Бешеный

      Невыносимый.       Это единственное, что пришло на ум, когда они встретились впервые, и это все еще та мысль, которая проскальзывает всякий раз, когда Юнги смотрит на него. Хосок просто невыносимый. Юнги раздражает в нем все: небрежно уложенные вьющиеся волосы, покрытые лаком ногти, тонкие запястья, увешанные множеством позвякивающих цепочек, его искрящиеся глаза, его губы. Черт, его губы, — Юнги одергивает себя, старательно хмурит брови и предпочитает игнорировать те сладкие, удушливые фантазии, которые ему подкидывает воображение, когда он думает о хосоковых губах.  — И я говорю Минни, — Тэхен сует покрытую испариной бутылку с ледяной газировкой под мышку и чиркает колесиком зажигалки, — я спал с Соён. Она и Чонгук просто друзья. Но он не верит!        Они прячутся от детей в кустах за невысоким лесничим домиком, чтобы их не застукали с сигаретами, и не потому даже, что не хотят подавать дурной пример, а просто потому что не хотят делиться со старшим отрядом. В город можно ездить один раз в неделю, а с аппетитами местных подростков, курева не напасешься.       Сквозь просветы в листве открывается отличный вид на игровую площадку, и Юнги может весьма успешно следить за тем, как Хосок строит ребят парами для разминки и пересчитывает их, как маленьких непоседливых цыплят. У него самая младшая группа, и на их фоне Хосок выглядит просто до ужаса органично. Дети его просто обожают. И это слишком бесит.       Хосок весь — одно большое слишком. Он громкий, его много, он энергичный, улыбчивый и болтливый, и все вокруг просто без ума от него. Потому что Хосок, кажется, умеет все на свете: сплавляться на байдарках, разводить костер, играть в классики и рисовать кошачьи мордочки аквагримом. В первый же день в него влюбились все девчонки из смены, включая вожатых, и Юнги, вообще-то, не планировал его ненавидеть, просто… Хосок был мил и приветлив абсолютно со всеми, а Юнги он не то чтобы игнорировал, — скорее просто не замечал. За семнадцать дней с начала смены они говорили от силы раза три, и это всегда было дико неловко. Юнги чувствовал себя неуверенно, глупо и сковано, особенно после, когда Хосок резко менялся для других, становясь приветливым и активным. Поэтому было принято решение возненавидеть его, чтобы не культивировать внутри себя неуместную обиду и огорчение. — Эй, ты меня вообще слушаешь? — Тэхен щелкает перед чужим носом пальцами, — Я уверен, что Чонгук играет в вашей лиге. Болтовня Тэхена странным образом отвлекает от желания схватить Хосока за отвороты его идиотской гавайской рубашки и как следует встряхнуть. — Нашей лиге?  — Твоей и Чимина. В гейской лиге, — Тэхен заговорщицки щурится, тоже выглядывая из кустов, но только с целью убедиться, что поблизости не ошивается администрация лагеря.  — Ради бога, — Юнги кривится и тоже прикуривает, — если ты не прекратишь использовать эти убогие метафоры, то мне вообще будет не с кем разговаривать до конца смены.       Зачем он только согласился на предложение Тэхена поехать в летний лагерь вожатым? Юнги поступал в педагогический, потому что хотел быть преподавателем в университете, а не петь песни у костра с горсткой подростков. С ранними подъемами, бесконечными походами и вездесущими комарами — это лето просто отвратительное. Еще и Хосок, который постоянно мельтешит где-то на периферии, и которому Юнги просто мечтает хорошенько врезать, действует на нервы даже сильнее комаров и утренней зарядки под дурацкую ритмичную музыку. — Стоило сказать педик? — Тэхен смеется, и Юнги строит самую брезгливую гримасу из всех имеющихся в его арсенале. — Это гомофобно. — А слово «убогий» — эйблизм. А еще ты называешь Давон сучкой, это гендерное оскорбление.