начала думать о том, о чём не следовало. Возможно, она просто не смогла стать Нечаевой, поэтому не распробовала. Но ей не понравилось. А мысли о Ксении Борисовне почему-то никуда не делись, заставляя рефлексировать в два ночи о том, как объяснить себе: «Что, чёрт возьми, Соня, с тобой происходит?»

***

— Убери от меня эту сатанинскую штуку. — Ну Ксения Борисовна, мне это очень надо. Для поступления. Тихомирова-младшая держала камеру в опасной близости и смотрела на неё почти такими же глазами, как кот из Шрека, а Нечаева думала только о том, что котов у неё в жизни стало как-то подозрительно много. Но Скворцова, говоря откровенно, вызывала больше нежных чувств. До недавнего момента. Нет, на душе у неё ничего не скребло. Почти. Кроме мыслей о том, как сдвинуть отца очаровательной девушки напротив с поста. И небольших зачатков совести, которая, по скромному мнению Нечаевой, уже давно должна была атрофироваться, как рудимент, упрямо твердящей, что она сама нифига не енот. Так зачем зайчонка обидела? Еноты. Нет, лишнее. Только про их моральные качества ей сейчас думать и не хватало. Про зайчат тоже не стоило. На анализ ситуации со Скворцовой времени и сил не хватало. Но подглядывая иногда за тем, что директор внешних коммуникаций делает, совершенно ненароком, она забавлялась её неожиданно проявившемуся вкусу на вещи, подозрительно похожие на её собственные. И манере общения, которая ей совершенно не подходила. — Я этого шугаюсь, как огня. — настояла она, наблюдая за улетучивающимся паром. «Хотя, по мнению Викентьева, я ведьма и ничего страшнее для меня нет.» — Поснимай кого-то другого. У нас людей много. Кира закатила глаза, утыкаясь носом в сложенные ладони и сквозь них смазано уточнила: — Кого? Тут хоть кто-то, кроме вас чем-то занимается? — Ну, Скворцову хотя бы. Чем тебе не персонаж? Деятельная девочка. Тихомирова задумчиво постучала по столешнице средним пальцем. Нечаева не стала комментировать, насколько это её раздражало. Напоминало звук маятника Ньютона, павшего жертвой её истерики в последний день правления Гаврютина. Наконец, дочь светлейшего кивнула и поблагодарила за наводку. — Только давай договоримся. Мой чисто профессиональный интерес хочет посмотреть на то, что выйдет. Скинешь? — ненавязчиво спросила замминистра, не до конца понимая, зачем ей это сдалось. Но импульсы лишними не бывают. — Давайте лучше по отрывку в день обсуждать. Чем раньше косяки исправлю, тем лучше. — согласилась Кира. Ксюша решила, что очередная короткометражка от Дискавери ей не повредит. Лучше размышлять о том, почему еноты вышли такие прелестные и сообразительные, чем о том, почему её вдруг стала интересовать жизнь Скворцовой.

***

— Готова? Начинаем! Заставка Sonya`s Choice, по мнению Нечаевой, такая же графичная и аккуратная, как она сама. Ксения улыбается подгоревшей еде и фразе про шашлыки, откровенно усмехается речам про феминитивы и сопровождением баб за стеклом. И тому, какая Соня нервная. И так каждый день. Кира приходит и уходит от неё с какими-то незначительными советами, вроде: — Снимай больше бытовухи, сейчас все тренды строятся на человечности и неидеализированности. — Вам бы в медиа идти, Ксения Борисовна… — Да не дай бог, там Дударя хватает. — неприязненно кривиться Нечаева: — Кстати, а что там у Скворцовой с ним? — Я сначала думала, что она его до сих пор любит. Но это больше на биполярное расстройство похоже, чем на любовь. Замминистра улыбается в очередной раз наблюдая за траекторией полёта облачка сладкого дыма. Надо поменять картридж, старый приелся. — Ну ты узнай поподробнее. Это же интересно. Зритель будет следить неотрывно. Тихомирова заинтересованно приподнимает бровь. Слава закону о харассменте, очень скоро у неё появилась возможность последовать очередному полезному совету. — Был бы здесь Дударь, было бы проще… — почти мечтательно произносит Нечаева, представляя перспективы его повторного увольнения и смакуя эфемерное ощущение, что ненавистный Упырь от этого тоже растворился бы: — Прости, Соня, не хотела давить на больное. Скворцова только разводит руками с выражением полнейшем досады.

      Сначала всё было цивилизованно.

