Самый лучший день

🐖🐂🐓

      День только начинался.       Солнце над сами́м горизонтом светило огромным красным диском и его лучи прорывались через облака. Небо с красно-оранжевых оттенков переходило в нежно-розовые, и уже виднелись ярко-голубые разводы неба. Воздух будто вибрировал, сливая небо и землю в одну чарующую иллюзию.       Утренняя прохлада приятно ласкала и день обещал быть хорошим и тёплым. Хотелось вечно любоваться этим восходом, хотелось, чтобы этот момент застыл, чтобы можно было надышаться этим утренним воздухом.       Огромный петух, взмахнув крыльями, взлетел на штакетник, и его оперенье засверкало в лучах восходящего солнца. Большой гребень пернатого перевалился на одну сторону, и сейчас он выглядел, как одноглазый пират-разбойник.       Потоптавшись на одном месте и царапая огромными когтями деревянный штакетник, он огляделся одним глазом, рывками поворачивая и наклоняя голову, осматривая свои владения. Потом петух захлопал крыльями, и, вытянув шею, громко прокукарекал.       Где-то вдали раздался другой клич, и петух стоял, выжидая чего-то, а затем встрепенулся, прокукарекав ещё громче, едва ли не падая назад. Он снова замахал крыльями, но в этот раз не стал вопить.       Из курятника стали выпрыгивать курочки, когда калитка со скрипом открылась, и туда зашёл высокий омега с ведром воды.       — Куда-куда, ну? Куда вы поскакали? — закричал он на курей, когда те бросились к выходу в огород, — Амнистию, что ли, вам объявили? — омега стал толкать их назад, по очереди, пока глупые квочки не поспешили обратно, как стайка испуганных рыбок, — А то я быстро вас пущу на наггетсы, — пообещал им хозяин, добрая душа, — Идите лучше червей кошмарьте, а я пока пойду посмотрю, как там ваши дети себя чувствуют, — нагнувшись, омега зашёл в небольшой сарайчик, рассматривая пернатое хозяйство, и сразу заулыбался, когда открыл большое одеяло, а там около полусотни золотистых комочков кучкуются, — Ну что вы, мои деточки? — по привычке он спросил своих маленьких пернатых подопечных и погладил рукой эти комочки, и цыплята, переполошившись, запищали все вместе, как в детском садике, — Ох, мои вы громкие... — он покрошил им несколько яиц и вышел на улицу, — Ну, Джек, — обратился омега к петуху огненного окраса, званого Джек-воробей, но со временем утративший жалкую приставку, ибо он был слишком красив и массивен, по сравнению с воробьём, — Ночь прошла спокойно? — омега улыбнулся, но не стал гладить пернатого, не испытывая судьбу ещё раз – шрам на руке напоминал ему неудачную встречу с этой важной персоной, и омега перевёл взгляд на толстеньких квочек, толпящихся у его ног, — Соскучились по мне барышни, да? — петух на ласковые слова не обращал никакого внимания – не пристало ему, видимо, разговаривать с обслуживающим персоналом, и снова замахал крыльями, поднимая вокруг себя облако из перьев, — Ой, да ладно будет тебе, раскомандовался, — ласково он обратился к птице, — Иди лучше водички попей, а то охрип уже поди, — чистая вода полилась в миску и её обступили куры, а кто был понаглее, так те вообще прыгнули прям в таз, — Ну что, мои красотки, сколько мне яичек снесли? — омега снова зашёл в курятник, осматривая выемки, наполненные сеном и перьями, — Ах, вы мои трудяжки, — тихо он приговаривал, собирая яйца в сетку, старинную такую сетку, нейлоновую, что ещё его свёкр куролесил по деревне, таская в ней всё подряд – и водку и дрова, и даже кирпичи – ей же сносу всё равно вовек не будет.       Сокджин сразу же, прям здесь, разбил верхушку одного яйца, выпивая его залпом, как научил его супруг, Намджун, чтобы желудок работал исправно. И сколько уж было съедено этих яиц и выпито им за эти годы, и всё равно ему не надоедает – любит он яйца в любом виде.       Выходя из курятника он встретился со своим братом-близнецом, альфой Юнги – вечным букой и молчуном, глядя, как тот молча наливал воды гусям и уткам со шланга, наполняя огромное корыто чистой водой.       — Доброе утречко! — пропел Джин, улыбаясь брату, но тот, как обычно, только кивнул головой, что означало, «— Доброго и вам здравия, ваше благородие... Как спалось вам нынче, не замучили ли вас комары, ночью? Надеюсь, спалось вам сладко... Вы, как я погляжу, завтракать «яичком» решили, тоже правильное решение... Одобряю, одобряю... А вы, ни свет ни заря, прям спозаранку, да добрыми делами решили Господа порадовать? Очень хорошо, знаете ли... Восторг и ничего более!».       Джин смотрел, как Юнги скривил физиономию, покосивши одним глазом, мол, всё пучком, только на эти пучки́ у него нет желания напрягать свой язык.       — Как дела? — не ожидая ответа, ибо его и не будет, Сокджин повесил сетку на забор, упираясь на него локтями, и осмотрелся по местности, — Ах, красота-то какая... Лепота́... — прошептал он с вдохновением, благодаря любовь, что привела его сюда, позвала́, помани́ла, и ни разу Джин не пожалел о своём решении.

🐂🐖🐓

      Он улыбнулся, вспоминая, как в первый раз, приехав сюда, интересовался всем подряд, и жутко испугался козы, которая выскочила из сарая, как сумасшедшая, а за ней его будущий свёкр с палкой, да матом на эту рогатую! Он её сдоил, а она брыканула и разлила ведро с молоком, окаянная!       Ох и крику тогда было!!       Орал несчастный омега так громко, что соседи подумали, не случилось ли чего страшного, а потом глазели на этого городского фифу, невиданной красы, и ржали, как кони, а детвора со смеху по траве каталась, за животы хватаясь.       Всё для него тогда было и чу́ждо и чудно́, и омега никак не мог привыкнуть к этой деревенской жизни. Будили его петухи ни свет ни заря, и он потом ходил весь день, как в воду опущенный, а Намджун, жених его, улыбался, подмигивая ему, мол, — Ну ничё-ничё, скоро привыкнешь...       И влюбился он до беспамятства в эти просторы бесконечные, ведь куда о́ко не глянет, всё красиво... Лес, потом ещё лес, а там и речка буйная, полноводная, с берегами, поросшими камышом. Шантрапа деревенская там плещется всё лето, грязь месят у берегов, зато счастливые...       И душа омежья всегда трепетала, когда оттуда, с той речки, взмывала стая домашних лебедей, как они называли деревенских уток, как они хлопали крыльями, будто сама природа им аплодировала. И рыбы в той реке водится, хоть ресторан открывай!       И никогда омега не мог понять, как коровы, возвращаясь с пастбища, не путали свои дома, и расходились, как подружки после купания в речке, мыча на всю округу, чтобы их услышали хозяева.       А земля какая богатая и плодородная... Хоть камень в неё сади, так и он зацветёт, забуйствует!       И куда ни глянь на их хозяйство, так везде рука мужская и видится и чувствуется, везде забота – это уже его любимый старается, выкладывается по-полной. Любит он деревню, его Намджун, ибо тут его вотчина, корни его здесь, да и родня вся на вечном покое тоже здесь...       Похитил альфа своего омежку из города, привёз сюда, на поля вольные да золотистые, на хлеба́ пахучие, да молоко парное, на звуки эти, да на красоту, что сыскать не так-то и просто...       А где ж такое в городе-то увидишь?              Когда ляжешь на пригорке, на траве тёплой, да посмотришь на это небо, да хоть с утра до ночи смотри, а там красота неописуемая – рассвет, как сказка... Всеми цветами радуги переливается, хоть бери полотно, и рисуй, мажь кистями, как корова хвостом, и всё равно получится красиво. А ночью... Звёзды там, как в песне той поётся:

Две звёзды, две светлых повести...

В своей любви, как в невесомости...

      И кажется, что и сам теряешься в этой невесомости.       И вот сейчас, спустя столько времени, да предложил бы кто ему вернуться в город, так омега бы и руками замахал, как от комара назойливого, только бы не слушать эти бредни.       Да, он и его брат – дети бетона, оба родились в городе, там и детство и юность их прошли, а потом они разъехались, и Джин остался здесь, несмотря на все уговоры брата вернуться. И так сильно омега прикипел к этому месту и к этой жизни, что ни за что не поменял бы на другое. Вот только с братом ему было тяжело прощаться, родные ведь люди. И да, они были разными и совсем непохожими. Если Сокджин был жаворонком по жизни, и не только вставал рано, но и щебетал птичкой, и рот его не закрывался, то Юнги был его полной противоположностью – слова́ из него выходили с превеликой неохотой, будто его заставляли это делать, хоть клещами их доставай.       Но Юнги был по своему хороший – слов, хоть и редко от него было их слышать, всё же на ветер не бросал, был честным человеком, неизбалованным, но своенравным. Альфа никогда и никому не хотел понравиться, был таким какой он есть, и видимо за это качество его и любили. Но была присказка у него одна умная, и вот он её нет-нет, да и скажет, тем самым голос свой подаст, чтобы его не забыли.

«Я никому не буду доказывать, что я хороший.

А я ведь и правда, человек хороший.

Характер, правда, говно, но человек-то я хороший...

И пусть мне попробуют доказать, что я плохой!»

