Nothing to see there|(Там не на что смотреть)

Он не помнит, когда это стало заметно. Где-то между переездом в место, где живут еще три человека, и выступлениями в суде, он успел стать наиболее уважаемым, кажется. Это должно было случиться примерно в этот период, потому что раньше это было невозможно. Не было ничего удивительного в том, что пятиминутные походы в душ, которые ему предоставлялись в колонии, были ледяными. Он не стал торопиться в душевую и даже знал, что вода будет тепловатой. Но в каждом доме, в котором он жил раньше, он стоял и смотрел на свои дрожащие руки, пока ледяная вода лилась по его спине. Он напрягал мышцы и передергивал плечами, снова и снова вздрагивая от холода. Иногда ему было все равно на холод, а иногда он гнался за ним изо всех сил. Ему нравилось, что он не позволял ему расслабиться и ослабить внимание. В плохие дни вода обжигает ему лицо, пытаясь вплавить в мраморный пол. Он позволяет ей пытаться. Он не совсем понимает, почему, но что-то в этом давлении, в шипении сухой кожи успокаивает его нервы. Может быть, он чувствует, как разминаются лопатки, а может быть, как раз влажность и портит ему голову. Когда он выходит, он смотрит на себя в зеркало: щеки красные, грудь тоже. Он ждет, пока это пройдет, и открывает дверь, чтобы уйти. Однажды он зашел туда раньше Ники, и его отругали за то, что он растратил всю воду. С тех пор он принимает душ последним. Он привык быть предпоследним, так что это его не сильно волновало. Он уперто не спрашивал, почему Кевин не предъявлял ему претензий. Нил, в свою очередь, чаще принимает холодный душ. (Неудивительно, что, когда они принимают душ вместе, в нем остается по-комфортному тепло, но, возможно, так оно и есть.) Сегодня, к моменту соприкосновения его тела с холодным металлом крана, когда он заходит внутрь, он уже выбивается из сил. Он не понимает, что волнует его весь день. Он не знает, что делать. Он стоял и моргал, гладя на белые квадраты. Он едва ощущает, как вода из душевой лейки бьет в него. Едва ощущает, как движется его грудь, когда он дышит. Ему приходится задержаться, потому что Нил стучит в дверь. Дважды. Он не успевает ответить. Он не может делать ничего, кроме нервных вдохов. Он тонет в жаре. Нил осторожно закрывает дверь. Он говорит что-то, что Эндрю не может расслышать из-за глухо падающих капель. Его голова не поворачивается, чтобы посмотреть. Его лицо затеряно в туманных плитках. Он чувствует, что рядом кто-то есть, и дергается. Не двигается. Ощущение, что он застрял на месте, словно кто-то взял тюбик клея и вылил его между суставами, прикрепив ноги к полу. Появляются рыжие волосы, а руки, покрытые шрамами, выключают кран. Возможно, Эндрю шокирован тем, что узнал Нила не сразу, или тем, что вода уже остыла. Теперь, когда она остановилась, он удивляется, почему он все еще чувствует жжение в сухожилии, которое соединяет его плечо с шеей. Он кратко прикасается к этому участку кожи и отшатывается назад. Нил приносит ему полотенце и уходит. Его ноги дрожат, пока он вытирается и надевает одежду. Оказалось, что ожоги и хлопчатобумажные рубашки плохо сочетаются, но он ничего не снимает. Когда он выходит, на его кровати находится крем, а Нил сидит напротив него на кровати Кевина и читает одну из его книг. Когда кровать прогибается под весом Эндрю, он смотрит на него лишь на секунду, а потом возвращается к страницам, прогрузившись в раздумья. Эндрю чувствует, как у него сводит челюсть. Неподвижные шарниры сдерживают зубы, боль дюйм за дюймом проникает в виски. Через некоторое время он начинает бессмысленный диалог, чтобы доказать себе, что он может. Ему кажется, что он сходит с ума. Он не имеет ни малейшего представления, о чем идет речь. Со временем слова обретают смысл, и он слушает историю из детства Нила, когда он еще был с мамой. Он хмуриться, будто выныривает из бассейна. Он осознает, что повернул голову в сторону Нила, даже когда тот был совсем рядом, в двух шагах от него. Он понимает, что будь на его месте кто-то другой, он бы никогда не позволил себе такого. Эта мысль вызывает у него такой зуд, что он заставляет себя подняться. Не успев подумать, он оказывается на кухне, открывает дверцу шкафа и достает стакан. Выпив какой-то ужасный газированный напиток, он наконец слышит гулкий стук своего сердца. Повернувшись лицом к дивану, он убеждает себя, что его подушки выглядят как самое мягкое место, которое он когда-либо видел. Это единственная причина, почему он устраивается между ними, аккуратно подобрав под бедра ноги, чтобы сохранить тепло. Он не совсем спит. Его плечо стало хуже, поэтому он ждет. Пока к нему придет Нил. Побеспокоит его. Пригласит сесть рядом с ним на этот диван. Большую часть ночи он бодрствует. Слишком злой для всего этого. А к рассвету его глаза начинают закрываться. В один момент он смотрит на закрытый экран телевизора, а в другой просыпается от запаха кофе и чашки на столе перед ним. Рядом с ней лежит листок рваной бумаги, бледный и пустой. Там не на что смотреть. Его сердце крепко сжимается, словно оплакивая какую-то потерю. Он ненавидит все это. Ненавидит Нила и его тупые шутки. Ненавидит, что он не вернулся в их кровать. Ненавидит, что Нил не догадался присоединиться к нему. Он ненавидит то, что знает, что пережил вещи и похуже, чем это, и тем не менее в эти дни он чувствует себя все еще ужасно.