— У нас никакого харассмента нет… Ну Нечаева раньше засматривалась на практиканток, но это не считается… — А правда, кстати? — вставляет Кира, уменьшая звук и кивая в сторону экрана, на котором что-то декламировала Инга. — Будешь знать много, быстро состаришься. — У нас какое-то неправильное куи про куо. Ксюша напрягает лоб в попытке понять, что от неё хотят. — Ну qui pro quo, услуга за услугу — оправдывается дочка шефа, уже готовая махнуть рукой на все свои расспросы Нечаева делает вид, что ей на это всё равно, но тихонько бросает: — Чего в моей жизни только не было. — Ты понимаешь, мне же этот Дударь вообще не сдался. — Но ты же любишь его до сих пор? — Да какой люблю… Мне никакие Дудари вообще не нужны. Я косякнула… Разок… И она теперь думает, что я что-то к нему чувствую, она издевается! — А кто, она? — Неважно. Важно, что она думает! Несправедливо, зачем она думает! Так! Обо мне! — на этом моменте Соня начинает плакать, запивая слёзы непонятной алкогольной субстанцией: — Она наверное сидит и осуждает меня. И мой хуёвый вкус. Нечаева нажала на паузу, распластываясь в кресле и смотря на Киру с самым интересным выражением лица, которое ей только приходилось видеть. — И о ком она? — А вы догадайтесь. — приподняла уголок губ Тихомирова: — Уже догадались, да? Поэтому и спросили. — Что там дальше? — Она вам в любви признаётся. По коже Нечаевой прошёлся неясный холодок. Она такое чувствовала нечасто. Тихомирова потыкала на экран, отматывая вперёд и разглядывая кадры. — Примерно тут. — А знаешь, кого я люблю? Я люблю Ксению Борисовну! Я так долго до этого додуматься не могла! А я просто люблю! Люблю! Люблю! — глаза Скворцовой светятся непередаваемым счастьем, а на лице вместо гнева возникает та же улыбка, что была послана Нечаевой во время последней островной истории, мягкая и тёплая, как у нажравшегося сметаны кота. Или мартовского. Тут ещё пойми, что ближе. — Прям любишь? Почему ты так думаешь? — Ну Ксения Борисовна просто… Она меня зайчонком называет… — растягивает и передёргивает головой, понимая, что сказала не то. Ксения стоя аплодирует тому, что какие-то извилины в её голове после количества выпитого всё же работали: — И вообще… Потому что она охуенная, Кира, она такая… Ну ты не поймёшь… Запись прервалась на фрагменте, где расквасившаяся Скворцова на последних словах бьётся головой об стол и вырубается. — Она смешно матерится. Ты заметила? Кира закрывает ноутбук и отключает камеру, метая в неё ощутимые сгустки осуждения. — Нет, ну правда. Было бы это всё сериалом, я бы уголовную ответственность ввела за запикивание. — и рассмеялась. Неуместно. Потому что накопилось всякое… Наверное. — Ксения Борисовна, вы чудовище. — Вот! Вооот! Совершенно верно! — подтвердила она, чувствуя, что опьянение Скворцовой начинает передаваться ей через экран: — А Скворцова умудрилась… Я даже не знаю, как это назвать. — А вы что, ни разу не повторяли её ошибок? — небрежно бросает дочка шефа, не ожидая вразумительного ответа. Нечаева откидывается и стул и делает вид, что задумалась. Но, в конечном итоге, кивает: — Было. Говорю же, чего только не было. — Угу. — быстро реагирует Кира, понимая, что ничего больше она не выудит: — Я пойду. Только ей не говорите. А то… — Твои угрозы так очаровательно звучат, Тихомирова, ты бы знала. — А то я не смогу доснять и поступить. — заканчивает она: — Вам, Ксения Борисовна, уже никакие угрозы не помогут. Этой ночью Скворцова спит беспробудным алкогольным сном. Ей снятся еноты, коты и, может быть, Нечаева, которая, словно по велению диктофона повторяет с какой-то особенной любовью «зайчонок». А может быть вообще что-то другое. Нечаева же не спит. Нечаева работает, по привычке. Но её непривычно посещают мысли о ком-то другом. — Пиздец. — констатирует она в пустоту и понимает, что вот это уже стоило бы запикать. Так вкусно ругаться, как у Сони у неё не получается. Скорее обречённо. Фенибут, почти закончившийся, сиротливо лежит на краешке стола. Если бы он мог, уже спросил бы, как только она умудрилась не вырубиться. Но тогда Ксюша отъехала бы в ближайшее психиатрическое отделение. «Зато отдохнула бы» На новый остров копить ещё долго. Она задумывается о том, как давно впускала кого-то в свою жизнь. Так, чтобы прочно и надолго. И отмечает, что катастрофически давно, потому что это тяжело. Она не такая беспечная, как Тихомиров: понимает людей и видит, что им нужно. Но иногда думает, что зря и чертовски ему завидует. Так, как любит людей Женька, по её мнению, не любит никто больше. А хочется, чтобы таких глупеньких и хорошеньких Тихомировых было побольше. Только посообразительнее. И более подходящих под её вкусы. Она вспоминает Соню. Но понимает, что Соне до чувств уровня Тихомирова ещё жить и жить. Пролистывает в голове мысленно досье Скворцовой. На каких-то кадрах щемит сердце, но не от великой любви, а от желания сказать в этот момент что-то другое. Не стоило её везти в аэропорт, например. И «зайчонком» называть. Возможно, тогда для обеих всё было бы легче. Последняя мысль простреливает голову. Нет, стоило всё-таки. Она стала ей чем-то дорога. Только, чем, и что с этим делать — неясно. Фенибут готовится петь баллады о том, что ей пора спать. Но этой ночью Ксюшу ни коты, ни еноты не навещают. Она продолжает работать, а потом кое-как добирается до дома и привычно вырубается, ровно на два часа, без сновидений и пугающих вопросов. — Почему об этом знали все, кроме меня?! В следующий раз Нечаева вспоминает о Скорцовой, когда она врывается кабинет с неистовым желанием растерзать кого-то. И что-то подсказывает Ксюше, что этот кто-то — она сама. — Я тебе вообще-то все выходные звонила, но ты не брала. «Слава богу…» Как-то стало много в её жизни стало «слава богу» после появления в ней Скворцовой. В любом случае, она рада, что телефон этой светлой головы оказался в какой-то заднице. Наговорила бы всяких глупостей, с её-то воскресным набором алкогольного мохито и дешёвого коньяка в желудке. А ей потом с этим пришлось бы разбираться. Соня перестаёт испепелять её взглядом и выходит так же резко и безапелляционно, как появляется. — Что это с ней? — наивно спрашивает Тихомиров. Джамиля жмёт плечами. Ксюша делает затяжку. Синицына, подкатывающая к Дударю — удивительное зрелище. Более удивительным Нечаевой кажется только лицо Скворцовой, искажённое в какой-то подобии ревности. — Подглядываете, Ксения Борисовна? — Женя подходит неожиданно. — Случайно вышло. Стекло прозрачное. Она не видит Тихомирова, но готова поспорить, что он что-то знает, но мнётся, потому что не уверен, корректно ли будет ей об этом рассказать. — Кира тебе запись показала? — вырывается у неё. Мозг впервые соображает туже языка. — А она говорила, что ты спрашиваешь только когда уже знаешь ответ. Чёрт. — И что думаешь? — Не ожидал от неё. Но девчонка хорошая. Я бы присмотрелся, на твоём месте. — голос министра саднит какой-то грустью в перемешку с усталостью. «Иди ты нахрен со своими воспоминаниями двадцатилетней давности» — клянёт Нечаева. Но произносит другое. — Что, разлад с космической пиарщицей? Тихомиров молчит. Так вот оно что. — Ну иди сюда, обниму. — говорит почти что искренне, мужественно выдерживая порыв гослица выплакаться. Ей тоже хочется, но уже много лет не можется. Прослеживает путь Скворцовой от кабинета до столика Дударя, прикусывает губу — немного, не до неприличия, а от искреннего любопытства, когда та начинает сгонять бедную практикантку. Соня-Соня. — Слушай, а ты ничего с этим делать не планируешь? — уточняет Женя, отстраняясь и наблюдая за интереснейшей картиной. — Ты о чём именно? — Не дури, Ксюш. У нас харассмент срывается. Он высказал это таким таинственно-взволнованным голосом, что Нечаева не смогла сдержать порыв и прошептала, интригующе и серьёзно: — Мистер Холмс, у меня есть та же добродетель, что и у Вашей хозяйки: я не сую нос в чужие дела. — Смешно тебе. — деланно насупился он: — Вот сольют нас… — Ты бы за своё министерство так, как за мою личную жизнь переживал. — вздыхает она. — Ну не чужие же люди. — министр лыбится, никак иначе, традиционно, добродушно. Желание закатить глаза отменяется.