Так что два-один в мою пользу. — Ты просто невозможный, — хохочет Юнги между затяжками, — может быть, я еще и расист? — Ужасно, — Тэхен тушит окурок о стену и сплевывает себе под ноги, — у меня в отряде две девочки из Таиланда. — Мы здесь не оскорбляем детей. — Ага.       Окурок впечатывается в стену, и тлеющий пепел с него искорками разлетается в стороны, сыпется по обе стороны от носка кроссовка. Юнги засматривается, а когда понимает голову и кидает беглый взгляд на открытый кусочек площадки, не видит там больше ни Хосока, ни детей.       Бешеный.       Юнги думает об этом, когда видит, как горящие глаза Хосока застилает яростью, и как она бурлит, как плавится, как поднимается волной снова и топит его, когда они разнимают мальчишек посреди танцевальной площадки. Они оба из отряда Чимина, который уже больше получаса пропадает с Чонгуком в кустах за лесничим домиком.       Хосок напряжен, собран, спокоен — он держит одного из мальчишек за плечо, не позволяя вырваться, до белеющих костяшек сжимает пальцы, удерживая его рядом с собой, а сам выглядит так, будто сейчас полыхнет огненным заревом. Он держит себя в руках, качает воздух носом, но Юнги видит этот ненормальный блеск в чернеющих омутах и беспомощно в них тонет, не может сопротивляться. Потому что Хосок смотрит на него — прямо в упор, в глаза смотрит, успокаивая дыхание. — Нормально, — Юнги треплет второго пацна по взлохмаченной макушке, — какой мужик хоть раз в жизни не получал по морде?       Юнги толкается в ранку на рассеченной губе кончиком языка, щурясь, легко улыбается, чувствуя привкус крови во рту. — Извинись, — цедит Хосок, кивая на Юнги, — извинись перед сонбэ. — И-извините, Мин Юнги-сонбэнним! — пацан склоняется почти до самой земли, а у Юнги вдруг поднимается раздражение на всю эту ситуацию.       Он раздражен от волнения, потому что такую внезапную реакцию для себя самого объяснить не может. Не видит проблемы или повода для такой явной агрессии. Подростки неуправляемые: поссорились из-за девчонки, полезли в драку, растолкав остальных детей, налетели на вожатого, едва не сбив его с ног и разбив губу, — случайно, разумеется. Сложно контролировать эмоции, когда тебе всего шестнадцать, и понравившаяся девушка идет танцевать с другим. На самом деле Юнги не придал бы этому никакого значения, если бы Хосок так не завелся. Да и казалось бы, с чего вдруг? — Эй, — Юнги от Хосока глаз не отводит, смотрит на него удивлено и вопросительно, склонив голову набок, — все нормально, угомонись. — Нет, не нормально.       У Хосока взгляд ледяной и колючий, как лезвие ножа — Юнги впервые видит его таким: серьезным, взбешенным и опасным. Кажется, секунда, и он не выдержит, взорвется; Юнги от него примагничивает к полу, не позволяя двигаться, а сам он валится в мягкую тягучую субстанцию, увязает в ней так же, как мухи липнут лапками к пролитой луже карамельного сиропа, беспомощно в ней барахтаются, как пачкают тонкие крылышки в сахарном мазуте, и как отчаянно борятся без возможности выбраться или спастись. Из транса Юнги вырывает только оказавшийся рядом Чимин с аптечкой в руках; он обеспокоенно обхватывает лицо одного из мальчиков ладонями, аккуратно дует на ссадину на скуле. — Хенвон-и, — Чимин стонет высоко, закатывая глаза, — боже мой, почему ты постоянно влипаешь в истории? — Пак Чимин-щи, — Хенвон шипит сквозь зубы, когда Чимин касается кожи вокруг ранки пальцами, — я не виноват, что Хена пошла танцевать со мной! Этот придурок первый кинулся! — Да пошел ты, — второй парнишка, который остался полностью невредимым, заводится с полоборота, но быстро замолкает, когда Хосок сильнее дергает его за плечо к себе, заставляя замолчать. — Донгу! — Чимин повышает тон на пару октав, выходя из себя по обыкновению быстро, внепланово, и они оба прикусывают языки, потому что знают, что их отряду достался самый вспыльчивый из вожатых, — хен, чего ты стоишь, помоги мне, — Чимин сует в руки Юнги аптечку, а сам наклоняется к Хенвону ближе, осматривая ссадину, — дай ватку.       