      И тем самым вводил в ступор тех, кто норови́л его раскусить, а потом добавлял весьма странную фразу, после которой к нему никто не подходил, чего он, собственно, и добивался:

«Наша жизнь – это промежуток времени между биркой на запястье в роддоме и биркой на ноге в морге»,

и долго так смотрел в любопытные глаза сплетников, а потом хмыкал, глядя, как кто-то из них, якобы «вспоминал, что ему надо дедушке позвонить!» Ну конечно, ага...       Несколько лет уж прошло, как Джин в деревне остался и семьёй обзавёлся, да всё брата просил, чтобы приехал к нему навсегда, только Юнги никак не мог оторвать себя от города, да всё переживал, что не сможет он найти себя в такой жизни – он ведь офисный человек, а как таким людям можно приспособиться к деревне?       Он, конечно, приезжал на побывку, или на их совместный день рождения, который проходил в весьма непринуждённой обстановке. И особенно Джин любил, как Юнги их поздравлял по утрам, раскидываясь щедро́тами алфавита, на свой манер,

«С др нас, бро!»

      А потом Джин расхвалял его поздравление, желая брату счастья и здоровья, успехов три телеги, прям так и писал, мол,

«Спасибо, дорогой братик!!!

Господи, какие трогательные слова... 🥲🥲🥲🥲»

      Юнги потом ещё долго смотрел на это всё, но не находил сходства со своей жизнью, да всё корчил из себя городского фраера да удальца́, мол, чу́жда ему грязь да бурьян, коих в городе и подавно нет. И ходил такой деловой весь, с цифрами на «Ты», да всё переводил в деньги, куда бы не глянул.       А потом и уезжал к себе, только в глазах его такая тоска была, когда они прощались на перроне, а брат ревел и всё шептал, что может быть, да передумает его кровиночка, да останется...       Джин потом долго стоял на пустом перроне, слёз не стесняясь, и возвращался домой, где казалось, опустело всё, и долго смотрел на его пустую кровать, и слушал тяжёлую тишину.       Только много времени не прошло, где-то пару месяцев, как Юнги снова заявился к ним, да всё хорохорился, что ему там, в городе, здо́рово, пока не накатил соточку, а потом ещё одну, и ещё... И как потекла с него вся правда, что трудно ему без родной души в бетонных трущобах оставаться. Они ведь, как-никак вместе росли, с одной клеточки, можно сказать, сотворились, и всегда были вместе, не-разлей-вода, а как судьба их разлучила, так он и почувствовал себя одиноким, хоть волком вой... Ну и приехал к брату с полным чемоданом, не в силах одиночество терпеть. Пару дней поотдыхал, а затем молоток в зубы, и давай с зятем Намджуном чинить всё, что под руку попадётся.       А потом он увидел одного омегу в магазине и обомлел...       Кровь с молоком!       Юнги в себя приходил, пока этот пупсик по магазину прохаживался, ну, прям как на подиуме, а продавец же сечёт, что тут что-то такое дело намечается, и заводит разговор с омегой.       — Ну, и чего ты хочешь?       А тот ему такой отвечает, томным голоском, что Юнги и слюну сглотнул, представляя, как он стонет...       — Да вот... Мартини хочу и мужика хорошего... — а сам подмигивает продавцу, и давай на нервах играть, как Вивальди на своей скрипке!       Подойдёт к стеллажу с алкоголем и давай по бутылкам пальчиками клацать, а потом возьмёт одну из них, ту, что побольше, и по горлышку вверх-вниз проведёт своей ладошкой, дескать,       — «Запоминай, олух, чего я хочу!» — а у Юнги прям и слюни текут...       А потом этот омега и по шоколадкам пройдёт взглядом, да так невзначай, якобы, глянет на этого шпиона, как тот вдруг головой ударился в соседнюю полку, и такой прям занято́й сделался, мол тут макароны, м-м-м, вкуснятина какая... Омега личико томное сделает, грустненькое такое, глазки закатит и вздохнёт так громко, опечаленно, — Но вообще-то я за хлебушком пришёл... Горбушки захотелось с масличком домашним и чесночком, — а продавец своего масла-то подливает, да на грех наводит, — А чё? — говорит, — Прям так на сухую и будешь хавать, что ли? — а этот шплинт вздохнёт да погромче, а сам подмигивает приятелю, — Да я бы, — говорит, — С кем-нибудь да и бы поделился, да только у мужиков-то кишка тонка!       Юнги слушал да украдкой рассматривал его, спрятавшись за полками. Сам маленький, как мышонок, юркий такой, язык – как острый перец и щёчки румяные. И как у Юнги в жопе всё загорелось и забродило, будто туда пачку дрожжей засунули! Да так и застрял в этих глазах-полумесяцах, и улыбке с пухлыми губами, и ой, чего уж греха таить – в его сочный персик он тоже влюбился.       Юнги, изо дня в день ходил туда-сюда павлином, да пытался на себя обратить внимание, как его уже и заприметили сельчане, как миленького, что ходит тут один дядечка, да глазками в их Чимку стреляет! Тот уж и на решето стал похож, хоть макароны в нём откидывай!       И как-то набрался Юнги за воротник для смелости, и пришёл на дискотеку, на которой отродясь не был, да и попал в общий котёл, где семечками всё пропахло, как в маслобойне. Подошёл такой, руки в карманы, жопой под музыку трясёт, и давай из себя строить классного дядьку.       А омеги ж сидят на лавке, как суд присяжных, да всё семки от зубов отскакивают, наплёвано на земле, прям коврик из лузги. А Чимин этот, самый хорошенький, забияка мелкий, зырит на него и плюётся лузгой, ну чем ни лама.       — А часто ли у вас тут бывают изнасилования? — спросил Юнги, как в лужу пукнул, типа я самый умный и находчивый, пошутить вздумал, да и блеснуть умом и сообразительностью, ну и ожидал он конечно, что омежки испугаются, да потикают кто куда, только этот, Чимином званый который, на него так глянул, оценивающе, и выдал, что и сам Юнги впросак попал, как пацан!       — А как же, конечно бывают изнасилования, чем же мы хуже других? — а сам сидит, такой довольный лыбится, и на своих друзей смотрит, а те уже и ждут, что сейчас Чимка выдаст новый перл, — Поэтому-то мужики и стараются по вечерам на улицу не выходить, бо мало ли, слёз потом не оберёшься...       И пока до Юнги дошло, что его только что обули, как лоха городского, омеги на всю округу уж хохотали, как ополоумевшие. Ну постоял он ещё немного, плечами пожал, а сам и не знал, чё делать-то дальше, ну и пошёл домой, несолоно хлебавши...       А омежка этот, Чимин, и сам долго не стал ждать – жених вон какой выискался, такого нужно быстренько охмурить, охомутать и отшить от местных лялечек, вот он и отшил. Уж больно ему понравился этот сухарь, как он его назвал по-перво́й.       А если омежке понравился какой-то мужик, то нужно подойти и сказать, так мол и так,       —Ты мне, мужик, понравился, теперь делай шо хошь! — рубануть правду-матку и всё!       Теперь это уже его проблемы – сам понравился – сам и выпутывайся!       Свадьба громкой была, весёлой, весь народ чесно́й собрался. В браке они прожили несколько лет, для себя решили пожить, а теперь, и уже спустя столько лет и Чимин на сносях ходит, как колобок катается, так муж с него хоть и ржёт, но и пылинки сдувает.       И суть да дело, Юнги с зятем Намджуном взяли кредит, да переделали их маленькое дельце в ферму, и стала эта затея деньги в дом приносить, и немалые к тому-же деньги.       И пошли они в рост, да со временем взяли на работу несколько семей, типа подряда, и пошли дела в гору – сыр стали делать да масло, и колбасу домашнюю, и так прославились дале́че, что их продукция полюбилась людям. Заказы пошли большие, а с тем и потребности.       И вот они уже могли себе позволить больше отдыхать, хотя это только на словах – люди-то они работящие, непривыкшие баклуши бить, и занимались тем, чего душа желала.       Время ушло, как вода сквозь пальцы утекла, уж и дети родились у Джина и Намджуна, тоже близняшки – альфа Хосок и его младший брат, омежка Тэхён. А младше всего-то на пятнадцать минут, но младший же!       Ох, и хорошие дети у них, красивые... Всем на зависть, родителям на радость.       Хосок-и альфа покладистый, работяга, всеобщий ангел-хранитель, солнышко и отцова отрада. Чего не попросишь – всё сделает, всё поможет, хоть суп сварить, хоть дров наколоть – на всё горазд был.       А вот Тэхён...       Тэхён тоже хороший мальчик, ласковый... Уж больно ласковый, и как-будто проклятие на нём лежало... Все альфы из-за него по сто раз ругались, морды били друг другу, а Тэхён и не при делах! Смеётся только, да кривится украдкой, пока папа ему опять пальцем грозится, мол, опять кто-то из-за него подрался.       Красотою такой вышел омежка, что кто-то из соседей пошутил было, дескать, когда делали они детей своих, Джин возможно смотрел журналы с лучшими моделями, вот и родились они, один краше другого.       И потекла их жизнь, изо дня в день, из года в год...       Холодная и снежная зима сменялась весною и паводками, а потом и лето с осенью прощались, как заведено природой, и годы придали серебра в волосы Намджуна, и животика немного, только альфа его называл нервным комком.       Джин наоборот, словно заколдованный ходил, на него годы влияли по-другому – он с годами только лучше становился. Да на вопросы сколько ему лет, отвечал с улыбкой, — Да каждый год по-разному!       И кто-то подумает, что дичают люди в деревня́х, а вот и нет...       Тут цивилизация свой отпечаток тоже оставила – никто не был обделён техникой, и дороги были ничем не хуже, чем в городе.       И вот так и жили они все в одном доме – двухэтажный дом, со всеми удобствами, места много – хоть собак гоняй, хоть футбол. У каждого своё крыло обособленное, так что никто никому не мешал, жили в достатке и в благодати.       Но, как говорится,

«Когда в твоих делах порядок,

Когда душа твоя поёт,

Не сомневайся – кто-то рядом

Всё это дело обосрёт!

Дела идут замечательно, пока к ним не приступила чья-то жопа!»