***

— Скворцова, зайди ко мне на минутку. — командует она, выходя из министерского кабинета. Соня находится в шаге от того, чтобы затащить Дударя к себе, но покорно кивает и всю накопившуюся энергию тратит на дорогу ровным и уверенным шагом до пристанища Ксении Борисовны. Догадок, почему её требуют, в наличии нет. Да и нужны они? У блондинки сценарий общения с замминистром уже месяц стоит на одном унылом месте. Отсканировать что-то — словно она секретарша, подсказать синоним какого-то слова для документации, написать за неё речь… — Скажи, ты уволиться не хочешь? У Сони внутри переворачивается всё: и подгоревший завтрак, и таблетка от похмелья и, возможно, что-то из нормальной еды, съеденной за выходные, если она каким-то образом оказалась в её рационе. — Нет, Ксения Борисовна… Не хочу. — утверждает с абсолютным ужасом, сдавливающими горло. Нечаева слишком спокойна для того, чтобы грозиться такими вещами безосновательно. Или она возненавидела её настолько, что уже не может вытерпеть одного только её вида рядом? — А я тебе рекомендую сделать это сейчас, по собственному, пока нас всех нахрен не слили и не разогнали из-за того, что твоя собственническая задница не хочет делить ни с кем Дударя. Скворцова глазеет так же, как в тот момент, когда она оказалась пойманной на оппозиционных речах в последний их нормальный разговор. — Я не ревную Дударя. Меня раздражает, что вместо того, чтобы заниматься работой он… — Занимается работой, за которую его потом благополучно уволят и приносит этим намного больше пользы, чем за все свои годы до этого. — темноволосая наклоняется к краю стола и изучающе продолжает: — Но ты бедного мальчика своим праведным гневом отпугнула, он теперь к ней за метр не подойдёт. Что делать будем? — Давайте я пойду и скажу ему, что погорячилась? — робко предлагает Соня. Нечаева уверена: она сама знает, какая это глупость. Но видимо туго соображает из-за стресса. — Не спеши. Ты же умная у нас, зайчонок. Можешь лучше. — отвечает Ксения Борисовна и у Скворцовой перехватывает дыхание повторно. Чёртов зайчонок, тупое «можешь лучше», ещё более тупое «умная». В одном предложении смертельно — то ли её хвалят, то ли готовятся к охотническому прыжку с ручкой для подписи заявления. Замминистра видит, что её трясёт, не физически, эмоционально, и сама не понимает, когда успела стать таким эмпатом. Она признаёт, что ей хочется прекратить, не раскалывать её до конца, что ей по какой-то иррациональной причине жаль её, что всё происходящее — чистый воды садизм. Маленькая Ксюша в голове говорит, что она не закроет свои травмы с аллергией и котами, оставленными на улице, если доведёт её сейчас, а потом будет гладить и любить. — Иди и переспи с ним. Соня напрягается. Нечаева уже чувствует, как в уголках глаз бывшей практикантки собираются слёзы и всё невыговоренное вертится на языке. — Вы же надо мной издеваетесь. — карикатурная картина складывается. Ни слёз, ни отчаянных признаний, девушка смотрит на неё, даже немного безумно, то ли агрессивно, то ли слишком счастливо. А глаза блестят не от слёз, а от скромного негодования. Рука Нечаевой тянется за джулом, но блондинка нахально останавливает её. Хватает и тянет, предлагая встать. У первой только и успевает промелькнуть шальное: «Кому из нас ещё фенибут нужен?» Скворцова высокая. Она раньше этого не замечала особо, но сейчас давит почти сложившееся «тебе бы в модели, а не здесь гнить», это всё-таки комплимент, а у них атмосфера складывается не очень тёплая. Отводит взгляд, чтобы не лицезреть назревающую истерику — а она практически уверена, что нервная система Скворцовой к ней готовится, по себе знает. Скользит вниз, по юбке-карандашу из кашемира, приятного, наверное, и останавливается на ногах. — Знакомые туфли. По плану, взрыв должен был случиться после этого. Но ожидания вновь не оправдываются. Скворцова на грани, однако говорит размеренно и спокойно. — Мне понравилось. Спасибо. И так стоят в абсолютной тишине, несколько секунд, одна — любуясь подарком и излюбленно присаживаясь на край стола, другая изучая бесстрастное лицо замминистра и заводясь, но не давая гневной тираде проскользнуть наружу. Не зная, что эта самая замминистра уже второй раз засекает внутренний секундомер и готовится к собственной защите. — Тебе идёт. Девушка отстранённо кивает. — Зачем вы так поступаете? Я же вас совершенно не трогаю. Это насколько же вы меня ненавидите? — А ты зачем говоришь, что тебе плевать на Дударя, а потом готовишься на него наброситься в присутствии всего отдела? — Справедливо. — ухмыляется Скворцова, воровато опуская взгляд. — Но, вы знаете, я его действительно не люблю. — А мне эта информация зачем? — Чтобы не были обо мне совсем плохого мнения. Я возьму? — Нечаева удивляется её внезапному импульсу, но даёт электронку. Скворцова делает вдох и опустошённо констатирует: — Я всё думала, как вы эту гадость постоянно курите. А у вас картридж какой-то необычный. Вкусный даже. — Не налегай, от этого дырки в лёгких бывают. — приподнимает брови на удивлённое лицо собеседницы и лаконично заканчивает: — Что? Мне знакомый недавно сказал. — А себя вам не жалко? — наивно интересуется она. — Жалко, конечно. Но у меня нет других способов сохранять адекватность. Вот ты с Дударем своим кувыркалась, а мне документы трахать? — Он мне не для этого нужен был. — выдыхает она. Нечаева заинтересованно склоняет голову, наблюдая за тем, как Скворцова стоит и собирается с чем-то: то ли с силами, то ли с мыслями. Видимо, душевных речей про документы хватило для того, чтобы она наконец сдалась. — Я на него проецировала желания, применяемые по отношению к другому человеку. — Фу. — тихонько обрисовывает замминистра. — Фу. — подтверждает Соня. — Вот почему из всех людей именно Дударь? Чем мы похожи? — Ничем. Он просто под рукой оказался. И его не жалко. — на автомате кидает Скорцова. Спустя несколько мгновений её лицо заливается белым от понимания услышанного, Нечаева любезно пододвигает парилку. — Дыши, дыши. У меня нет огромного желания тебя откачивать. — Откуда вы… — мямлит она, стараясь прикинуть, что её может ожидать. — А это так важно? Директор по коммуникациям садится рядом и пялит в стеклянную стену так, словно на ней написано решение ситуации. — Можно я жалюзи задёрну? — нежданно спрашивает она. Нечаева пожимает плечами, наблюдая за тем, как она теребит бегунок в попытке как можно быстрее закрыться от постороннего мира и терпит неудачи. — Они автоматические, Скворцова. — не нажимает на кнопку, ждёт, когда блондинка вернётся на место и перестанет думать о чём-то, кроме её интересного положения. — А почему вы продолжаете, если знаете? — А ты сама подумай, зайчонок. — Угу. Соня не знает, что ей делать. В груди, в животе… Да и по всему телу плещется что-то тёплое и страшное, что она не может обуздать и сложить в какое-то адекватное предложение. Смотрит на Нечаеву, спокойную, уверенную, как всегда, и теперь смотрящую на неё в ответ. Даже не смотрящую, а выглядывающую что-то у неё внутри. У замминистра глаза такие тёмные, что зрачков не видно. А вот у неё они, наверное, уже заметно вылезли за пределы радужки. На часы она не смотрит, и так знает, что приложение по отслеживанию кардиопоказателей посоветует обратиться к врачу. Облизывает пересохшие губы, опасаясь, как бы этот жест не был воспринят неправильно и деликатно, нервным и немного хрипловатым голосом уточняет: — А дальше что? — Харрасмент, Скворцова. Соня глядит на неё с неверием. Ксения Борисовна смеётся, не открыто, сквозь сомкнутые губы, но искренне. — Надо же нам что-то с Дударем решать. Вот им и займёмся. — Да мне Дударя как-то хватило. — испытывая адреналиновое облегчение и небольшое душевное разочарование, отвечает Скворцова. — Мне тоже. — привычно строго шепчет Нечаева, наклоняясь к ней. У одной случается эндорфиновый сбой, у второй пропадает желание выпить ещё одну таблетку психотропного. По крайней мере, на время. Губы у Скворцовой успели пропитаться ягодным дымом, и замминистра понятия не имеет, что ей в нём понравилось. Но с остатками её гранатового блеска, звучит интересно. Целоваться она не умеет совершенно, несмотря на хвалёный опыт с Дударем, но в этом Ксения готова винить только последнего. — Тебе неприятно? — внезапно оторвавшись, интересуется она, когда понимает, что отсутствие отдачи может быть связано не только с неправильным опытом. Соня смотрит на неё шокированно, с открытым ртом и уверенно мотает головой. Неловким жестом снимает очки и пододвигается ближе, не понимая, как можно попросить продолжить, при этом, ничего не говоря. Потому что все слова застыли где-то на уровне грудной клетки. Физический контакт мозг Нечаевой воспринимает вполне спокойно. Это не ментальная близость, к этому особо не привяжешься. Но голову всё равно мутит непонятными мыслями о том, что если она продолжит — влипнет сильно и надолго. Когда от оттеняющего приевшийся вкус блеска не остаётся и следа, Скворцова отмирает и начинает предпринимать попытки отвечать, медленно и осторожно, будто боясь, что Нечаева испугается и улетучится. Чувствует прикосновения на шее, как отодвигается край блузки и что-то тёплое касается плеч. А когда совсем расслабляется и смелеет, толкает темноволосую со стола, ожидая её реакции. — Скворцова, ты охренела? — та задаёт вопрос, давно вертевшийся на языке. Девушка качает головой и, практически задыхаясь от накативших эмоций, ухмыляется. — Ксения Борисовна, у меня к вам две просьбы. Нечаева смещает ноутбук и облокачивается двумя руками о стеклянную поверхность, неопределённо выгибая бровь. — Первая — не зовите меня Скворцовой. Мне из-за этого кажется, что вы до сих пор на меня обижены. А вторая… Закройте всё-таки жалюзи. Пожалуйста. Практикантка успевает заснять краешек этой сцены, продолжая стоять даже после того, как обзор оказался закрыт. — Синицына, чего застыла? — спрашивает кто-то из баб. Через минуту рядом с ней собираются все присутствующие в помещении, за исключением Тихомирова, которого, как обычно, предупреждать никто не собирался. — Вот как Дударь на людей влияет… — нервно оповещает Джамиля Феликсовна, косясь на предполагаемого виновника. У Дударя подходящего ответа не находится, он прокручивает в голове историю с журналисткой и почему-то до ужаса хочет эти два случая связать. Даша с Диной агрессивно спорят, что и в какой последовательности они снимают, останавливаясь на том, что обе, пока что, остались без пиджаков, а Соня, с неприлично задранной юбкой, рискует лишиться ещё и блузки, а потом переключаются на обсуждения, можно это считать харассментом, или нет. Инга, практически приклеившаяся к стеклу, повторяет себе, как мантру: — А я знала, что она по девочкам. А я знала. А я знала. — Нечаева? — уточняет Синицына. — Нечаева — это очевидно. — вздыхает секретарша, немного отлынивая и поворачиваясь к практикантке с победным видом: — Вот Скворцова долго скрывалась. А я ещё в первый её день предположила, она улыбнулась мне так таинственно. Теперь понятно, почему.

