Я люблю тебя, Солнышко

мне не хватает тебя в этой сети

прилети.

тысячи километров и бесконечность секунд.

июнь.

мне не хватает тебя до самого дна.

души.

время безжалостно. очень прошу.

поспеши

Марина Грация

      Я проснулся далеко за полдень, мгновенно вспомнив, как провалился в сон подобный агонии, когда тихо щелкнул замок, и я остался совершенно один в полной тишине раннего пасмурного утра.              Мне не спалось. Все время, что оставалось между прощальным трахом и моментом, когда Джастин, осторожно выбрался из-под меня, я старательно прикидывался спящим, дыша размерено и спокойно. Кто бы знал, чего мне стоило это спокойствие?       Мысли терзали мозг, рисуя страшные картины, где огромный, никогда не спящий город, перемалывает слабое белобрысое создание в пыль, топчет его воображаемым многотонным ботинком, размазывая останки по тротуару, заполненному толпами спешащих куда-то людей.       Так некстати под смеженными веками замелькали образы лежащего на бетонном полу парковки Джастина, перемазанные кровью волосы, в которые мне до одури нравилось зарываться пальцами, хотя их длина не особо этому потворствовала.       Больничный коридор с раздражающе мелькающим светом люминесцентных равнодушных ламп. Давящая тишина в голове превратившаяся в белый шум. Тело неуклонно вспоминало, насколько ватными были ноги и одеревеневшими мышцы.       Я не мог, да и не хотел утирать слезы, стекающие по щекам. Когда я плакал в последний раз? Вспомнить бы… Когда перехватил занесенную для удара руку Джека, чтоб его черти в аду ебали огромными раскаленными членами, не позволив в очередной раз отвесить затрещину моей многострадальной голове.       Мне было шестнадцать, и в росте я уже мог посоперничать с вечно пьяным папашей. Отбросив его в сторону, заметил мелькнувший на мгновение испуг на одутловатом багровом лице, но алкоголь, плескавшийся в глазах вызверил отца настолько, что я чудом успел увернуться от летящего в меня стула.       В ту ночь я, дрожащий как старый паралитик, рыдал на плече Майкла, словно испуганный маленький педик, и когда смог взять себя в руки, дал слово, что эти слезы последние в моей жизни. Так и было, до гребаного выпускного бала.       До сих пор чувствую сведенные судорогой пальцы, как в последней надежде вцепившиеся в окровавленный шелковый шарф. Тот самый, что я накинул на шею Джастину, поцеловав на прощание и оттолкнув от себя, там — в гулком, холодном гараже. Если б я знал, если б мог предположить… Ведь видел же этого уёбка Хоббса среди толпы ебучих малолеток! Но, блядь, никто не ждет такого поворота, это нельзя просчитать! А я должен был! Просто обязан!       Но во мне кружили совсем другие мысли, незнакомые, пугающие. И их невозможно было контролировать. Как бы глубоко я не старался прятать то, что рождалось в душе, когда горящий взгляд наивных голубых глаз проникал в самое нутро, вытягивая на свет все, что я похоронил внутри давным-давно, оно упорно проростало сквозь стены, некогда окружавшие тот самый орган, наличие которого я упрямо отказывался признавать. Сначала откалывая по крошке каменную кладку, потом вынимая по кирпичику и, наконец, круша невидимой рукой до основания.       Наивный мальчишка… Ха! Но наглый и настойчивый, даже упрямый. Ворвался в привычную жизнь, пронесся ураганом и отказался уходить. И, наверное, он был прав. Где-то на интуитивном уровне, чувствовал, что с мудаком Кинни иначе не получится. Его нужно брать измором, приручать терпеливо и неуклонно. Окружать, обволакивать, чтобы самому не хотелось вырываться. А я идиот не просек вовремя, не увидел к чему все идет, пока не стало слишком поздно. Увяз… Настолько, что собственные принципы были молча посланы к чертям. И теперь, пять гребаных лет и несчетное количеств трахов спустя, вот она — точка невозврата.       Его нет уже месяц… Всего месяц… Целый, блядь, месяц! И я, словно потерявшийся щенок, не знаю в какую сторону двигаться, куда идти, чтобы не натыкаться на его гребаный светлый образ, который преследует мои глаза и мысли. А как, блядь, иначе, если на Либерти нет места, где не ступала нога Джастина? Во всем Питтсбурге негде спрятаться от призрачных «нас». И что самое паршивое — я не могу даже напиться по обыкновению! «Джек Дэниел» вдруг стал отвратительно горьким, «Бим» — кислым, а «Чивас» — отдавал мерзким металлическим привкусом крови. Убойное варево ебаной Аниты только усугубляло и без того хуевое состояние неожиданно ставшего врагом собственного тела.       