      Да-да-да...       Засматривался Тэхён на пятую точку одного пове́сы молодого, местного тунеядца, как его называл батька Намджун, так прям омежка покой и потерял.       Чон Чонгук, так его звали.       Всё ходил по деревне, да кичи́лся сам собою – разоденется, как петух, и ходит, мышцами играет, а омежки на него смотрят и слюни пускают. И Тэхён был в их числе, только помоложе остальных.       Вот омежка и обламывал об него свои глазёнки, а тот всё хорохорился, типа он тут самый интересный и красивый альфа, за ним же толпы бегают. Двадцать лет парню уже было, пока Тэхёну было пятнадцать, а потом пару-тройку лет прошло, и вдруг чудо свершилось – омежка из слюнтяя превратился в такого красавчика, что даже и сам Чонгук охренел!       И стал к нему подкатывать, да заглядываться на эту красоту колдовскую. А Тэхён млеет от него, как он зыркает на омежку, а батя на говно исходит!       То́лку от него, как от козла молока!       Институт хотел бросить, так ему батя его устроил байкот и перекрыл кислород, так парню ничего не осталось, как вернуться туда, и с горем пополам закончить на менеджмент. И на кой хрен оно ему сдалось, никто не знает, но мозгов ему это не прибавило – все мозги перетекли в нижнюю голову, а там только одна извилина, а ей много не надо, она работает только в двух направлениях – вперёд и назад, и похаркаться в конце, и всё! Это так он нём говорил сам отец Тэхёна, а омежке хоть в уши дуй, хоть ссы туда же, ему всё божья роса.       Любовь типа у них.       Да какая нахрен любовь, если у них на двоих одни мозги?? Им бы целоваться, пока губы не отвалятся, или обниматься на сеновале, да только это чревато последствиями! И ото всей родни сыпались вопросы, мол, «Что это между ними?».       А что может быть толкового между молодыми? Ещё не трахаются, и слава Богу, лыбятся, как придурки, и вообще – хрен их знает, что там между ними!       Ох, сколько же нотаций читали Тэхёну родители, к чему может привести незащищённый секс, а Тэхён только слышит такое слово, и весь становится пунцовый, хоть прикуривай от него.       Чонгук этот, как репях к омежке прилип, как банный лист к жопе, его ни отодрать, ни стесать, ни вытравить дихлофосом, как надоедливого прусака!       Что ни день, так он тут как тут – как лис вокруг курятника наяривает, да всё ждёт, когда его зазноба из окошка вылезет, да на крышу, а оттуда по дереву спустится, как заправский альпинист, да прям к альфе в руки.       И целуются, как полоумные..!       И хоть любовь у них была настоящая, и хотелось бы им переступить тот самый порог, сладостный и запретный, но Тэхён поклялся папочке, что до свадьбы – ни-ни!       Папулю вроде это и расслабило, в смысле «ни-ни», а то, что «свадьба», так до него и не доходило! А потом как дошло, так было уже поздно! Тэхён влюбился, влюбился и этот придурок, отцовый «любимчик».       Ну и сошлись на том, что спешить они не будут, Джин вроде немного подуспокоился, только был начеку. И сказать, что он был рад этому, так сам себе и соврал бы.       А вот батя Намджун грозился его поймать, коль чё не то с его сы́ночкой сделает, и пообещал, что закопает под вишней, чтобы хоть какая-то польза от него была – на удобрение пойдёт.       Правда сказать, не гнушались они, бессовестные, одним глазком на запретное посмотреть, да находили лазейки, паразиты... Вечером пойдут гулять, так Чонгук омежку схапает и как прижмёт к стене, а Тэхёну рот хоть скотчем закрывай, хоть кляп вставляй! Он стонал так сладко, когда альфа его зацеловывал до кругов перед глазами, а потом и сам омежка храбрел маленечко, когда касался альфы «там», и краснел, как звезда Вифлеемская, когда понимал, что там кувалда ещё та!!       А откуда бы он вообще имел понятия, что там бывают у альф такие размеры, так это брат его заслужен за такой опыт. Только это же брат-близнец, это ж вроде как нормальное явление, привычное, хотя с годами Хосок стал прятаться от любопытства омеги. А тут чужое, хотя уже обещанное стать только его, и как же не любоваться-то им?!       Тэхён осмелеет и в руку его возьмёт, а там... аж пальцы пекут! Он его мнёт, а тот ещё больше делается, а как становится ещё круче, так сам альфа силу и терял, когда его, как в припадке било.       А потом и Тэхён испробовал, что это значит такое, когда его Чонгук ласкал до умопомрачения, до звёздочек в глазах, пока и сам исходился стонами, когда впервые кончал, топясь в сильных руках альфы. Вот они и нашли способ хоть как-то голод утолить, бо Тэхён стоял на своём, до свадьбы – ни-ни, но боже ж мой, зря Чонгук, что ли в вузе учится?       Мозги-то на что да́дены?       Они где-то спрячутся в лесочке, чтобы поблизости никого не было, Чонгук ему шортики спустит, оголит его промежность, а Тэхён ножки сомкнёт крепко, и чем не самое то... Чонгук ему трётся аккурат между ног, а там уже всё кипит, им-то много не надо – ну елозит же? Елозит!! Хорошо? Ой, хорошо... Там же всё на своём пути затрагивается, пока Чонгук из него масло жмёт, и по мошонке и по входу кипящему, только бы не «туда», а Тэхёну и этого хватало, чтобы достичь оргазма, а Чонгуку так и подавно!       Вот так они все жили, да не тужили.       Кто-то опыта набирался, а кто-то и мудрости, ну это так, к слову о годах про́житых говорилось.

