Калифорнийское солнце

Чана постоянно душит пугающее ощущение дежавю. Будто было уже это всё: отблески солнца на обшивке «кадиллака» — разумеется, красного, смешные указатели на дорогах в никуда — разумеется, бесконечных, разрывающая уши и сердце музыка по ночам и тишина на рассвете; родной, как ничей другой, голос и смех. Мотели, бары, парки аттракционов, пляжи. Особенно пляжи. Феликс пытается утянуть его под воду, и Чан, поддаваясь, вдруг содрогается: он видел это во сне?.. Феликс, стуча зубами, кутается в рубашку Чана. Феликс спит на заднем сиденье. Феликс подтягивает колени к подбородку, сидя на переднем, и широко улыбается. Феликс тихо что-то напевает. Феликс. Феликс. Феликс. Феликс. Феликс. Чан много думал о том, как пройдёт путешествие, но таких деталей представить не мог. Может, правда сны… В аэропорту Феликс почти сбивает его с ног. Волосы Феликса длиннее, чем на последней присланной фотографии, голос — ниже, чем это казалось по телефону. Феликс почти сбивает его с ног с криком «Кри-и-и-с!» и, когда Чан утыкается ему в плечо, он чувствует, как приятно от Феликса пахнет даже после долгого перелёта. Феликс в белой безрукавке с ярким рисунком и коротких белых же шортиках. Чан — в любви. Абсолютной. «Привет, братишка!» — смеётся он, надеясь, что никто не обратит внимания на то, как покраснели его уши, — «Ты меня сейчас задушишь!». «Крис, я так скуча-а-ал…». «И я». Шёпот. Минута, две. Лёгкая дрожь в чужом — родном — тёплом теле. «Ликс, ты что, плачешь?». «М-хм…». «Ликси… Всё же хорошо…». Ещё тише. «Я очень скучал…». В первую ночь дома у родителей Чана они засыпают под утро. Казалось бы, они говорили по телефону несколько раз в неделю последние четыре года, но… Нет, здесь всё совсем по-другому. Чан впитывает собой каждую улыбку Феликса, каждый полутон его — нового, получается, — голоса, каждая история звучит по-новому. В первую ночь они всё-таки расползаются по разным кроватям. Во вторую… Феликс кладёт голову Чану на плечо и в какой-то момент перестаёт отвечать. Тихое, очаровательное сопение. Чан засыпает позже, а перед этим долго вслушивается в чужое — родное — дыхание. Он и мечтать о подобном не мог. Феликс. Феликс. «Феликс, я люблю тебя». «Я люблю тебя». Чан не говорит этого вслух, хотя много раз хочется. От объятий — а Феликс, как и в детстве, постоянно липнет к нему, — замирает сердце и снова краснеют уши. Паника. «Гей-паника», сказал бы Питер. Страшно. Приятно. Страшно. Очень хорошо. Чёткого маршрута у них нет — больше всего Чан хочет дать Феликсу ощутить саму дорогу, дать почувствовать то, что чувствовал он сам, много раз в одиночестве катаясь по Калифорнии. Под музыку в никуда. Они останавливаются в мотелях, в которых останавливался Чан — или в каких-то других. Слушают те же песни — или другие. Смеются над шутками, которые всегда хотели рассказать друг другу и услышать смех рядом, у своего плеча — или над шутками, которые придумывают в моменте. Чан всё явственнее чувствует, что влюблён. «Я храню каждое твоё письмо». «Тебе так идут осветлённые волосы». «Твой друг Сэм… Он правда тебе просто друг?». «Я люблю тебя, Ликс». Всё это Чан вслух не произносит, но сердце болит так, будто произнёс и получил в ответ гримасу отвращения. И дежавю. Он постоянно испытывает чувство дежавю. В магазинчике у заправки Феликс прикладывает ко лбу холодную банку диетической колы и улыбается. В парке аттракционов кричит и смеётся, Чану кажется, громче и заразительней всех. Когда Чан, после долгих уговоров, ставит кассету — он взял её с собой, но в последний момент чуть не сдрейфил, — с песнями своей, с Питером и Льюисом, группы, Феликс реагирует на каждый аккорд и каждое слово, Феликс хлопает в ладоши, Феликс в абсолютном восторге. Одна из песен называется «Вечность». На втором их концерте Питер объявил её как «песню о сладкой неразделённой любви нашего Криса». Об этом Чан не говорит, но, когда песня играет, отворачивается и смотрит только на дорогу. Эти и сотни, тысячи других моментов он будет хранить в памяти так же, как хранит в шкафу на верхней полке коробку с письмами. Феликс. «Феликс, я люблю тебя». Лучик солнца. Так Феликса всю жизнь называла мать, и Чан знает об этом, но сам назвать стесняется. Маленький лучик солнца. Феликсу подходит — особенно сейчас, когда его волосы чуть желтоватые, когда от, светящего с неба, горячего, яркого калифорнийского солнца его веснушки тоже выглядят ярче, когда он смеётся так, как — теперь Чан уверен — смеётся только он, когда он крепко-крепко обнимает Чана… Лучик солнца. Лучик солнца ругается матом и курит — мало, но курит, потому что Сэм научил его курить, — и освещает Чану путь. Всегда освещал. Лучик солнца из далёкой родной Австралии. Лучик солнца боится остаться один. Боится никем не стать. Лучик солнца