В образовавшейся суете все кажется каким-то ненастоящим. Юнги быстро слизывает кровь с губы, лезет в аптечку дрожащими пальцами, неловко вылавливает в куче таблеток пузырек с антисептиком, и никак не может понять реакции Хосока, который так и стоит недвижимым, вкопанным сгустком тревоги и злости.       Сумасшедший.       Хосок сумасшедший, — думает Юнги, когда сталкивается с ним за лесничим домиком тем же вечером. Он стоит там один, сунув обе руки в карманы джинс, и рассматривает Юнги исподлобья — напряженно и холодно. — Как губа? — перед лицом Юнги вспыхивает огонек от потертого крикета. Хосок прикрывает тонкий язычок пламени ладонью, и Юнги неуверенно подается вперед, касается его кончиком сигареты, втягивая тяжелый дым в легкие. — Жить буду, — он откидывается спиной на стену, переносит вес на другую ногу, как-то неуклюже сует руку в карман, зеркаля Хосока.       Он себе объяснить не может, как вообще интерпретировать чужие действия, потому что на лице у Хосока по ощущениям эмоций нет совсем никаких. Со всеми такой жизнерадостный, улыбчивый, солнечный, а как только оказывается в поле зрения Юнги, становится похож на бронетанк или кусок шифера, хотя даже они поэмоциональнее будут.       Та хлынувшая приливом злость — единственная эмоция, которую Юнги сам себе сумел истолковать, хотя и причины для нее неясны. Хосок поджимает губы и молчит, и Юнги молчит тоже, делая одну за другой затяжки, пытаясь не столкнуться случайно взглядами, потому что не сумеет тогда сохранить спокойствие, станет неловким и глупым, и напряжение между ними достигнет совсем нереальных масштабов. — Почему я тебе так не нравлюсь? — Хосок вдруг нарушает тишину, которую до этого прерывало только суховатое потрескивание табачной бумаги.       Юнги рефлекторно сглатывает и замирает на пару секунд, потому что от предплечий выше ползет какой-то нехороший, недобрый сквозняк, заставляя поежиться, дернуться. — А ты с чего взял, что не нравишься? — в голосе возмущение напополам с удивлением, хотя Юнги и старается звучать как можно более непринужденно. — Нравлюсь?       Хосок делает шаг навстречу, слегка приподняв брови, и Юнги чувствует, как внизу живота простреливает подступающая паника. Две быстрые глубокие затяжки не помогают взять себя в руки, и Юнги плавится, потому что Хосок делает еще один шаг, почти оказавшись вплотную. Он вообще что-нибудь слышал о личных границах? — Да я вообще о тебе не думаю, — Юнги врать совсем не умеет, поэтому голос дергается, и он уверен, что покраснел и теперь выглядит неопрвданно глупо и смущенно, вовсе неубедительно.       Хосок опирается на стену за его спиной ладонями, становясь вдруг непозволительно близко. Между ними все еще есть немного пространства и воздуха, который Юнги как-то нервно втягивает носом, жадно и импульсивно. Они практически одного роста, может быть, с разницей всего в пару сантиметров, но Хосок сейчас ощущается значительно выше, заставляя Юнги втянуть в плечи голову. — Жаль, — он не напирает, только слегка касается границ Юнги, мягко разводит их немного в стороны, будто прощупывая на прочность, — потому что я о тебе — постоянно. — Придурок.        