🐓🐖🐂

      Подхватив свою раритетную сетку с яйцами, Джин глянул на брата, как тот уже и двор почистил, пока он в думах своих окунался, как в воде чистой, и, отчистив фартук от паутины, глянул на петуха, как он важно вышагивает по курятнику, а за ним квочки его бегают, ну прям гарем.       — О-ой... — омега глянул на Юнги, — Пойду я завтрак готовить, — а на завтрак, как обычно, яйца жареные, колбаса домашняя с рубленым мясом, самодельная конечно же, молоко домашнее, масло, сыр, и конечно, любимые сырники младшенького...       И только подумал папа о своей отдушине в лице омежки, так на сердце и потеплело... Он к нему каждое утро заходил в спальню и любовался своим ребёнком, как спит он сладко.       Ну чем ни папина отрада...       И хоть болит душа за обоих детей, но за Тэхёна прям ло́мится. Им хоть по восемнадцать лет, молодые они, несмышлёные, только всё равно Хосок пошёл в отца – серьёзный такой стал, работящий, от же повезёт кому-то с таким альфой, ко всему приучен да научен, на все руки мастер. Тут и заслуга дядьки Юнги, тот тоже свою руку приложил – собрался поступать Хосок на финансовую грамотность, так сказать, учиться, чтобы не только руки работали, но и руководить мог, а родители только и рады за него.       А Тэхён цветочек, Богом поцелованный, и не только Богом, но и этим оглоедом мускулистым.       Сокджин ведь не слепой и не глухой, видит, как его омежка вздыхает по этому оболтусу двадцатитрёхлетнему, да всеми звёздами сияет, когда Чонгук шлёт ему воздушный поцелуй.       И знает же, что целуются они, как взрослые, уже не в щёчку, как бы родителю не тяжело было это говорить, но знает он, он же папа, что его омежка далее ничего не видел и не знает, обещал ведь, слово дал...       Джин шёл по дороге к дому, да всё смотрел на красо́ты эти, как простирается всё далеко, за горизонты, а сам уже в мыслях и завтрак приготовил, и машинку стиральную загрузил – надо бы всё постельное бельё в доме перестирать, да и Тэхёна разбудить надо, бо петухи уже отпели свои будильники, а его отрада ещё дрыхнет, как младенец.       И вот идёт он такой, довольный своей жизнью, и остановился, как вкопанный...       Ему показалось, что ли?       Смех сына он слышит, как хихикает он... Джин прислушался – да нет, показалось наверное... Ещё пару метров прошёл через виноградник густой и охнул, когда в нескольких метрах от него выскочило приведение в коротюсенькой пижамке – бретелька порвата, омежка её на пальчик намотал, шортики едва попу прикрывают, халатик развивается, как мантия... И причёска на голове, словно там ему мангал разжигали!       Джин аж дар речи потерял, когда смотрел, как его сыночка-корзиночка, папина отрада, душа ненаглядная, оглядывается и тикает домой, а оттуда, из батиного слесарного сарая Чонгук через огороды побежал, как воланчик пущенный через забор перепрыгнул, падло такое!!       — От паразиты, а?... — омега цыкнул, закатывая глаза, и что он может им сделать??       Если только наказать, да интернета лишить, да на кой ему хрен тот интернет, если он весь в этом альфе утоп, как мошка в молоке.       — И что мне с вами делать, а? — ругается омега, а сам смотрит, как его Тэхён ловко взбирается по корявому дереву, да на крышу покатую, а там и о́кна в его спальню, — От же паршивец, а?! Весь в меня пошёл... — Джин головой повертел, да и пошёл на кухню, — Ну я вам устрою, любовнички хреновы! — а сам уже оглядывается, где это все его мужики запропастились.       — Завтрак! — громкий голос омеги разнёсся по двору, как колокольный звон, — Тэхён! — Сокджин вернулся в дом и подошёл к лестнице, задирая голову наверх, — Ты уже проснулся, сынок? — а сам хмыкает, уже представляя, как его сы́ночка будет сейчас корчить из себя соню-засоню. Ну-ну...       Он пошёл наверх, «разбудить» омежку, а то наверное он, действительно, крепко спит, время-то уже много, пора бы и честь знать!       Подойдя к двери, Джин прислушался, как оттуда доносится шёпот, потом опять его милое хихиканье, бередящее сердечко папы, и, постучав в дверь, он сразу зашёл, замечая, как Тэхён, ну прям спецназовец – телефон под подушку, сам на подушку, глаза прикрыл и типа он дрыхнет, и это всё за какие-то доли секунды!!       Профи, ничего не скажешь!       Сокджин удивляется такой его находчивости, а сам улыбается, и головой кивает, да разве они такими не были?...       — Сыночек... — папочка погладил омежку по голове, поправляя буйные светлые волосы, — Вставай, малыш, завтрак готов, — а сам смотрит, как его ребёнок просыпается — руки вверх потянул, ножки вытянул, весь в струночку превратился, зевает громко, ну прям красота ненаглядная, спящая красавица, — Как спалось? — а сам ждёт, как же Тэхён будет выкручиваться, но...       — Ой, папу-уля... — голосок сонный такой, ласковый, ну не ребёнок, а котёнок, — А сколько времени? — и опять так сладко зевает, ну прям по-настоящему, и глазки такие соловьи-и-иные... — А что это пахнет? — а ведь действительно, пахнет на весь дом, — Это что – сырники мои любимые ? — и улыбка до ушей, и уже папа на сына не злится, да разве и злился он, так, чепуха незначительная, и как вообще можно злиться, если у сына в глазах звёздочки мерцают?       — Твои любимые сырнички, — соглашается с ним Джин, и якобы случайно так, — Ой, а что это у тебя? — и смотрит на оторванную бретельку, но тут глаза натыкаются на большое пятно прям на изгибе шеи, где локоны волос в завитках лежат, и так полоснуло папу, но он сдержался кое-как, не задавая лишних вопросов, — Когда это ты успел..? — только он не уточнил, что омежка успел – когда ему Чонгук засос на шее оставил, или когда бретельку порвал, и щёчки омежки прям так и вспыхнули, словно факелы, и сна уже ни в одном глазу.       — Ой... — удивился Тэхён, трогая бретельку, а сам и губы опухшие зажал, и глазищами хлопает, — Это наверное я во сне потянул, — и улыбнулся папе, и, как и положено, полез к нему обниматься – уж очень тактильный его ребёнок, а сам уже и провонялся этим самураем недобитым.       — Ты переоденься и выходи, а то негоже перед мужиками в таком виде щеголять, — и сам от своей игры и удивляется, типа, как он может так достоверно изображать удивление, и на миг замер, прикрывая глаза – яблоко ж от яблони недалеко падает...       Сам же и куролесил с Намджуном до замужества, аж гай шумел и тырса сыпалась! И как только его папа не присёк, прям диву даётся! Может быть он просто с другого теста сделан?       Ну, как говорится, гадать, кто опару ставил, кто туда чего добавлял, уже и не вспомнить, а то, что Тэхён с папой с одного теста сделаны – это уж точно! Оба писанные красавчики, оба знают себе цену, оба любимы красивыми альфами...       Только если они был сдержанными, бо воспитание было другое, то сейчас молодёжь совсем границ не знает.       За завтраком было шумно и весело – Хосок с отцом обсуждали сыновьи планы на будущее, на учёбу, пока Юнги молча ел, словно это его совсем не касалось. С виду можно было подумать, что он пригорюнился, но это только с виду – там серое вещество работало на ура. И вот в данный момент он явно видел засос на шее у своего племянника, как тот, походу, за него вообще и не знает! И тут дядя встретился взглядом с ним, и Тэхён улыбнулся ему, а потом и глазки распахнул вопросительно, мол,       — Чего, дядь?       А Юнги брови вскинет, да на шею ему указывает, мол, глаза разуй, а тот не фурычит, чего ему хотят сказать. Юнги на мужа своего глянет, как Чимин тоже присёк, и уже пытается маякнуть своему юнному родственнику, что нужно тревогу бить, пока грозный батя не увидел неладное! А Тэхён вообще не в курсе, что он на му́шке сидит, как клякса на белом ватмане.       Чимин ему и так и эдак, а тот мимо да мимо! Чимин уже и свою шею стал тереть и Тэхён его действие повторил, по своей шее рукой потёр, а потом так незаметно глянет на руку – а там же чисто, и он опять на Чиму вопросительно смотрит, и плечиками пожимает, и так едва заметно головой качает, мол, ничего он не понимает. От беда бедовая...       Уже и Юнги стал касаться своей шеи, да на Тэхёна зыркает, и тут он видит, как у племянника прогружается информация, и он прям по струночке сел, а сам уже косится, не смотрят ли на него родители. И Чимин такой, дабы уберечь юное и безмозглое сознание от люлей, позвал омежку.       — Помоги-ка мне, Тэхён, — и сам из-за стола встал, как бочечка – живот придерживает смешно, и торопится вроде, но быстро ж не получается, — Мне там надо... — а чё надо и не говорит, якобы слова́ он забыл, и так руками жестикулирует, мол, потом вспомнит, чё хотел сказать, ему ж простительно – он же беремчатый, как никак, — Показать тебе нужно кое-что, — и тут уже и Джин понял, что спасать нужно ситуацию, пока мужики не вкурили чего и как.       — Моя помощь не нужна? — спрашивает он, а сам видит, что Тэхён на измене, что-то он уже заподозрил, а что – ещё не в курсе, но это явно не к добру!       — Не-не-не! — запел Чимин, и кладёт руку на плечо мужа, дескать, сиди, зубы им заговаривай, пока мы проблемку решим, и потянул Тэхёна за собой, в их спальню.       И уже там Тэхён хлопал глазками, пялясь на засос в отражении зеркала, оставленный его ненаглядным. И смешно и грешно... Ну замазали они тональным кремом это безобразие, и вернулись обратно за стол. И тут решил папа на свой манер остудить сы́ночку, или просто предотвратить полнейшее безобразие, творившееся прям у них под носом, пока батя не прознал за тайные встречи его сына в слесарне ни свет ни заря!       — Я всё хочу тебя попросить, дорогой, — и он кладёт на мощное плечо альфы руку, постукивая ноготками, а сам пасёт омежку, как тот кушает сырник со сметанкой, и всё у него в одно ухо влетает, а из другого вылетает, ну прям ни голова, а аэродром, — Дерево хочу спилить... — ага, он «хочу», а пилить-то мужики его будут       — Какое? — Намджун сразу включил главу семейства, ему ж всегда доверяют самое ответственное и тяжёлое задание, — Что за дерево? — а Джин всё смотрит на Тэхёна, как тот вроде и слышит разговор родителей, но не вникает, а зря...       — А то, что сбоку растёт, корявое это... — и тут замечает метаморфозу в ребёнке – как тот ушки раскрыл, глазки растопырил, сам в тарелку зырит, и замер весь, как пружинка, только нажми на него, он и подпрыгнет.       — Зачем? — Намджун по-настоящему не понял, чем ему то дерево не угодило, и ждёт, пока у мужа что-нибудь в голове новое созреет, — Чем оно тебе мешает? — а Тэхён уже впился взглядом в отца и прям молится про себя, только бы батя не согласился его спиливать – как же он будет тикать-то с комнаты на свиданку, если не по этому дереву, что ему служит лестницей.       — Так оно мне это... — а у Джина аж волосы закрутились от напруги, — Оно ж мне стену исцарапает и фундамент поломает, — вот и нашёл причину, и добавил, как снотворное, — Ты ж потом всё чинить и будешь, — ох, как прям за мужа своего переживает.       — Так оно ж от фундамента далече, чё его трогать-то? — Намджун и правда, не понимает, чего мужу-то неймётся.       — А окна если побъет? Будет гроза например? — и смотрит на альфу, как тот кумекает, да только никак ему не понять, чего это омега вдруг за это дерево вцепился клещами, — Ну или черепица пострадает, ну не знаю я! — Джин уже и сам не рад, что начал эту тему, уже все причины закончились у него, и тут выдал самую достоверную теорию, — Му́ляет оно мне, понятно?! — и бровями ещё вскинул, мол, вопросы ещё есть? — Не нравится оно мне, весь вид оно мне портит! — а Тэхён уже и аппетит потерял, едва проглотил кусок сырника, и сидит и ждёт исхода событий, и видит, что нешуточное дело намечается, прям аж колбасить его начало!       И тут батя вспомнил самую вескую причину, только бы не трогать это треклятое дерево.       — А как же будет Уксус домой ходить? — ура-а-а...       Так и захотелось Тэхёну закричать, и он бы и вскочил с места, бросаясь к отцу на шею, но нельзя же себя выдавать!       — Ты ж потом будешь меня гонять, чтобы я его пускал и выпускал, как швейцар!       Аллилуйя!!

Уксус, миленький!!

Ты спаситель мой!!

      Тэхён прям заёрзал на месте от волнения, и Джин тоже заёрзал, только из-за злости, что его затея сорвалась с крючка!       Ну конечно, всё ж в этом доме делается для Уксуса! Живёт у них самый настоящий абъюзер и главный тунеядец, которому и тунеядство прописано по закону, а издевательства прощаются, что бы он ни сделал. И к тому же «жертва» противоречит сама себе, так как содержит своего мучителя в лучших условиях, поскольку он безработный сожитель. И посягательства на его неприкосновенность чревато скандалом с папочкой. Следы укусов на теле, царапины и испорченная мебель, давно уже вошли в привычку, и жизнь с таким абъюзером стала чем-то, сродни садо-мазо, и остальных, прилагающих к этому случаю, элементов.       Принёс Сокджин как-то с помойки страшненькое и вонючее существо, как оказалось – это кот, ну и слава Богу, что не чупакабра! Его отмыли, причесали, пролечили, и стал жить Уксус припеваючи, получивший имя от самого́ дядьки Юнги.       А чего такое имя?       Так и суждено ж было ему!       Когда Юнги его увидел, так и скривился, прям как уксуса напился, ну так и пошло-поехало.       Уксус так Уксус...       Прижился, гад такой, прав у него стало больше, чем у людей, так и немудрено – такой красавец вырос! Огромный кот, шерсть огненная, хвост, как пальма, и Джин не позволил его кастрировать – прям стеной стал в его защиту!       — Таких красивых котят появится по всей округе... — и прям глазки закатил в предвкушении, так кошки к нему сами на свиданки ходить стали! Наверное в прошлой жизни это был ещё тот Казанова, если Господь решил дать ему ещё один шанс, — У них и так век короткий, так чего ж его ещё и лишать радостей жизни?       Вот только когда Уксус гуляет, в дом его лучше не пускать, а на кровать так и подавно – вонь от него во время гулек невероятная! Чем они там занимаются, кроме как потомство делают – неизвестно, но воняют похлеще, чем канализация!       Так и порешили, что дерево они пилять не будут, хай стоит, и Джин очень красноречиво посмотрел на омежку, а тот видимо и скумекал где раки зимуют – он же не дурачок-дурашка, умный, как папка его! И чем ему грозить будет ночная вылазка, и вообще, он так и представил, что папа будет теперь его караулить, как пить дать!! И сидят два омеги, решето друг из дружки делают, а Тэхён нет-нет, да и улыбнётся папочке, чтобы их остальные не заподозрили в омежьем заговоре...