***

      На самом деле, в тот раз никакие юбки у них не задирались. И блузки почти не спадали. Обе понимали, что Скворцовой для первого культурного шока будет достаточно поцелуев в губы, не то, что чуть ниже. В конечном итоге, стойкая помада Нечаевой стерлась в районе её лопаток, а туман в разуме Сони — на попытке ответить ей тем же. Она неловко смотрит в сторону выхода, за которым виднеется десяток любопытных силуэтов, на что получает совет: — Воспринимай это как эксперимент по социальному раскрепощению. И никому ни на что не отвечай. Директор внешних коммуникаций практически вылетает из её кабинета в свой, стараясь не оборачиваться. Где-то сзади, вышедшая следом Нечаева интересуется, почему их совместной работе вдруг придали такое значение. Выползает Соня в этот день только когда её зовёт Тихомиров. Бабы провожают её шепотками, Инга чуть ли не крестит. — Как Нечаева сегодня, не кусается? — интересуется он ненароком. Скворцова не понимает, зачем ему эта информация и уже хочет заявить, что спрашивать о таком неприлично, когда мужчина уточняет: — А то зайти к ней хотел сегодня, но попадаться под горячую руку не хочется. Министр угадывает ход мыслей по вытянувшемуся и раскрасневшемуся лицу девушки и понимает, что не вытерпит, вызовет Нечаеву следующей и в подробностях распросит её обо всех методах борьбы с харассментом. А бедную, стыдливо сжавшуюся девочку, отпускает с лёгкой чистой душой. Вторая вылазка у неё случается в конце рабочего дня. Такая же стремительная, как и прошлая, но, по её мнению, ещё более нелепая. Она сама не знает, зачем ей стоило идти и оповещать Нечаеву о том, что она уходит, поэтому мнётся несколько минут у входа под пристальными взглядами окружающих. И заходит, в конечном итоге, из-за того, что хочет отгородиться от них чем-то. — Ксения Борисовна, я домой. Замминистра смотрит на неё так, будто она произнесла что-то очевидное и непонимающе хмурится, а потом наводяще уточняет: — Хорошо. Ты на метро? — и получив кивок, докручивает: — Тебя подвезти? Соня тушуется от того, что её поняли неправильно. Но сама не понимает, как оказывается в машине Нечаевой. — Мне ещё к маме заскочить надо… — виновато шепчет она. Заместителю министра хочется смастеритья, но она терпит и понимает, потому что это в её собственной жопе взыграло желание проводить симпатичную девочку до дома. Мама видит, из какой машины выходит Скворцова и встречает её долгими распростертыми объятиями. Сыплет фразами «наконец-то за голову взялась» и «когда свадьба? а внуки?», уточняет, что цвет лица хорошел и даже пахнет от неё теперь более радостно и дорого (что это запах чужой электронки Соня уточнять не стала), и вообще, бежать ей надо далеко и надолго из чёртового министерства в руки надёжного жениха на Ауди. Жених на Ауди, по правде говоря, не жених нифига. Ни по половому признаку, ни по стадии развития их странных взаимоотношений. И бизнеса своего у него нет. А ещё он несколько… сильно, старше двадцати восьми и работает в том же министерстве. Но маму Скворцова разочаровывать не спешит. В салон она запрыгивает с контейнером, полным песочного печенья. Нечаева смотрит оценивающе и инструктирует, как есть, чтобы не загадить салон крошками. Скорее по привычке или из какой-то тайной вредности, потому что машину за неё, уже лет десят, два раза в неделю, даже отвозят на мойку другие люди. Скворцову ведёт всю дорогу. То от коротких взглядов замминистра, совершенно обычных, не двусмысленных, то от того, как она легко, но в то же время, сосредоточенно направляет автомобиль, то от атмосферы, в целом: полумрака и редких тёплых дорожных огней, аккуратно скользящих по строгому профилю, от темноты и бызысходности, исходящих от хрущёвок за окном и кожаного салона, пропитанного ароматом Bois Enchante. — Зайдёте? — спрашивает она почти хрипло. Нечаева поворачивается и щуриться, так, что у Сони жизненно важный орган ёкает повторно. Она старается вывернуть это для себя, как очевидное продолжение, но почему-то чувствует, что это не так. Что это новый Рубикон, и хрен она ещё наберётся смелости досидеть и перейти его, а не выбежать сейчас. Замминистра думает о том, что если они сейчас переспят, всё может стать проще. Вспоминает прошлый опыт. Милые молодые девочки, от которых так же веяло обожанием и покорностью, перестающие интересовать не то, что на второй-третий, на первый раз. Это будет чертовски полезно в контексте Скворцовой, крепко засевшей в голове — выпустить пар и, возможно, её саму — куда подальше из мыслей. Но подсознательно понимает, что если после этого ничего не поменяется, она влипнет ещё сильнее. Лифт они делят со стереотипной бабушкой лет шестидесяти. Узнавая блондинку, она здоровается и заинтересованно рассматривает её спутницу. — Сонечка, ты с мамой? — наконец прорывает её. — Вы очень молодо выглядите. Никогда не не подумала. Нечаева готова биться головой об стенку лифта от того, насколько это примитивная и противная ситуация. — Нет, Ксения Борисовна моя начальница. — скомкано отвечает блондинка, косясь в сторону заместителя министра. Внешне она раздражения совершенно не выдаёт, печатает в телефоне сообщение кому-то, приподнимает голову и произносит сухое деловое «Здравствуйте». — Смотрите только не зарабатывайтесь допоздна. — Ага. — бросает женщина вслед выходящей старушке. — А то в моём возрасте уже вредно, понимаю. Скворцова нарадоваться не может решению постелить атласное бельё. Оно обжигает холодом, но почти таким же мягким и сухим, как руки Нечаевой. И контраст складывается сумасшедший. Соня врывается руками в тёмные волосы, проводит по всей длине, ненадолго хватаясь за кончики. Замминистра не возражает открыто, но осторожно выворачивается и проделывает то же самое с её замысловатой причёской, проводя пальцами по спрятанным ранее волнам. Но не зацикливается на этом, скорее бросает короткую ответную шпильку. Руки Нечаевой скользят под блузку, проходятся по рёбрам, вызывая дорожку мурашек, сжимают грудь, губы, практически яростно и чуть ли прикусывая, проходятся по шее. — А Тихомиров спрашивал, кусаетесь ли вы сегодня. — прерывисто шепчет она, безуспешно стараясь выровнять дыхание. Ничего не выходит. Всё равно задыхается. Женщина действует намного резче, чем в министерстве. Сталкиваясь иногда с её черными глазами, Скворцова гадает, не забыла ли она выпить фенибут, не растерзает ли она её к херам собачьим, усыпив бдительность. Но не чувствует хаотичности, только выверенные быстрые, но красивые действия. И чужую чертовски сильную уверенность, от которой у неё и раньше ноги подгибались, но сейчас просто сносило крышу. — Я всегда кусаюсь, зайчонок. У меня в этом смысл выживания заключается. Скворцова вздрагивает. И от «зайчонка» и от ощущения чужой руки, как назло, медленно водящей по бедру. Оказывается, дразнить замминистра всё-таки умеет. Вокруг холодно, везде, даже руки, бродящие по ней холодные, но она всё равно умудряется кутаться в них и внушает себе, что после каждой морозной волны заново согревается. Лихорадка сменяется обморожением. И наоборот. Мир вокруг чёрно-синий, с едва заметными проблесками красного рассвета где-то далеко-далеко. И на секунду эта картина кажется ей настолько нереальной, что Нечаева в её воображении ненадолго становится вампиром. Кровь не пьёт, но кричать заставляет. И Скворцова понимает, что Сноуден после этого покажется соседям по картонному дому сказкой, не иначе. Потому что даже он её так не трахал. Иногда к её губам припадает практически бархатная рука, иногда её затыкают прозаичными глубокими поцелуями, чередующимися с поверхностными, смазанными, но всё равно пропитанными чарующим желанием всё контролировать. Но чаще, Нечаева не мешает. Даже вынимает наушник, так что Соне кажется, будто она наслаждается этим, как каким-то совершенно особенным проявлением садизма, ловит каждый вздох и нацеленно вызывает второй теми же действиями. Сравнивать её с кем-то вообще, не то, что с Дударем, теперь кажется ей преступлением. Нечаева уходит, когда на улице начинает светать. Скворцова мямлит сквозь полудрёму, понимая, что ничего этим не добьётся: — Ксения Борисовна… Останьтесь. Но заммина открывает форточку и ускользает. Соня слышит пение первых дневных птиц, кутается в тяжёлое одеяло и шаркает ногами по ледяному полу. Такой же холодный ключ проворачивается несколько раз. После него хочется зайти в ванную и погреть руки под горячей водой, чтобы хоть как-то вернуть себе недавние ощущения. Маленькие белые лампочки слепят ей в лицо, понемногу пробуждая от неги. Кофе на балконе ознаменовывает начало нового дня. И она вообще не знает, что это всё значило.