У Хосока хриплый глубокий голос, когда он усмехается рядом с чужой напряженной шеей. Юнги чувствует, как по коже скользит капля пота, скатываясь за воротник, — он себя убеждает, что от духоты, а не от чужой близости. Так хочется быть неуязвимым сейчас, не выдать случайно своей паники и мандража, от которого кости скручивает, выворачивая до боли, как от трясучки, а совсем не от бабочек. Но Юнги не может — ведет кончиком носа по чужому виску, задержав дыхание. От Хосока пахнет чем-то знакомым, сладковатым и едва уловимым, как будто фасолевой пастой или моти с творожным сыром — скорее первое, потому что Юнги больше нравится фасолевая паста.  — Ты не ответил, — хрипит Хосок, снова опаляя чужую кожу дыханием, — я так плох, что совершенно тебе не нравлюсь?         Он тянет Юнги за запястье, поднимая на уровень своего лица напряженную руку, все еще сжимающую фильтр сигареты, и Юнги готов поклясться, что сходит с ума, когда Хосок накрывает его губами, затягиваясь. Дразнится, сукин сын, издевается, потому что однозначно уже догадался, как сложно Юнги прямо в эту минуту дышать.  — Ты сам не замечал меня.  — Я тебя еще в первый день заметил, в автобусе, — Хосок наклоняется к покрытой мурашками шее, чтобы пустить тонкую струйку дыма по кадыку, — ты всю дорогу у Тэхена на плече проспал. Я не мог оторваться, знаешь.  — Ужасно, — Юнги закатывает глаза, откидываясь головой на деревянные брусья, и, в целом, этот возглас означает и его отношение ко всему происходящему сейчас, и к тому, что говорит Хосок.  — А потом я все понять не мог, почему ты делаешь вид, словно меня не существует в лагере. Это неловко, Мин Юнги.        Юнги смеется беззвучно — табун мурашек прокатывается по спине от дыхания Хосока и его голоса, тихого и спокойного; от его глубины и бархата колени сами по себе слабеют и подгибаются. Юнги был уверен, что Хосок его выделяет в самом плохом смысле, а потому намеренно платил той же монетой — оказывается, очень успешно.  — Я не нравлюсь тебе, Мин Юнги?        Губу все еще пощипывает и ощутимо саднит, но Юнги не может сдержать глупой улыбки, когда Хосок поднимает голову, и они смотрят друг другу в глаза, — секунд десять максимум, но и этого достаточно, чтобы в груди что-то со скрежетом щелкнуло, словно провернулся ключ в замочной скважине, и легкие обожгло порывом свежего воздуха. Между ними что-то сейчас запредельно хрупкое. Кажется, вот шелохнешься как-то неосторожно, непредусмотрительно, и оно посыпется, прямо как известка с потолка в комнате для вожатых. И оттого приходится затаить дыхание. — Нравишься.  — Ты же понимаешь, что я тебя сейчас поцелую? — ладонь Хосока уверенно, без каких-то зазрений совести тянется вперед и спокойно, даже привычно ложится Юнги на скулу.        Он касается подушечкой большого пальца уголка губ, оттягивая момент, давая себе время насмотреться вдоволь на то, как Юнги под его прикосновениями плавится, а после рука все же соскальзывает на затылок, заходя за ухо. Юнги напрягается всего на секунду, пока между ними сокращается разреженный накаленный воздух, и сам подается вперед, превращая простое касание в полноценный поцелуй. 

***

      Они прячутся от детей в кустах за невысоким лесничим домиком, чтобы их не застукали с сигаретами — и не потому даже, что боятся оказаться застуканными, а потому что не хотят ни с кем друг другом делиться. Отсюда, кстати, открывается отличный вид на пустую игровую площадку, где Чимин ехидно расплывается в своей самой коварной ухмылке.  — Гони десятку, — он похлопывает Тэхена по плечу, не сдерживая злорадства, — я же говорил, что Хосок в него по уши.