🐓🐖🐂

      Коровник стоял обособленно от остальных строений. Коровы после утренней дойки куняли потихоньку, а кто-то из бурёнок улёгся на настил и дремал по-настоящему. Кто-то мух гонял хвостом, кто-то сено жевал – такой себе сонный час. Техника стихла, бо самый солнцепёк, а здесь приятно, хоть и навозом воняет. Но, как говорится, где воняет там и пахнет, а для деревенских это самый лучший аромат.       Огромные двери прикрыты, чтобы жара не проступала, и дорожка была полностью забрызгана водой – чтобы свежее было. Только боковые окна на крыше были открытыми, и это создавало приятный сквозняк – такой вот кондиционер.       — Малыш... — в самом конце огромного коровника, где стог сена под настилом покоился, приглушённые голоса́ были слышны́, вернее один голос, а второй часто прерываемый томными вздохами, — Я так по тебе соскучился... — говорит Чонгук, а у самого аж слюни текут, как у пса во время гона.       Пара сбивчивых фраз прерывается поцелуями, а потом слышится тоненький смех омеги. А затем и стон следует, нарушаемый шуршанием сена. Губы с губами слились в который раз, тела́ перекатились на другую сторону, собирая на себе солому, и мужские руки поплыли по тонкому телу, да всё под тонкую кофточку норовят пробраться. И альфа не выдерживает и рычит, когда касается мягкой, как шёлк, кожи. Омегу так и хочется мять и целовать, тая от нежности, и хочется гладить и прижимать к себе, ощущая, как колотится сердечко, хочется зарыться в него целиком и полностью, и быть для него кем угодно!       И пусть некоторые и говорят, что Чонгук совсем ополоумел, как только связался с этим омежкой, и кто-то его даже назвал подкаблучником, правда потом этот смертный придурок зубов не досчитался, и так и ходит до сих пор, улыбаться боится, бо омеги его засмеяют, и стал сторониться этого безбашенного Чона.       И правду говорят, что Чонгук из-за Тэхёна превратился в плюшевую макаку, а был ведь хищником когда-то! Никогда прежде не влюблялся, пока не увидел эту куколку. Хотя он его и раньше видел, изредка, пока омега ещё зелёный был, а потом он вырос, прям как на дрожжах, и тут альфья натура и треснула под этим взглядом янтарных глаз.       — Я ж люблю тебя, ты же знаешь?       И почему этот вопрос всегда звучал так моляще, Чонгук и сам не понимал, и дураком себя чувствовал, но не мог с ним по-другому разговаривать – он словно магическим зельем был опоён. Влип короче фраер по-полной, по самые уши, и пути назад для него нет – Чонгук без своего Тэхёна, как нолик без крестика.       Пара высохших травинок медленно ползла от коленок по красивому бедру, в паховую впадину. Чонгук наклонился к омежьему животу, спуская вниз резинку шортиков, оголяя красивый пупок, кружа вокруг него травинками. Губами он прошел от пупка до рёбер, а там просто и прижался, закрывая глаза, слушая, как внутри идёт своя жизнь – булькает там что-то и щекотится.       — Я хочу от тебя близнецов... — вот вам и здрасьте, — Одного как ты, а второго, как я... — на это Тэхён ничего не ответил, только крепче прижал к себе альфу, ероша его волосы, — Я никому тебя не отдам, — прогудел Чонгук в его ладони, целуя туда же, — И не отпущу... — да разве Тэхён хочет быть отпущенным? — Я буду всегда тебя завоёвывать, если будет нужно, — от таких слов омежка улыбнулся, чувствуя внутренний покой и сумасшедший прилив нежности, и не смог сдержать слёзы счастья, — Я хочу, чтобы ты хотел быть со мной, — его прям сегодня на нежности пробило...       Обычно он не такой, он грубоватый, кто-то называет его неотёсанный, и этот кто-то, вообще-то, его родной отец. Половина их села́ на него зуб точила, ибо Чонгук был по жизни разбышака такой, что не дай бог.       А сейчас его словно подменили!       Нет, он всё ещё разбышака, неотёсанный тунеядец и лентяй, но он влюблён... И он всё ещё стесняется, когда на него Тэхён смотрит так, словно душу его выворачивает наизнанку, но он же учится быть настоящим мужчиной для него, опорой и надёжей... Пусть не всегда у него получается, но он же старается, выкладывается по-полной, ловит каждое движение густых ресничек своего мальчика... Он бы и снежинки ртом для него ловил, дождь в ладошках бы ему носил, собирал бы осенние листья в гербарий, только бы Тэхён улыбался.       А он им будет любоваться...       Чонгук его снова крепко обнял, сгребая в своих руках, пока Тэхён не закряхтел, а потом и засмеялся.              — Скажи мне... — голос альфы дрогнул, когда Тэхён смотрел на его макушку, — Скажи, что ты любишь меня, — попросил он так отчаянно, словно от этого зависела его жизнь, а Тэхён его по волосам гладит, как котёнка, пока Чонгук, всё ещё лёжа на его животе, слушал, как бьётся сердце.       — Люблю... — просто отвечает Тэхён и это правда, — Всё хорошо... — звучит, как мантра, и кажется, что ничего больше не нужно, только бы нужный человек это говорил – это как таблетка на все случаи жизни, — Поцелуй меня...       И долго ждать не пришлось — Чонгук резко поднялся, нависая над омегой, всматриваясь в его личико, самое прекрасное личико на свете, и едва-едва коснулся красивых губ, в самый уголочек...       Только от этого прикосновения Тэхён вспыхнул, как комета на рассвете, рассекая своим свечением чёрный небосвод. Они смотрели друг другу в глаза, замечая там и свои отражения, как в фильмах про любовь, где запечатлеваются они на всю жизнь...       Руки потянулись к буйной голове, во всех смыслах буйной, и губы снова слились в поцелуе, будто припадая к живительному источнику. Чонгук гладил руками его твердые соски, набухшие и требующие внимания, сжимал их пальцами, касался к ним языком, терзал губами, а омега в его руках превращался в масло. Он целовал его губы и гладил лицо, целовал шею и ключицы, шептал милые непристойности на ушко, пока Тэхён исходился мурашками. Омега то плавился в его руках, то каменел, боясь пропустить малейшее прикосновение, растворяясь в нём полностью. И Чонгук знал, что это тело принадлежит ему целиком, и пройдёт совсем немного времени, и он получит доступ к самому сокровенному... А пока он наслаждается тем, что было позволено. Тэхён смотрел на него поплывшим взглядом из-под густых ресниц и кайфовал, по-настоящему, и его желание отражалось в дрожащих губах и в молящем взгляде альфы.       Внезапно сзади раздался колокол и Чонгук, отрываясь от сладких губ омеги, посмотрел назад.       — Не, я не могу так... — он склонил голову омеге на плечо, — Не могу, сука!       — Чего ты не можешь? — не понял его слов Тэхён, действительно не понимая, о чём он говорит.       — Он, блять, смотрит на меня, — и сразу повернулся, глядя как бык наблюдает за ними, — Ну и какого ты хуя смотришь? — умно́ конечно, ругаться с ним.       Опять им малину перебили, и на этот раз скотина рогатая, а не его папочка, когда Чонгук, совсем случайно, через брешь в стене, увидел, как Сокджин шёл в развалочку домой с полной сеткой яиц, а у них, понимаете ли, лямур-тужур намечался!       Эх, как они тогда разбежались, как мыши в подвале, завидев кота, как Чонгук тикал огородами, как уголовник, сбежавший с тюрьмы, да оглядывался, добрался ли Тэхён вовремя домой.       А теперь этот бык, будь он неладен!       Ходит туда-сюда, как неприкаянный, мешает нормальным людям заняться чем-то полезным.       Бык стоял, не двигаясь, смотрел на такую картину, как двое переплелись в одну композицию, как змеи, и медленно жевал траву.       — Вот хули он смотрит, а? — на этот вопрос бык вытянул шею и протяжно промычал, словно насмехаясь, — Он меня сбивает, слушай! — говорит Чонгук, а сам взял горстку сена, и пульнул им в быка.       И тот, конечно же, должен бы испугаться, и прям так и сжаться в одну огромную котлету, и побежать на двух копытах, за угол спрятаться, прижимая к себе свой колокольчик!       — С чего это он тебя сбивает? — хитренько поинтересовался Тэхён, прекрасно понимая намерения альфы, при этом краснея щёчками.       — Так может быть я вообще-то хотел... — и он, что ему так было несвойственно, раскраснелся, когда Тэхён положил ладошку на пах, где уже вовсю пыхтело и бурлило.       — Ты этого хотел..? — Тэхён спрашивает, а сам и глазки прячет, бо ему так неловко говорить о таком, — Ну и чё..? — прозвучало с надеждой на продолжение, хотя и послышалось разочарование, — Ничё уже не будет, что ли..? — и вот тут и Чонгук встрепенулся, как током стукнутый, а сам смотрит на поплывшие глаза омеги, в которых плескалось желание.       — Так я это... — Чонгук, не выжидая повторного приглашения, впился в рот омеги, а потом, словно опомнившись, глянул на него, — Когда твои предки возвращаются домой? — и кажется, что и наплевать вообще-то на них, вернутся они или не вернутся, тут сперма по мозгам уже пошла, как лавина, и о каких родителях может идти речь?       Тэхён глянул на часики на запястье, хотя он их редко носит, но в таких случаях, когда родители в отъезде, а он с Чонгуком, часы являются главным админом их безопасности!       — Через час примерно, — говорит Тэхён, а у самого в животе всё запорхало, как в муравейнике – всё забегало, засуетилось...       — Мы успеем... — Чонгук уже и в свои штаны залез, вытаскивая своего боевого друга, когда на него Тэхён глянул укоризненно, — Что..? — он не понял сразу, чего омега на него так глянул.       — Прям вот так, на скорую руку? — на скорую руку, вообще-то, не хочется, хочется растянуть удовольствие и понежиться, но вопреки самому себе, Тэхён захихикал, вскидывая бровями, мол, чем опаснее тем лучше, и сразу схватил альфу за руку, предупреждая самое опасное, — Ты же помнишь..? — омега всё ещё не хочет того самого, когда «туда», хотя очень хочется, хоть и колется, но всё же.       — Я помню... — пообещал ему Чонгук, что проникновению ещё не время, хотя ему так хотелось этого, до безумия хотелось, но обещание, данное ему, он не мог нарушить, — Не волнуйся, — и омега по привычке сжал крепко ножки, и прикрыл глазки, когда Чонгук лёг на него своей тяжестью, надавливая на промежность, — Всё будет хорошо... — а у самого уже и слюна потекла и мозг закипел, и в яйцах сладко потяжелело, и его член окунулся в мягкое тело, аккурат между ножек омежки, и он стал медленно двигаться, задевая горячий и нетронутый вход, скользя по нему так чувственно и пылко.       И так хорошо было обоим, пока Чонгук не почувствовал, как ему кто-то лижет зад, и он не сразу сообразил, что это, и ему промычали протяжно в самое ухо!!       — Блядь! — заорал снова Чонгук, — Он меня опять сбивает! — он резко обернулся, глядя на быка с такого ракурса, как тот стоял над ними и фыркал огромным и слюнявым носом, и язык свой огромный показывая, мол, «Глянь-ка, не то, что у тебя!», и смотрел, как двое пытаются совокупиться, да ещё как-то странно... И был бы бык человек, он бы так и спросил,       — А чё это вы тут делаете, а? — и состроил бы гримасу придурка, открывая рот, подпирая подбородок руками, рассматривая эту чудесную картину...       Но он был быком, и не просто быком, а быкующим быком, и, подстать своей бычьей натуре и наглости, он просто-напросто, промычал ещё сильнее, выдавая людям свой вердикт, что так трахаться неприлично и неправильно!       — Та иди ж ты нахуй! — в сердцах крикнул на него Чонгук, но бык, походу, очеловечился на какой-то момент, и так и подумал, что его не гонят, а наоборот – рукой машут, мол, — Давай, братан, подключайся потихоньку, а то хули ты стоишь в сторонке?! — и бык подошёл ещё ближе, снова нюхая людей, слизывая пот с альфьей спины огромным языком, — Да ты не охуел? — закричал на животное Чонгук, и откатился в сторону, когда эта скотина, а по-другому и не скажешь, стала собирать сено, прям под ними – там наверное феромонами всё пропахло, вот бык и решил чего-то новенького похавать, — Не, ну ты глянь, падло какое! — не, ну правда же, падло, всю малину испортил, и пока Чонгук с быком беседовал на светские темы, Тэхён уже хохотал, свернувшись калачиком, — Тебе смешно, да? — перекинулся он на омегу, но тому хоть бы хны, его уже понесло вразнос, — А хули он меня облизывает?       Господи, мужчина, сколько вам лет?? Хотя первое детство у мужиков проходит только к сорока годам, так что он ещё в пубертате.       Чонгук вскочил на ноги, поднимая следом и хохочущего омежку, отводя его в сторону от любопытного парнокопытного. Только оттого, что у них всё обломилось, в трусах у него ничего не изменилось, и всё также стояло крепко, и притом торчало поперёк, делая из штанов подобие вигвама.       — И что мне теперь с ним делать? — заныл Чонгук, глядя на своего собрата сверху вниз, — Я что, так и буду с ним ходить, наперекосяк? — ну видно же, что косит под дурачка, ему ж и подавно известно, что делается в таких случаях – ручную работу никто ещё не отменял.       И Тэхён тоже это понимает, что Чонгук всё ещё выжидает свою порцию удовольствия, ну как маленький, ей-богу, да всё зыркает на омегу, губы облизывая.       — Ну хочешь, я его отгоню в стойло, и мы... — а сам пальчиком ковыряет его петельку от пуговицы на штанах, и в горящие глаза стесняется посмотреть, а тот видимо этого и ждал, и прям загорелся весь, — Ну и мы... Как бы, продолжим..?       — А если и хочу? — и кто скажет, что этому лбу за двадцать лет?       Стои́т, мнётся на месте, глазки то в пол, то в потолок, а сам прям светится в ожидании, и на лице всё расписано, что сейчас он получит кусочек вкусненького. Тэхён заулыбался и пошёл к быку, хватая того за верёвку,       — Ну пойдём, Вась, пойдём, — начал его уговаривать Тэхён, а тот стоит и сено доедает, как с голодного края, а Тэхён его опять тянет, только вот попробуй с места сдвинуть пятьсот килограмм – хренушки, — Ну будь же ты послушным мальчиком! — уже и канючить начал, а тот ни в какую не хочет сдвигаться с места, — Вася, блин, пошёл давай! — Тэхён крикнул на быка, и взял его за рога, как за руль, поворачивая его в нужную сторону, а тот упирается, — Ну давай же, Господи!? — тут как бы и время поджимает, родители могут вернуться, и в штанишках зудит до сих пор, а этот стоит, как вкопанный, — Давай толкай его! — кричит он Чонгуку – вдвоём должно бы легче пойти.       Чонгук подошёл к быку сзади, и как хлопнет его своей огромной ладонью плашмя, да со всей силы, что и бык того не ожидал! Не ожидал и Чонгук, когда Вася, не понял видимо, что с ним хотят сделать, и просто взял и лягнул его!!       И попал прям альфе между ног!!       Чонгук не успел и понять, что случилось, как его накрыло резкой болью, и всё, что он мог – это согнуться пополам, хватая своего дружка! Тэхён и сам не понял, что случилось, но только выглянул из-за Васи, да так и оторопел, когда увидел своего милого, как он валяется в сене, скрюченный, как улитка и мычит, не хуже, чем сам Вася!! Глаза у альфы повыкатывались и покраснели, и поди пойми – то ли они на лоб полезли, то ли сам лоб спустился на его лицо, но картина была, мягко говоря, удручающая.       И только сейчас дошло до омежки, что Чонгук двумя руками держится за промежность, а сказать ничего и не может!! Только рот открывает, чтобы воздуха глотнуть. Из глаз уже и слёзы потекли, а Чонгук лежит и мычит!       — Что ж ты наделал-то, а?! Чучело ты окаянное?? — Тэхён закричал, и давай Ваську по морде лупасить, а тому-то что – равносильно, что комарик его кусает, так и Тэхён руками своими по нём шлёпает! — Чонгук-и! Миленький! — запищал омежка и к альфе прям в ножки упал, и вроде поднять его нужно, только как??       Вдруг его там Вася переломал, как зубочистку?       — Ты как, Чонгук-и... Миленький?...— а сам боится его трогать, — Чего он с тобой сделал, этот ирод? — та что-то ж сделал, что Чонгук никак не может в себя прийти, — Тебя батя за это на колбасу пустит, ты слышал?! — крикнул он быку, показывая тому кулак, а тому бы так и сказать, «А мне пофиг!», — Ты целый, а..? — а вот уже в тему, — Ты как..? — с омеги вопросы голосом слезливым сыпятся один за одним, а толку-то – Чонгук ни бэ ни мэ сказать не может, лежит, глаза в кучу, морда красная, как после бани, — О-о-ой... — ну всё, тут горем омежку и накрыло, — И чё мне делать-то теперь?! — слёзы-сопли текут по его личику, как и правда горькая, как дёготь, — Это что, ты теперь помрёшь, да? — а самому так страшно стало, прям жуть!! — А вдруг ты теперь импотент..? — и Тэхён не сразу и понял, что ляпнул что-то не то, и рот ладошкой прикрыл, а слово-то не воробей, улетело уже!       — Заебись... — первое слово вышло из альфы, а значит живой, слава тебе Господи.       — Миленький мой... — Тэхён едва не плачет, что его Чонгук лежит, в три погибели скрученный, да помочь ему никак не может, — Ты меня прости!.. — к нему льнёт, тоже в три погибели сгибается, да ноет, — Ой, чё делать-то, а?! — омежка и сам перепугался до смерти, сидит перед ним бледный, только Чонгук ещё бледнее, — Ты встать-то можешь? — а сам и не знает, с какой стороны к нему подойти, — Надо глянуть... — да как глянуть, если он всё в куче держит – и штаны и яйца и его родимого страдальца, — Пойдём в дом... — Тэхён слёзы вытирает, пыль по лицу размазывает, — Пойдём, миленький мой... — и он бы сейчас для него всё сделал, только бы у Гуки там ничего не болело, — Идём... — кое-как он его поднял, и повёл в дом прям в таком положении буквой «зю».       — Да разве можно к быку подходить сзади? — всю дорогу Тэхён причитал, как монашка, — Этот ж бык... — а сам уже в сердца́х проклинает весь род телячий, и совсем теперь не будет он жалеть скотину эту, и сожрёт его всего, а лучше целиком на костре пожарит!       — Он же, сучара, не трамвай, — хрипит Чонгук, матеря Василия на чём свет стоит, — Чтобы на нём было написано что-то, — а Тэхён уже и улыбается сквозь слёзы, что его Гуки говорить начал – это уже хороший знак!       Чонгук идёт, ноги в раскоряку, шаг ступит и пыхтит, как паровоз.       — Ты не спеши, миленький, не спеши, — жалеет его омежка, а сам его уже и к тахте в летней пристройке подвёл, — Садись... Аккуратненько только, — Тэхён и сам пыхтит, старается быть понежнее с ним, — А я мазь поищу, — и к аптечке ринулся, и давай там всё раскидывать, — Ой, горе-то какое... — причитать это ж дело омежье, вот он и причитает, как может.       — Бля, Тэхён... Не нуди... И без того тошно... — да грубо, некрасиво, но если и правда тошно, а ему так втройне́ страшно, а вдруг там уже ничего работать не будет?! И только подумал об этом, так его из жара в холод и бросило!       — Ой, молчу я, молчу... — Тэхён же и не обижается на грубость, она ж обоснована, вроде как, — А вот, нашёл я... — и достаёт он банку литровую оттуда, а у Чонгука аж глаза открылись, на банку глядючи.       — Это чего такое? — альфа тычет на неё пальцем, глазами хлопает, а там какая-то субстанция нелицеприятная.       Тэхён смотрит на банку, ему ж это дело привычное, а вот для Чонгука как-то не особо.       — Так это мазь, — объяснил он альфе, типа этим всё и сказано, — Мы этим коров лечим, — поясняет ему, как ни в чём не бывало, — А что? — и глазками так – хлоп-хлоп, — Это хорошая мазь, чудодейственная, — прям клянётся и божится, и на его лице улыбка расцвела, ну прям в одуванчик превратился.       — Так я ж не корова, — хмурится Чонгук, совсем не желая опробовать на себе эту чуду-юду вонючую, — А оно мне хоть поможет? — вроде как и на попятную пошёл; тут, как говорится, и говна бы съел, абы не болело.       — А чего ж не поможет-то? Хоть бык, хоть мужик – всё равно поможет! — и Тэхён открывает банку, а оттуда запах... Итить-колотить... Там чи кто сдох?? — Вот недавно у Васи был гнойник, так папа его именно этой мазью и вылечил, — и сам задумался над своими словами, которые блеснули в голове, как молния, — А лучше бы он, падло, сдох, — и омега сразу повернулся к альфе, — Снимай трусы, будем тебя лечить, — слова́ вроде нормальные, но омежка покраснел, как помидор – ему ж ещё не предстояло видеть его там во всей красе, ну или в разрезе.       — А может не надо? — попытка не пытка, но глядя в глаза омежки Чонгук понял, что просить его о чём-то другом бесполезно.       Он кое-как выпрямился, и потянул вниз штаны, снимая их полностью, а потом и трусы спустил аж до щиколоток, и Тэхён покраснел ещё больше, когда Чонгук сел и широко расставил ноги – нате, мол, любуйтесь!       И кто бы видел их со стороны, так бы и обоссался со смеху!       Чонгук с кислой миной и Тэхён с глазками на половину личика. А там и восторг и стыд и любопытство...       — Ну чё там? — голосом мученика спрашивает Чонгук, боясь самому туда глянуть, и оторопел, когда посмотрел на омежку, как тот застыл на месте – глазками хлопает, слюнку глотает, сам едва дышит и пялится, как ополоумевший, — Тэхён..? — позвал он его громче, и только сейчас омега опомнился, не зная за что и хвататься.       — Ах... да-да-да... Лечить тебя надо... Ага... — а сам умное личико делает, якобы он прицеливается и присматривается, а на нём, на лице-то, хоть блины пеки, — Ну что сказать-то..? — потянул он так двойственно, когда в себя пришёл после первичного эмоционального шока, рассматривая половой орган альфы, и так и сказал бы ему, после таких раздумий, мол, «Писюн, как писюн... И очень даже симпатичный...», только слова́ опять застряли в горле, и ему ничего не осталось, как присесть прям между его ног, меняя угол обзора, и тут он увидел огро-о-омный синячело на внутреннем бедре, прям аккурат возле мошонки! И отпечаток копыта Васькиного, ну чем ни тату, бляха-муха! Прям так можно и подумать, что Чону туда подкову подвесили, ну прям счастье привалило, хоть лопатой его сгребай!       — Ну чего там..? — не, ну ты глянь, какой нетерпеливый, твоюматьнихай, даже посмотреть спокойно не даёт, ну! — С ним всё нормально? — и новый вопрос остаётся неозвученный, дескать, — «Жить будет?», — а сам Чонгук уже приготовился к самому худшему, — Всё, да?... — и закинул голову назад, на спинку тахты́, закрывая лицо руками, — Всё... Хана́ мне... — промычал он, воспринимая молчание Тэхёна за поминальный шёпот об усопшем воине.       — Та чё сразу хана́-то? Ничё не хана́... — наконец-то смог ответить Тэхён, уже привыкая ко внешнему виду этого змия ненасытного, которого он всё до сегодняшнего дня мог только на ощупь почувствовать, а сейчас прям всё для него – и почувствовать и потрогать, и даже лизнуть, если захочет! А чё, можно, да прям и лизнуть? Ой, батюшки, о чём это он, Господи?! — Тут у тебя это... — и сказал бы он что-то, да во рту прям обсохло всё от волнения и мыслей постыдных, и только и может, что пальчиком туда тыкать.       — Чего «это»? — распереживался Чонгук, — Ну говори же, ну?! — он бы и расплакался, как кисейная барышня, — Не будет работать, да..?       