***

      Нечаева бьётся с чудовищным желанием заявить, что всё вчерашнее тоже было выдумкой больного уставшего сознания директора внешних коммуникаций. Но понимает, что в этот раз всё провалится. Скворцова смотрит на неё в ожидании чего-то, но она ускользает. Не сталкивается глазами, словами, стараясь убедить себя, что скоро всё пройдёт, и они вернутся к нормальным рабочим отношениям. Соня не пресекает её личное пространство самостоятельно, будто боится испортить всё окончательно, и темноволосая её мысленно хвалит. Гладит по мягкой волнистой голове, вдыхает дым собственной электроники и целует туда же — куда-то в макушку. — Ты дура, Ксюша. — шепчет она себе в зеркало, дожидаясь девушки с коротким светлым каре. Это не Скворцова. Но с ней тоже приятно, чисто физически. И она не Дударь, чтобы первой было так же неприятно, как ей. — И долго у нас с тобой это продолжаться будет? — спрашивает женщина, делая затяжку. Ксения жмёт плечами, устало распластываясь на гладком белом подоконнике. Обеим же нравится. А потом они совершенного буднично обсуждают её будущие карьерные перспективы. — Я слышала, у тебя девочка появилась. — замминистра не удивляется, кивает. Это было логично, что кто-то сольёт. — Не разовая акция? — Не знаю. — честно признаётся она, переплетает пальцы с собеседницей и аккуратно извлекает сигарету. Табак непривычно отзывается во рту, сухой, несладкий, терпкий. Она оставляет вкус подожжённых крошек на губах светловолосой и старается не представлять на её месте никого другого. — Некрасиво выходит. — медленно прерывая поцелуй качает головой голубоглазая. — Надо заканчивать. Но никто из них не заканчивает, потому что у обеих на бэкграунде странные недоотношения с другими людьми, которые значат намного больше, чем хотелось бы, и они прекрасно друг другом компенсируют всё, что накоплено и не высказано. — Ты её только трахнуть хочешь повторно? Или ещё что-то? — уточняет блондинка, как бы между прочим, когда у них возникает дискуссия о будущем Роскосмоса. Нечаева виснет, сопоставляет, понимает, что это с космосом никак не связано вообще. — А что? — Я к своему привязалась. Это отвратно. Кивает. Она очень понимает. Встречаться каждый четверг они прекращают только тогда, когда Голос Мордора придумывает нелепицу про Тихомирова. От Нечаевой пахнет сигаретами — Скворцова сразу замечает. Этот запах замечают все в отделе, но никак не комментируют. Продолжают видеть электронку, с новым, менее выраженным картриджем в её руках, но совершенно не удивляются, откуда ему было, в таком случае, взяться. Однажды Тихомиров посылает Скворцову на площадь, забрать какие-то бумаги для подписи. Она полчаса ждёт министра транспорта в оговорённом месте, но та так и не появляется. — Простите, а где здесь уборная? — нервно спрашивает у рыжеволосой уборщицы с советскими малетом. Идёт туда, разъярённая до предела и мечтающая допарить всю жижку из до конца, попутно проклиная себя за то, что так и не завела с Нечаевой разговор о том, какую она использовала. Резко распахивает дверь и слышит женские стоны. Тут же закрывает глаза и захлопывает, попутно проклиная того, кто решил облюбовать туалет. Пока не слышит громкий недовольный голос. Знакомый. — Сука, ты что, дверь не закрыла?! Её простреливает осознание. Подсматривает сквозь щёлочку, как шкодливый пятиклассник. На подоконнике поправляет слипшиеся короткие волосы женщина в светлом костюме. — Не заводись, сюда кроме меня никто обычно не ходит. Одни мужики на этаже. — скомкано оправдывается она. — Когда ко мне переедешь, попросим замок поставить. Ксения Борисовна стоит спиной, но она видит её почти снятый пиджак и взъерошенные волосы. Внезапно, замминистра оборачивается. Лицо у неё красивое, холодное и бледное, как у гейши. Спокойное и решительное, как обычно, как будто ничего особенного не происходило. Блондинка отпрыгивает от двери, замечая её шаги по направлению к ней. Нечаева несколько раз дёргает ручку и, кажется, старается как-то её заблокировать. — Ладно, пойду я. — слышит она чужой голос: — Ко мне от твоего Тихомирова прийти кто-то должен был как раз. Скворцова не видит, как Нечаева отстранённо кивает. Голубоглазая списывает это на вселенскую грусть из-за угнетения и утешающие добавляет: — Ну потерпи. Немного с ним осталось. — Можешь пачку одолжить? — уточняет темноволосая, кивая на оставленный ею Парламент. — И зажигалку. — Бери. Айкосы надоели? Ксения не поправляет, осторожно кладёт в карман, борясь с желанием прямо сейчас затянуться, лучше всего, двумя сразу. Ждёт, когда выйдет, и уже в коридоре обхватывает зубами тонкую белую палочку. Соня смотрит на это из-за двери, ведущей к запасному выходу. И всё понимает. — До встречи. — лаконично говорит замминистра сквозь фильтр. — До встречи. — отвечает светловолосая. Осматривает коридор, застланный большим красным ковром и негодующе добавляет: — Подпись на два назначали. И где? Поперестрелять бы их всех.