Бесят жалостливые взгляды всех, кто в курсе этой эпической «истории любви», как предпочитают называть несостоявшиеся отношения, мои так называемые друзья, под предводительством Дебби-мать-ее-Новотны. А так или иначе, все голубое гетто Питтса в курсе, кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. И гребаное большинство педиков считает это до неприличия романтичным! Блевать тянет!       Гребаный Теодор носится вокруг, делая вид, что все в порядке, жизнь неизменно весела и беспечна, хоть в «Киннетик» не приходи! А надо. Только работа позволяет на время забыться, подогревая эго миллионными контрактами.       «Вавилон» не манит. Бываю там изредка, мелькну хозяйским видом, позволю отсосать кому-нибудь желающему, не особо выбирая, и в лофт — единственно надежное логово, где я могу сбросить маску похуизма и предаться воспоминаниям.       Месяц… Тридцать загруженных под завязку дней и полубессонных ночей… Сколько еще выдержу — не знаю. Но однажды точно разорвет изнутри, и неизвестно чем все кончится — передозом или последней «радостью асфиксии»?              Отчаяние. Тоска. Боль. Все смешалось в тугой комок, пульсирующий в такт сердцу. Лучше бы его, блядь, не было, в чем до сих пор уверено подавляющее большинство. Но оно, сука, есть. Разорванное в клочья, истекающее кровью, бьется вопреки нежеланию полумертвого хозяина.       Это всего лишь время… Да нихуя подобного! Время — злейший враг. Оно, сука, не лечит. Оно убивает. Надежду и веру. Но не любовь, увы. Теперь я могу с легкостью произносить эти слова, когда-то бывшие самым большим кошмаром. Взрыв словно разрушил саркофаг, в котором я их похоронил. Страх — вот двигатель прогресса. Ведь молчал бы до скончания века, точно зная, что люблю этого мелкого пизденыша больше жизни. Там, среди дыма и обломков моего несчастного клуба, все, о чем мог думать, — это два слова: «Джастин жив». Иное принимать даже не собирался. Готов был голыми руками рыть землю и расчищать завалы, лишь бы увидеть его улыбку, еще раз. Нет! Не еще раз! Всегда! Видеть всегда!       И хрен с этой смехотворной свадьбой. Пафосное по своей сути мероприятие ничего бы не изменило… Для меня, но для Джастина… Уверен, он увяз бы в обязательствах, которые я не собирался требовать. Тогда вся эта авантюра с Нью-Йорком была бы попросту невозможна. И я даже благодарен Линдс за своевременный тычок носом в очевидное.       Кто я такой, чтобы стоять на пути юного, амбициозного парня с невъебенным талантом? Я не мог так поступить с ним. Это слишком эгоистично даже для меня. Но чего не учел, так это того, что сам буду подыхать, как брошенный старый пес. И не потому, что не способен позаботиться о себе, а потому, что нет желания это делать.       И когда прежний соперник — Брендон — ткнул пальцем мне в грудь и сказал, что я похож на призрака отца Гамлета, а не на блестящего жеребца Либерти-авеню, внутри что-то перевернулось, а он добил: «Сорок минут — это капля в море вечности, но иногда они отделяют долгожданное счастье от мучительной смерти, Кинни».       И потому я сижу в аэропорту Питтсбурга и каждую секунду ловлю обновления табло в ожидании своего рейса. Мне понадобилось всего три дня, чтобы выспросить у Дафны адрес ее подруги со странным именем Септембер, раздать задания Синтии и Теодору, собраться с духом и забронировать билет на вечерний рейс до Большого яблока.       Сомнения выворачивали: вдруг Джастин уже и думать обо мне забыл? Или нашел воздыхателя по возрасту? Или… да мало ли причин не желать возвращения прошлого? Но хитрый взгляд Дафны немного успокоил колебания, бьющие по ребрам. В конце концов, лучше узнать правду сейчас, чем неизвестно сколько уповать на «это всего лишь время».       Самолет уносит меня из привычного, но уже нежеланного прошлого в желанное, но сомнительно-неизвестное будущее…       Аэропорт, такси и я стою на пороге вечного счастья или величайшего разочарования.       Ожидание мучительно долгое, сердце пытается пробиться сквозь грудную клетку, готовое или радостно затрепетать или звонко разбиться о бетонный пол мрачного подъезда, раскидав осколки на сотни ярдов вокруг.       Щелчок… Изумленный синий взгляд меняется на восторженный и, взвизгнув, Джастин бросается ко мне, повисая на шее и обхватывая ногами бедра. Зарываюсь пальцами в отросшие пшеничные пряди и выдыхаю в улыбающиеся губы:       — Я люблю тебя, Солнышко.