И такая страшная картина ему привиделась, как будет ему его ненаглядная зазно́ба изменять, а он будет возле окошка сидеть, да петлю себе плести, как макраме, чтобы красивее смотрелось, пока он будет под потолком мотыляться... И как у него получилось, что он втянул в себя мышцы малого таза, и там всё дрогнуло...       Вот прям раз – и дрогнуло!!       А для омежки это, как атракционы бесплатные – смотри не хочу!!       — Он живой... — шёпотом говорит, абы не спугнуть, и глазища такие огромные стали, как блюдца, — Я только что видел!!! — ох и восторгу было у обоих, — Он это... Он голову поднял... — шёпотом огласил ему омежка, и сам скоренько постучал по дереву, — Тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы...       Тут и Чонгук голову наклоняет вперёд, чтобы разведать что и как, и рукой туда тянется, только боязно ему – а вдруг он там чувствительность потерял, а сам трогает его пальцами, и выдыхает так громко, словно он только что с себя скинул цистерну с кирпичами.       — Итить-блядь-колотить... — вылетает из него долгожданный выдох, как самое лучшее утешение, — Работает... — и прям на радостях и слезу пустил, — Работает, слава тебе Господи... — и он весь расслабился, прям спина стала пластилиновая, — Бля буду, ну и напугал ты меня, братан!.. — обращается он к нему, как к лучшему другу, и переводит взгляд на счастливое личико омеги, — Давай мажь мне ту мазь, суку, вонючую!       И была не была!!       Хоть всего его намажь, и еще пару ложек схавает, чтобы наверняка был эффект.       Ну, сказано – сделано!       Тэхён между его ног уселся, прям по-турецки, расположился удобненько, и давай его мазать пальчиками, нежненько так, с чувством, с расстановкой...       — Ой-ой-ой, печёт чего-то оно... — заныл Чонгук, как маленький, — Ой, подуй туда! — а сам уже и шипит, как шершень.       — Ага, подую, щас подую... Обязательно... — куда уж без этого, и он наклонился к нему, низенько так, и давай дуть, аккуратненько, — Хорошо так? — омежка же старается, трудится, можно сказать, что и для себя тоже старается! Не, ну а чё, он же тоже будет им пользоваться когда-нибудь... — Хорошо уже? — а сам дует, и осторожно пальчиком размазывает мазь, чтобы хорошо впиталась в синяк, который уже стал приобретать тёмные и кровавые оттенки.       — О-ой... Понежнее там... Не дави́... — напутствует Чонгук омежку, а Тэхён старается, ну прям на пятёрку трудится, — Ой, как хорошо, Господи... — ему и правда, хорошо прям стало, и душа спокойна и милый рядом, и боец боевой остался, да чего же ещё нужно для счастья-здоровья?       — Я не понял, это чё за хуйня такая, блять?? — прогремел за ними грозный голос Намджуна и оба, и Чонгук и Тэхён, посмотрели друг на друга охреневшими глазами, в которых плескался ужас, — А вы не охуели заниматься этой хернёй в моём доме??       Не помня себя от страха Тэхён вскочил на ноги, как пружина, глядя то на отца, то на Чонгука.       — Я могу всё объяснить... Это не то, что ты подумал, папочка... Ты не так всё понял...       — Та нихуя себе... — зарычал альфа, понимая всё по-своему, красными от гнева глазами наблюдая, как Чонгук в спешке натягивает трусы.       — Я могу всё объяснить... — прохрипел Чонгук, но замер в ужасе, когда на него стала надвигаться гора по имени Ким Намджун, — Я всё могу объяснить!? — и это были последние его слова, когда он смотрел, как искажается в гневе лицо отца Тэхёна, как напрягается всё его тело, и последнее, что он увидел – это его огромная нога сорок пятого размера, в полёте...       И его накрыло каким-то мо́роком, когда эта нога оказалась между его ног, оставляя с другой стороны огромный синяк.       — Отец!? — услышал Чонгук, прежде чем в его ушах зазвенело от боли, — Ты с ума сошёл?!       — Та ну откуда ж я знал, Господи..? — на весь коридор разносился протяжный стон и упрёки, — Та у него, что, на лбу написано, что ли? — Намджун открыл дверь в дневную комнату, — Осторожно, ради бога...       — Ради какого бога..? — прохрипел Чонгук, опираясь одной рукой на альфу, а второй на две руки Тэхёна, — Вы моей смерти хотите, — с придыханием высказался Чонгук, очень медленно шагая по ковровой дорожке в комнату, в одних трусах, с широко расставленными ногами – тут не сразу и сообразишь, в чём дело, — Вот прям хотите... — уж да, может и сказать такое в глаза будущему тестю.       — Та ёлки ж палки... — причитал по-своему Намджун, уже в полной мере осознавая и свою ошибку и Васькину, хотя чего с Васьки-то возьмёшь – он же бык, — Ну ладно тебе... Ну прости ты меня... — альфа уже и не знает, как прощения просить, прям уж и сам извёлся, что ни за что ни про что парня едва ли не искалечил, и от всей души не хотел бы оказаться на его месте.       — Вот теперь я точно импотент... — вот теперь прям можно на себе и крест ставить, — Всё... — идёт Чонгук и канючит, — Можешь искать себе другого жениха, — мол, даю тебе, Тэхён, своё согласие, а сам уже оплакивает свою судьбу злодейку, — Зачем я тебе нужен такой..?       — Ой, да будет тебе, — Тэхён уже опять плачет, — Не говори глупостей!       А сам вдруг почему-то вспомнил, давно это было, ему тогда было лет тринадцать, не больше, услышал он, как муж его дядьки Юнги, Чимин, сидел со своими друзьями и пили чего-то, а Тэхён был в своей комнате и всё слышал, как они разговаривали. А потом стали, как обычно, мужиков обсуждать, ну да, куда уж без этого? Ну Чимин и сказал, что существует такая трижды импотенция у мужиков. Вот тогда омежка ушки свои и раскрыл, как локаторы. И слушал с замиранием сердца, как Чимин говорил об этих стадиях.       Первая – это когда у мужика просто не стоит. Вторая – когда он ещё все пальцы себе обрубал, ну а третья, это когда язык обжёг на ухнарь!       Ох и смеялись они тогда, а Тэхён всё никак не мог понять – как это? И только потом до него дошло, что тогда мужик ни на что не годен, если только в качестве обычного человека, но не любовника!       Это что ж такое получается – его Гуки импотент первой стадии??       И сам себя ударил по губам, наказывая за такие мысли!       — Сынок... — услышал Тэхён отца, — Ты давай-ка диванчик ему разложи, да подушек туда положи побольше, — видно, что батя хочет перед парнем хоть как-то реабилитироваться и извиниться, — А я пойду, это... — и показывает Чонгуку, как он стучит себя по шее, — Антистресс подготовлю, — ну прям весь закрутился в заботе, — И кстати, — Намджун достал из холодильника огромный кусок мяса и протянул его Чону, — На-ка вот, приложи покамест, должно полегчать, — и добавляет так весело, — Хорошее мясо, свежее, ещё вчера по двору бегало, а мы его – хрясь! — и опять на себе показал, типа рубанул по шее, и всё!       И стои́т Чонгук, едва ли не плачет...       И как же его судьба сейчас перекликается с судьбой этой свиньи. Была свинья – хрясь, и нету её... Вот так и Чонгук – был мужик, хрясь и нет мужика!       Он взял это мясо и ко лбу его приложил, и стоит и ждёт чего-то, а тут и Намджун появился, типа, мимо пробегал за рюмками.       — А ты чё его туда приложил? — не понял альфа, глядя, как стоит Чонгук и мясо на голове держит, — Вниз его приложи, аллё, — и Чонгук снова замычал, понимая свою оплошность, и переложил мясо вниз, прям на своего подбитого самурая, — Ну вот, — кивнул головой Намджун в одобрении, — Мясо быстро снимет воспаление, — и он снова ушёл, оставляя Чона одного.       А Чонгук как мясо к себе прижал, так его прям так и перетрусило – мясо холодное прям обожгло всё там, где пылало жаром. Он облокотился на стену, мясо хорошо так подмял под самый низ, чтобы охватить всю пострадавшую территорию, и правда, прям и почувствовал облегчение.       И аж хорошо ему стало...       Глаза закрыл, голову откинул и стоит, охает и ахает, да мясо всё ближе подпирает. А со стороны как это выглядит, ему-то и невдомёк! И что можно подумать? Что стоит мужик и мясо насилует??       — Ты чего там, извращенец хренов, делаешь, а?!       Чонгук не сразу открыл глаза, не веря своим ушам, да прям так с разгону и встретился с соколиным взглядом Сокджина, как тот рассматривал его, вот так прям всего.       — Ты чего это, а..? Ты чего с моим мясом делаешь, а?? — всё!!       В глазах у омеги красная пелена пошла, похлеще, чем у Намджуна!       — Моего сына трахнуть хочешь, так ещё и это захотел попробовать?       — Я всё могу объяснить, Сокджин-щи... — с каким-то отчаянием прошептал Чонгук, только сейчас понимая, что выглядит он действительно, очень «не очень».       — Ах ты, дрянь такая! — и Джин оглянулся, в поисках хоть чего-нибудь, чем можно было бы огреть этого маньяка, — Да я ж тебя урою, гадёныш! — и его глаз зацепился за сковородку, с остатками жареной картошки.       И в этом момент Чонгук осознал свою судьбу горькую, и, как полагается импотенту, принял свою участь быть убитым! Уж лучше так, чем ходить с позором!       Он только и увидел, как на него летит чёрное пятно, а потом его поглотило мраком, когда чугунная сковорода огрела его по башке.       — Па-па-а-а!! — прозвучало эхом в его голове и растаяло глубоко в сознании, а потом ещё чьи-то шаги и мысли какие-то, и всё....       — Та откуда ж я знал?? У него что ли на лбу написано??       Как сквозь водопад Чонгук слышал голоса́, и смотрел на размытый потолок, представляя его, как чистое небо в мире ангелов...       Ему казалось, что он на облачке сидит, ножки свесил, болтает ими, и смотрит вниз, на землю грешников, как они там прозябают своё житие́, а ему и тут хорошо...       Ну правда-правда, хорошо...       Только отчего-то ему плакать хочется, вот он, кажется и заплакал... Вот прям так, слёзы мокрые потекли, обидные такие, и вся боль его в горемычное тело нахлынула, и он, не жалея «живота» своего, разнылся, как дитя малое...       А потом резкий и противный запах ему в мозги врезался, будто жалом его проткнуло, и вот тогда ему по-настоящему стало хреново. Он инстинктивно повернулся на бок, когда его болью прошибло, и только он не понял, почему облако такое твёрдое?       Открыв глаза, первое, что Чонгук увидел – это самое красивое лицо перед ним, видимо сам ангел к нему подлетел и смотрит...       — О-о-о, — потянул Чонгук хриплым голосом, протягивая руку к этому ангелу, — А зовут-то тебя как? — и почему-то этот ангел в сторону глянул, и слёзы вытер, — Не плачь... — и хоть самому ему хреново, но так же ему хотелось успокоить этого светлого ангелочка, чтобы он не плакал, — Не надо... Всё будет хорошо, вот увидишь...       — Он чё, ещё и дурачок теперь, да? — услышал Чонгук, как где-то в сторонке и второй ангел говорит и смотрит на него так странно, — О-ой, что же это я натворил-то, а? — а Чону и невдомёк, чего это вдруг ангелы плачут?       — А нехуй было своей сковородкой махать! — третий ангел, здоровый такой, впрягся к ним в разговор, совсем сбивая альфу с толку.       «Сковородка»...– пронеслось в мыслях Чонгука, и он всё равно не мог понять, что это с ним и с этими ангелами происходит.       — Так нехуй было его ногами лупасить, старый ты пердун!! — в сердцах выпалил писклявый голос, и Чонгук почувствовал себя на каком-то мероприятии, где разыгрывают прелюбопытнейшую историю, только никакого зла он не чувствовал, хотя...       Должен ли?       И мысль стала принимать внешний облик, как нарисованное облачко с текстом внутри,