***

      Скворцова вспоминает симпатичную блондинку. То, как она раздраженно приняла её, когда Соня вышла из-за укрытия и постучалась, словно сама не опоздала и то, как за несколько минут до этого стонала в туалете. Вокруг неё расстилается скверик, организованный министром культуры на днях, в ушах Скорпионс поют «Wind of change», в голове назревает желание отрезать каре и убить Нечаеву. А может и то, и то. — И что это значит? — хмурится эта самая Нечаева, сталкиваясь следующим утром в проёме своего кабинета со Скворцовой. Рассматривает идеально выпряленные волосы, заканчивающиеся где-то на середине шеи и странный потухший взгляд. Соня молчаливо отдаёт бумаги, с небрежно расчерченной подписью. Ксения Борисовна переводит взгляд с инициалов на Скворцову. И обратно. — Я мысли читать не умею. — констатирует она, понемногу осознавая случившееся и бегло ознакамливаясь с материалом. — Нашу сумасшедшую идею с интерактивными бурундуками, контролирующими движение на парковках почему-то приняли. Ну, отлично. — Почему же, интересно… — тихо передразнивает блондинка, прекрасно зная, что замминистра её услышит. — Скажите только, вы это делаете, чтобы министром стать? Нечаева едва заметно смеётся в кулак. — Наверное, в этом случае было бы логичнее спать с премьером. — Тогда зачем? Темноволосая смотрит в её круглые печальные глаза и аккуратно поправляет выбившуюся прядь за ухо. — Ты когда подражать кому-то пытаешься, почти всегда грандиозно проваливаешься, зайчонок. Тебе собой быть идёт больше. — Скворцова отдергивается, убирает кисть замминистра, рискующую задержаться на щеке. И твёрдо повторяет: — Тогда зачем? — Потому что нравится. — выдыхает Нечаева, и Соня хочет расплакаться, когда в очередной раз слышит табачные нотки. Наивно, на грани того, чтобы сорваться и убежать, блондинка уточняет: — А я нет? — Прости. — она удивляется промелькнувшему в голосе Ксении Борисовны состраданию, но не купится. Выходит, оставив её на наедине с документами и просит у Тихомирова отгул. — А ты как-то слишком. — заканчивает заместитель министра, когда Скворцова скрывается за дверью. Она понимает, что сегодня Соня позвонит Дударю и будет пытаться ей отомстить. Но Соня не звонит Дударю. Она копается в Тиндере, с параметрами «женщины», «без обязательств», пригубляет в любимом баре самую дешёвую и агрессивную херню, встревает и до конца не понимает, как перед ней оказывается Ксения Борисовна. — Я вас ненавижу. — беспорядочно шепчет она, ударяя её по плечу, располосовывая спину новым маникюром. — Ненормальная что ли?! — восклицает чужой женский голос. Не то, чтобы недовольно, скорее удивлённо. Движения внутри неё не прекращаются, но удовольствие пропадает. Она отстраняется, рассматривая незнакомую обстановку, отпрашивается в душ. И плачет под ним, как в дешёвых романтических сериалах. — Заберите меня, пожалуйста. — всхлипывает в трубку, кутаясь белым махровым полотенцем и надеясь, что его никто до этого не использовал. — Адрес диктуй. — невозмутимо командует Нечаева. У двери её встречает молодая темноволосая женщина. Она вглядывается ей в лицо и понимает, насколько оно не похоже на лицо Дударя. «Прогресс» — Я у вас малышку заберу? — слышит Скворцова сквозь закрытую дверь душевой. А через несколько минут чувствует, как на её голые озябшие плечи опускается пальто. Полотенце приходится вернуть хозяйке, а одежду она забирать не хочет. Сознанию противно даже в помутнённом состоянии. Они садятся в машину, какую-то другую, седан. Блондинка хочет спросить, что случилось с прошлой, но мысленно бьёт себя по лбу. Нечаева же в месяц по миллиону грабит, может себе позволить. Скворцова предпринимает попытку привычно сесть спереди, но замечает сквозь стекло угрюмое лицо водителя и приземляется рядом с хозяйкой. От неё уже не так сильно несёт сигаретами. Но и чем-то почти родным, ягодным, больше вообще не пахнет. Она, неожиданно для себя, даёт слабину и льнёт к ней. Опускает голову на колени, обтянутые тканью брюк, сворачиваясь подобием клубочка. Нечаева отрывается от телефона и говорит таинственному собеседнику, что перезвонит позже. Одну руку привычно запускает ей в волосы, бережно перебирая, вторую кладёт на согнутые ноги, скрытые драповой тканью, словно непроизвольно её придерживая. Скворцова просыпается в районе лифта. Вернее, начинает соображать, что происходит, примерно там. Сил на злость у неё не остаётся, поэтому она не меняет положения, продолжая стоять и держать голову на плече замминистра, пока на дисплее не отображаются нужные цифры. Ксения Борисовна аккуратно берёт ключи, подставляя ей руку, открывает дверь. Включает свет. Скворцова видит кусочек своего заплывшего от слёз лица в отражении. — Закрыть сможешь? — интересуется женщина. Соне хочется зарычать и разрыдаться ещё раз, затащить её в квартиру и не отпускать до самого утра. Лежать, как в машине, а, может, даже ближе, попутно признаваясь в том, как она её терпеть не может. — Да. — вместо этого оповещает она. И захлопывает дверь, опускаясь к плинтусу. Зарывается носом в чужое пальто. А потом зачем-то подбегает к окну, чтобы увидеть, как чёрный Майбах лавирует между рядками хаотично припаркованных машин и скрывается за аркой, оставляя отпечаток лба на холодном стекле. Отгул она всё-таки берёт.