в этом году закончил школу и совсем не знает, куда идти дальше. Феликс не знает. Чан ругает себя: его, чёрт подери, зовут Феликс. И я люблю его. Когда-то, кажется, в прошлой жизни, они хотели играть и петь на сцене вместе. Речь об этом заходит, когда они собираются ехать обратно в ЭлЭй, чтобы провести там последние дни перед отлётом Феликса. До этого ещё много времени, но обоим уже становится грустно. Тогда Феликс и говорит о своих страхах, впервые за всё время. — У тебя крутой голос, Ликс. Серьёзно говорю: крутой. Точно не хочешь стать музыкантом? — Не-е-е-е-ет… — Феликс сидит рядом, поджав колени к подбородку, он часто так сидит. Цены за ночь в мотеле явно завышены, но они, как и каждый раз за всё время, берут номер с двумя кроватями, чтобы спать в обнимку на одной, — Знаешь, в чём прикол? — А? — Ты хочешь делать музыку. И Питер с Льюисом твои хотят. Сэм хочет танцевать, больше всего на свете. Рейчел хотела стать психологом, чтобы помогать людям… — Феликс вздыхает, опускает глаза, улыбается… Рейчел это его старшая сестра. Феликс снова смотрит на Чана, — А я хочу, чтобы меня любили. Все. Как можно больше людей. И, я подумал… Это не самый лучший… Э-э-э… Настрой? Для начала карьеры в музыке. Чан мог бы сказать «я могу научить тебя писать музыку, вдруг, понравится?». Мог бы сказать «эй, да все сомневаются, тебе всего восемнадцать, братишка». Мог бы сказать «забей». Чан говорит… — Я люблю тебя, Ликс. Чан тут же начинает слышать, как колотится его сердце. В висках отдаёт. Чану тут же становится очень, очень жарко и страшно. Такого в его снах точно не было. — Ты… Меня любишь?.. — Феликс не улыбается, но отвращения в его голосе нет. Он понимает всё правильно: это видно по глазам. Любишь. Любишь не как друга. По-настоящему любишь. Чан сжимает губы в ниточку, Чан хочет провалиться под землю. Чан держит зрительный контакт из последних сил. — Я всегда любил тебя. С детства. Прости. Губы Феликса мягкие и влажноватые, целуется он хорошо. Прижимается к Чану всем телом и целует, целует, целует… Этого не может быть наяву, думает Чан, впиваясь ногтями в свою ладонь, но Феликс — его губы и руки, тепло, его горячее, бьющееся так же сильно, как у Чана, сердце — всё это не исчезает. «Расслабься, бро…» — шепчет Феликс ему в губы, и Чан пытается. Пытается отвечать, хотя сам не целовался вот так никогда. Пытается впитать в себя каждый вдох Феликса, каждое ощущение в своём теле, каждую пылинку в комнате, каждый миг. Такого не было. В той, другой жизни, заставляющей его вздрагивать от чувства дежавю, такого не было. Не было во снах — хотя очень хотелось, чтобы было, не было никогда. А сейчас происходит. «Какой же ты живой, Феликс Ли». Живой, тёплый, любимый, единственный… По дороге в ЭлЭй они целуются каждую ночь. Днём — не говорят об этом. В ЭлЭй чемодан Феликса пухнет от приобретённых в путешествии сувенирных футболок, Феликс прыгает на нём, пытаясь уместить всё, и Чан смеётся: маленький дурачок. Чан так и не рассказывает ему о письмах. Боится в ответ услышать, что Феликс не хранит его письма так же. Вообще много, очень много чего боится. В последний день, ночью, под утро, они заходят несколько дальше поцелуев, и Феликс обещает Чану, что ни о чём не будет жалеть. Никогда. Феликс говорит, что этот месяц — самый счастливый месяц в его жизни. Что он тоже любит Чана — он всегда называет его Крис, — больше всех и всего на свете, и да, Господи, да, Сэм ему просто друг. По дороге в аэропорт Феликс начинает плакать. Они приезжают за час до вылета, и всё это время Феликс плачет, уткнувшись Чану в плечо, не стесняясь людей вокруг. Чан шепчет ему на ухо «никогда ничего не бойся». «Звони мне, ты всегда, даже в колледж, мне можешь звонить». И, совсем тихо, «ты мой самый дорогой человек». «Я люблю тебя». Перед выходом на посадку они обнимаются так, что трещат кости. — Я приеду на ваш концерт, — говорит Феликс сквозь всхлипы, — ты только позови, я сорвусь, я приеду… — Хорошо, братишка. Я буду тебя ждать. Тебе пора, эй… Ликс, тебе пора. Чан провожает его тонкую фигурку взглядом, чувствуя, как слезятся глаза. Феликс не оборачивается. Чан плачет уже в своей машине. Закрывает лицо руками и беззвучно плачет. Больно. Грустно и хорошо. «Всё в порядке, сэр?» — спрашивает кто-то, и Чан кивает. Кто-то уходит. Грустно и хорошо. Так, как надо. Так, как и должно было быть. Потом Чан высмаркивается в салфетку и, посидев ещё немного, поворачивает ключ зажигания. «Кадиллак» отзывается звучным рёвом. «Всё будет хорошо» — шепчет он себе. Всё будет хорошо, Чан Кристофер Бан. Впереди — конец лета, сентябрь. Беркли, Питер и Льюис, учёба, концерты и новые песни. Письма и звонки. А дальше… Чан выруливает с парковки, яркое калифорнийское солнце целует его плечи. …а дальше — только самое лучшее.