День 8

      Темнота. И ещё что-то. Это… голос? — Братишка! Доброе утро, браток. Как спалось?       Кто это? Голос явно мужской. На Шурика или Электроника не похоже. И кому только взбрело в голову пробираться в домик вожатой в такую ранищу? Единственый кандидат это Алиса, но вряд ли она за ночь успела сменить пол. Голова гудела. Тело кажется таким тяжёлым… Веки словно склеены суперклеем.       С трудом я открыл глаза. Свет, да такой яркий, что отдавал болью в голове. Но через пару секунд глаза привыкли.       Надо мной склонился какой-то незнакомый мне паренёк, лет 17-18. Каштановые волосы. Ничем непримечательное лицо. Такого увидишь на улице и через минуту забудешь. Но глядя на него я невольно поёжился. Он улыбался во весь рот. Но улыбка походила на улыбку маньяка. Улыбку Чикатило. По выражению лица невозможно было понять, радуется он или же наоборот злится. А глаза были стеклянные, словно у плюшевой игрушки. Но временами в них проступал нездоровый, безумный блеск. Одежда тоже была странной. На нём не было пионерской или же спортивной формы. На пижаму это так же не походило. Скорее это было похоже на больничную одежду. И штаны и рубашка с клеточным серо-синим узором. Он продолжал стоять надо мной. Продолжал улыбаться своей безумной улыбкой. Он молчал. Я тоже молчал. Ком подступил к горлу. Я почувствовал, как начинаю потеть. Солёные капельки льются по моему лбу и попадают в глаза, от чего те начинают слизиться. Не могу пошевелиться. Лишь грудь плавно то поднимается, то опускается. Становится трудно дышать. Я лишь лежу и смотрю в его стеклянные глаза. Сколько это продолжается? Минуту? Пять? Час? Вечность… Эти глаза… Они словно смотрят не на меня, а куда-то вглубь. Словно глазами он ищет что-то внутри меня. Но что? Через время я смог увести взгляд. Не знаю, сколько это продолжалось, но к тому моменту моя одежда и простыня были насквось мокрые. Тогда-то я и заметил, что одет я не в пижаму которую надел перед сном, а в такую же больничного вида одежду, что и мой безумный визави. Но как такое возможно? Опять Алисины шуточки? Нет, вряд ли. Я бы точно проснулся, если бы меня начали переодевать. Ну… только если эта рыжая бестия не свистнула из медпункта снотворное и не подмешала его в чай. Хотя… а там вообще есть снотворное? Кроме зелёнки, леденцов от кашля, марли, бинтов да бутылки водки, которую куда-то спрятали от Алисы, других лекарств я там не видел. Откуда-то слева послышались шаги, а за ними голос: — Щелконог, сколько раз тебе говорить не приставать к пациентам из соседних палат?       Голос принадлежал точно Ольге Дмитриевне. Парень наконец-то распрямился и отвел взгляд от меня. — Я просто пришёл пожелать доброго утра братишке! Да, браток? — Вернись в палату. Я позже с тобой поговорю, — она сказала это обыденно строго. Но то, что она сказала… вернись в палату? Мне не послышалось? — Хорошо, Ольга Дмитриевна.       Сказав это, шизоид ушёл. Я сделал глубокий вдох. Выдох. После чего я выпрямился и сел на край кровати. Только сейчас я заметил что… находился я точно не в домике. Это было похоже на медпункт, но было слишком много кроватей. Аж шесть штук! Жёлтые стены, на которых местами облезла краска. Белый потолок. Плитка пола такая же белая. А за окнами… решётки? Это точно была больница. И непростая, а психиатрическая. Но как я сюда попал? В недоумении я перевёл взгляд на вожатую. Но это лишь усилило моё удивление. На ней вместо привычной юбки, рубашки, галстука да белых носочков был врачебный халат. — Как ваше самочувствие, Персунов? — О-о-льга Д… — говорить было трудно. Буквы так и застревали в горле. — Что происходит? Где я и почему вы одеты так?       Вожатая нахмурила брови. — Вы в психиатрической больнице имени N, — с ноткой беспокойства ответила она. — Вы разве не помните? — В психиатрической больнице?! Но как? Я же ещё вчера был в «Совёнке»!       Я кричал, не понимая, что прооисходит. Если это розыгрыш, то это уже чересчур. — Санитары! — крикнула вожатая.       В ту же секунду из-за её спины показались двое мужчин. Блондин и брюнет. Брюнет с сильными медвежьими рукам прижал меня за руки к кровати. — Ольга Дмитриевна! — продолжал я. — Что происходит?! Это розыгрыш?       Блондин подошёл ко мне, после чего вколол что-то в руку. — Что это? Ольга Дмитриевна!       Я кричал. Но с каждым мнгновением мой голос становился всё тише. Речь менее внятной. Лицо брюнета начало расплываться… Последнее, что я слышал, было криками из соседней палаты. В глазах окончательно потемнело, а крики превратились в тихий гул, который был где-то там, в дали.