***

      Между ней и Нечаевой после этого всё успокаивается. Особенно, когда на смену сигаретному запаху приходит какой-то новый, не сладкий, но глубокий и мягкий. Работают спокойно, деликатно, как обычно, а вечером обе задумываются о том, что теряют, избегая друг друга. Соня иногда одиноко пускает слезу в баре. Слушает советы и жалобы от Инги, не до конца понимающей ситуацию. И злится, посещая клуб, рекомендованный Синицыной с завидной частотой. Нечаева злится только на саму себя. Прежде всего, за то, что так влипла. Это просто несправедливо — загадить чувствами жизнь человека, у которого и без них не хватало нервных клеток и времени на жизнь. Мысли о том, что совсем скоро Синицына улетит обратно в тёплую Вышку, а ей на смену придёт новая молодая и, возможно, до одури миленькая студентка, больше не греют. Тело и душа хотят конкретного человека. Мерзость. Вместо фенибута ей прописывают что-то новое, более сильное и советуют отправиться в отпуск. Последнее Ксюша, конечно же, игнорирует. Отдыхает она в зале на беговой дорожке с экранчиком, проецирующим швейцарские горные тропинки, что уже считает непозволительной для себя роскошью. Когда совсем хреново, колет что-то и отрубается. Она понимает, что должна взять ответственность за то, что между ними происходит, сказать Скворцовой об этом что-то внятное и постараться вместе сообразить, что они будут делать. Но совесть трубит о том, что она эгоистка. Не только по жизни, но и в конкретной ситуации. Во-первых, она не сможет признаться, нормально, по-человечески, обязательно обернёт всё, как временную нужду в чём-то. Во-вторых, кто вообще с ней захочет говорить? С каждым днём она замечает в глазах зайчонка, направленных на неё, всё более и более тускнеющую искру и связывает её с потерей симпатии к ней. Может оно и к лучшему. Скворцова ругает себя, что забила тревогу только когда Синицына оказалась подставной, абсолютно наплевав на отсутствие Нечаевой весь день на рабочем месте. Что вообще должно было случиться, чтобы она такое себе позволила? Экстренно узнаёт адрес, колотит в дверь и успокаивается только когда видит знакомое лицо в проёме. — Ксения Борисовна, у нас проблемы. Нечаева выглядит совсем не так как обычно. Вернее, почти не так. Скворцова чувствует какой-то подвох, когда она нервно подтверждает «Знаю» и начинает делить регионы на карте России. Тогда она замечает в её глазах неестественный азартный блеск. — Знаешь, в чём заключается главная проблема России, Скворцова? — Сырьевая экономика… — предпринимает попытку она, но её останавливают. — Не тупи. В том, что большая она. Отсюда уже все проблемы, вроде национального вопроса. Вот, кто в здравом уме скажет, что москвичи и петербуржцы — один народ? Регионы вообще готовы друг друга попереесть. Соня слушает, а в горле у неё пересыхает. Осматривает стены квартиры, сплошь увешанные листами. И дыхание у неё перекрывается одновременно по нескольким причинам: из-за того, насколько ей сейчас было страшно, насколько всё сказанное было сумасшествием… И насколько Нечаева была умной. Скользит рукой по одному из кусочков бумаги, вычитывая тысячи наименований и думает, что при иных обстоятельствах, Ксения Борисовна уже давно могла бы получить нобелевку за какое-то научное открытие. Придумать детальный план развала страны за один день… Ненормально. И фантастически гениально. И всё же, Нечаева её пугает, особенно когда подходит близко. Соня боится даже думать о том, что она может сделать в таком состоянии. Но женщина только поворачивает телефон фонариком к ней. — Кофе мне сделай. Она практически выбегает за дверь. Сердце не останавливается даже после этого. Налегает на кусок железа, отгораживающий её от жилища так, чтобы замминистра точно не достала и тянется за телефоном… Что делать? Тихомиров и весь золотой состав в Саратове… Нечаева… Нечаева за дверью. Соня проклинает тот факт, что почти всё в министерстве держится на одном единственном человеке. Сначала она хочет набрать номер скорой, но быстро понимает, что это ничем хорошим не обернётся. Ей несложно представить, что Ксения Борисовна может сделать с бедными врачами, ещё легче — что потом будет с ней. И на такое предательство она пойти не может. Точно. У Нечаевой же был психотерапевт. Она пытается дозвонится до Инги и спросить её, к кому именно записывалась начальница, но терпит неудачу. Чёртовы Саратовские симки. «Соображай, соображай, зайчонок, ты же умная» — слышит она голос замминистра в голове и не знает, шизофрения это или попытка навязать себе какую-то мотивацию думать быстрее. Однако, небольшой план у неё в голове всё же вырисовывается. Она бежит в ближайшую аптеку и покупает какое-то, неплохое, судя по информации в Гугле, успокоительное в порошках, совершенно не уверенная в том, что это поможет. С мольбой спрашивает подзадолбавшуюся кассиршу: — А с кофе можно? Она смотрит на неё, как на сумасшедшую и посылает с такими идеями далеко и надолго. В ближайшее кафе за чаем. Скворцова мнётся прежде, чем войти. Думает, что намного легче было бы переждать у этой самой двери до утра, не давая Нечаевой выбраться. А потом она заснёт и, возможно, опомнится. Но что-то подсказывает ей, что психологические проблемы так не решаются, и что замминистра сейчас опасна для себя даже больше, чем для окружающих. Дверь оказывается не заперта. Нечаева всё так же занимает добрую половину карты, сидя в позе лотоса и обводя какие-то отдельные участки. Поднимает глаза на вошедшую, почти осознанные и кивает в сторону стаканчика: — Давай сюда. Быстро. Отпивает и кривиться. — Боже, Скворцова, что это? — Кофе закончился. — оправдывается она. Боится, что Нечаева сейчас выплеснет ей это прямо в лицо, а судя по тому, как она сурово смотрит — такое вполне может быть. Но, в конечном итоге, та расслабляется и продолжает пригублять травяную настойку, попутно правя то, что нарисовала раньше. — Присядь пока. — командует она на очередном глотке: — Можешь папку со стола взять, почитать. Скворцова не знает, где именно находится стол. Хочет спросить, но боится искушать судьбу. Лекарства, вроде, за минуту не действуют. Сидит, как на иголках и думает, что в иной ситуации Нечаева в домашнем костюме выглядела бы очень мило. И что в прошлом, а может и в настоящем, судя по тому, как она выворачивается, чтобы сделать очередную пометку, занималась йогой. — Чего смотришь? — неожиданно выдаёт она, ловя на себе взгляд блондинки, а потом наклоняет голову и щуриться: — Ты почему-то размываешься. Когда Нечаева встаёт, немного пошатываясь, и направляется в сторону кухни, Скорцова понимает, что лекарство начинает действовать и устремляется вслед за ней. Первая каким-то образом обнаруживает на одной из наглухо заклеенных полок стеклянный контейнер и начинает перебирать коробочки с самыми разнообразными названиями на самых разнообразных языках, но большинство из них похожи на упаковки от психотропных: для того, чтобы не спать, для того, чтобы заснуть, для того, чтобы лучше концентрировать внимание, для того, чтобы не концентрировать вообще ничего… — Спать хочу. — утверждает темноволосая, забрасывая поиски и чуть не падая, когда случайно не замечает под ногами ножку стула. Соня боится, что переборщила, подбегает и осторожно берёт её за руку. — Где у вас можно прилечь? Нечаева молчит, внезапно поворачивается и смотрит на неё с недоверием. «Сейчас додумается до того, что я подложила что-то в чай. И грохнет» Но она также быстро отворачивается и тяжело говорит в пустоту, заполненную листами на стенах. — Как мне всё это надоело, Скворцова. Ты бы знала. Она вырубается почти сразу, как достигает кровати. Соня возвращается на диван в другой комнате и размышляет над тем, как ей быть. Уйти — не вариант. Организм Нечаевой, перепичканный за годы всеми видами препаратов может дать сбой и снова поднять её. Заснуть следом — тоже не вариант… Наверное. Потому что если что-то пойдёт не по плану, её могут зарезать во сне. Скворцова заглядывает в приоткрытую дверь другой комнаты и отгоняет эти мысли. Не может, она точно не может, в каком бы неадекватном положении не находилась. Илюшу может. Единственного. Других — нет. Осматривая комнату, блондинка понимает, чем займётся. Если у Нечаевой на утро останутся какие-то радикальные идеи, или она хотя бы вспомнит о них, не поздоровится всем. Соня срывает со стен бумагу, что-то фотографирует, потому что ей становится жаль замминистра и время, которое она на это потратила. Идея сжечь приличную стопку оппозиционной макулатуры сразу отсеивается — долго и негде. Вместо этого, она отправляет её в ванную и размачивает в раковине, попутно разрывая на мелкие кусочки. А готовое папье-маше смывает порциями в унитазе, молясь, что не забьёт канализацию. Даже если забьёт, так надо. Чтобы точно не осталось никаких следов. Во имя всеобщего спокойствия. В этот момент она чувствует себя преступницей, устраняющий улики. Закончив, пытается затереть ластиком следы вмешательства на карте. Особенно жирно Ксения Борисовна навела еврейскую автономную область, так, что её границы уже не удалось восстановить. Оставалось только догадываться, чем ей насолили евреи, и насолили ли чем-то вообще, или их земля просто оказалась не в то время и не в том месте. Карта попадает в узкое пространство за одним из, как оказалась, белых и весьма симпатичных шкафов. И Соня искренне надеется, что туда начальница не заглянет ещё очень и очень долго. Она заходит к ней в комнату, одолеваемая странным желанием проверить, всё ли с ней хорошо. Нечаева, словно чувствуя чужое присутствие, приоткрывает веки. Соня замирает и садится на край кровати. — Что ты тут делаешь? — глаза у замминистра абсолютно трезвые. Заспанные, сквозящие непониманием, но человеческие. Не дождавшись ответа, она медленно сдвигается дальше, предлагая ей лечь рядом. Она ложится. Изучает чужое измученно лицо, которое, в ответ, изучает её саму. Обе молчат, не испытывая острой потребности объяснять или спрашивать что-то, да и не находя подходящих слов. — Спите, Ксения Борисовна. Вы устали. — наконец, шепчет блондинка, высматривая поблизости одеяло. Не находит. — Скворцова… — хрипло зовёт её женщина. Соня оборачивается, переставая оценивать обстановку. — Я люблю тебя. Девушка не моргает, бледнеет и открывает рот в попытке что-то ответить, но молчит, как маленькая рыба, которая решила, что она умеет говорить. Нечаевой кажется, что она вот-вот грохнется в обморок, поэтому она предусмотрительно добавляет: — Зайчонок в этом контексте звучало бы как-то пошло. И улыбается сквозь сон, медленно закрывая глаза. — Можно просто Соня. — тихонько говорит директор внешних коммуникаций, не зная, слышит ли её ещё начальница. Утыкается носом в подушку, совсем близко к её лицу и бубнит в неё сокровенно: — Я вас тоже люблю, Ксения Борисовна. Блондинка гадает, не обманула ли её Нечаева, рассматривая, как подрагивают во сне её тёмные ресницы и как уголок губ вытягивается, чтобы… Сказать что-то. — Можно просто Ксюша. — прорезается теплом, сквозь раскалённый воздух.