****

      Открыв глаза, я понял, что нахожусь уже не в той палате, что был до этого. Эта палата была с мягкими стенами. Лёжа на боку, я смотрел на белую мягкую стену, на которой виднелись жёлтые пятна, не то от рвоты, не то от мочи. Принять другое положение было трудно. Поскольку на меня надели смирительную рубашку. От неё пахло хлоркой и как будто старостью, что ли? Впрочем, это могло пахнуть не от неё, а от комнаты. Кроме старости различался ещё едва уловимый запах мочи. Мочи. Рвоты. Одиночества. Было настолько тихо, что казалось, что я оглох. Единстввенный звук, который доносился до ушей, было тихое, едва слышное дыхание, которое всё учащалось и становилось громче и тяжелее. — Спокойней, Семён. Спокойней.       Сказав это, я сделал глубокий вдох. Затем выдох. И так раз пять, пока дыхание снова не стало ровным и едва слышным. Двигая лишь ногами, я словно гусеница подполз к стене и сел, облокотившись на неё. Из-за этого я вспотел. Или же это от страха? Смотря в одну точку, я думал. Думал обо всём и ни о чём. Вспомнил, как холодным зимним вечером сел в старенький потрёпанный Икарус и заснул. А проснувшись, оказался в «Совёнке». Вспомнил, как я удивился. Как меня встретила Славя. Вспомнил мои бесплодные размышления о том, чем на самом деле является лагерь и почему я туда попал. Рай ли это? Ад? Прошлое или же параллельная реальность, в которой Союз не распался? Но в итоге всё оказалось куда менее фантастическим. Это всё был лишь сон, который породил мой больной мозг. Или же галлюцинации, вызванные лекарствами? Впрочем, а какая разница? Что так, что этак. Независимо от причины факт остаётся фактом. Это всё было нереальным. Славя, Алиса, Лена, Мику, Ульяна, Лена, робототехники и сам «Совёнок». Всё лишь порождение моей фантазии. Всё не более чем кино, которое показал мне мой мозг. Может, в качестве утешения. А может, наоборот. Чтобы окончательно сломаться, не выдержав правды. По щекам покатились слёзы. Эти маленькие капельки были моим единственный утешением, впрочем, они были не в силах успокоить ту боль, которая терзало моё сердце. — Но ведь всё было таким реалистичным! — восклицал я в пустоту. — Запахи. Прикосновения холодной воды к коже. Прикосновения губ Алисы… но её нет. Её никогда не было… было лишь моё больное сознание. Были таблетки. Были санитары и Ольга Дмитриевна, которая на деле не вожатая, а мой врач. Был Щелконог, который каждое утро встречал меня воплем: «Братишка! Доброе утро, браток!» Но не Алиса. Алисы нет. Её нет. Нет.

***

      За мной пришли санитары. Я не сразу их заметил. Блондин и брюнет взяли меня за плечи и повели куда-то. Шли по коридору с желтоватыми стенами. На окнах так же были решётки. Открытые двери, видимо, от палат. И закрытые от кабинетов врачей и других помещений для персонала. В один из таких кабинетов меня и привели. На двери была табличка «Психиатр». Это был самый обычный кабинет. Офисный стол и два стула. На столе старенький ПК и какая-то папка. Слева у стены несколько стеллажей, с точно такими же папками. На окнах, опять-таки, решётки и нет занавесок. За столом сидела Ольга Дмитриевна. Санитары посадили меня на стул и встали у двери. — Как ваше самочувствие, Персунов? — осторожно спросила вож… мой лечащий врач. — Плохо… — честно ответил я. — Я думал… это всё было таким реалистичным. — Последнее, что вы помните до того, как проснулись в палате? — Я был в лагере «Совёнок». Мы… был последний день, мы собрали вещи, сели в автобус, а потом… потом я проснулся.       Ольга Дмитриевна слегка нахмурилась и что-то записала. — Персунов, — осторожно начала она. — Вы действительно когда-то были в летнем лагере «Совёнок». Вы устроились туда на работу. Это было пять лет назад . — ПЯТЬ ЛЕТ?! — закричал я во весь голос.       Сзади послышался какой-то шорох. Ольга Дмитриевна сделала знак рукой, и он прекратился. — Во время отъезда случился инцидент, — мягко сказала она. — Инцидент? — уже не крича, но всё ещё взволновано спросил я. — Что именно случилось? — Автобус был старый. Отказали тормоза. Почти все погибли. Выжили только вы и ещё пятеро отдыхающих.       Я начал вспоминать. Скрежет метала. Крики страха и боли. Лицо Алисы… залитое кровью. Мои лёгкие как будто сжали в тиски. Было трудно дышать. Каждый вдох отдавался болью. Словно тысячи игл впивались в лёгкие и сердце. Она продолжала что-то говорить, но я не слышал, что именно. Перед моим взором застыло лицо Алисы. На лбу был глубокий порез, из которого алые капли лились на её лицо. Её глаза, наполненные страхом и болью смотрели мне прямо в душу. Они так и кричали: «Я не хочу умирать!» Её губы дрожали так, словно она хотела что-то сказать. Но не сказала… она закрыла глаза. Закрыла их навсегда.