***

      Нечаева просыпается первой, обнаруживая себя в кольце рук Скворцовой. Аккуратно выбирается, стараясь не разбудить её и мотает головой, вспоминая события прошедшего дня. Всё постепенно складывается: и кончившиеся ампулы успокоительного, и поездка Тихомирова невесть куда… И её странные ночные мысли. На столике в зале она замечает стаканчик, на дне которого пересыпаются песчинки нерастворившегося порошка. Хвалит Скворцову про себя. «Умница, зайчонок» В туалете плавают кусочки несмывшейся бумаги. Нечаева не жалеет, что блондинка их уничтожила. Правильно поступила. Конечно, она не стала бы реализовывать планы по разделу территорий, если бы обнаружила их на том же месте, но даже покрошенные на дне унитаза, они вызывают у неё мысли о собственной слабости. Она перебивается парой фраз с психотерапевтом и обещает, что возьмёт отпуск, уже предполагая, с кем поедет. Выпрашивает у него рецепт на что-то новое, с более щадящими побочками. Специалист обещает подумать. Восходящее солнце дивно играет со светлыми волосами Скворцовой, придавая им золотистый оттенок. Кофемашинка заваривает Ксюше напиток для бодрствования, джул награждает знакомым ароматом прежней безмятежности. Он уже не кажется ей таким скучным. Садится на высокий балконный стул, свешивает ноги, как в детстве и глядит куда-то вдаль, за пределы Московских высотных человейников — в Россию. Представляет, как люди снуют туда-сюда, бегут на работу и в школу. Было бы неплохо посмотреть на это. Бабам же понравилось. На полу у неё валяется какая-то странная, порядком пожившая газета. Не успевая вспомнить, откуда она вообще там взялась, Нечаева поднимает и смеётся. Ну, конечно. "ХАРАССМЕНТ: чудовищное положение женщины в современном обществе" И снизу скромное "Министр перспективного планирования, Евгений Тихомиров". Отправляет её в свободный полёт за окно, надеясь, что оно перепадёт какому-то подобию Дударя или Упыря. Она и так про харассмент знает всё. А уж Скворцова... Возвращается к целостной России и планам её объездить. Сначала в Саратов, конечно, потому что он почти изведан. Потом куда-нибудь на юг… Тихомирову уже давно пора учиться самостоятельности. У неё за десять лет непрерывной работы накопилось отпусков на половину жизни. Вспоминая начальника, усмехается его давнему желанию попробовать поуправлять всем самостоятельно. И похвастаться этим перед бывшей. Потому что он до сих пор её любит. В этот момент, к ней внезапно приходит осознание, что ей совсем не надо, чтобы кто-то любил её так, как это делает Женя. Он вообще не при чём. Потому что любить надо так, как это делает Скворцова.