«Каждый же может обидеть, да?

Но также каждый может стать жертвой несчастного случая, да?»

      — А чё сразу «старый пердун»? — завозмущался здоровенный ангел зычным голосом, — Чуть что, так «старый пердун»!? — в голосе послышалась обида, — Нельзя, что ли как-то по-другому говорить?!       — Ой, гляньте-ка, какие мы нежные тут выискались, — и сразу последовало, — Винтажный газогенератор подойдёт? — но по-видимому запал не иссякал, и оскорбления набирали силу, как и комичность само́й ситуации, — Знаешь, как говорил мой дед? — а вот это уже интересненько, и Чонгук прям ушки растопырил, — С возрастом с нами та же самая хуйня происходит, только в замедленном режиме!       Кто-то за его спиной хмыкнул, потом и засмеялся, и Чонгук оглянулся, но он на этом облаке был совершенно один.       Последовала длительная пауза, а потом тот же голос законючил, — И что ж мы теперь скажем его родителям? — и тут Чонгука прям жаром прошибло, когда он представил, как будут горевать его предки, — И что же нам теперь делать? — в голове громкий голос звоном отдаётся, и почему-то Чонгуку становится совсем смешно, когда он представляет маленького и толстенького поросёнка в клетчатом комбинезоне, с шариками в руках, но тут же следует ответ, положивший его на лопатки, основательно, — Что делать, что делать?! — и звенящая пауза, как перед эпилогом, — Если только муравью хрен приделать!       — Так, а ну-ка хватит! — ещё один голос появился, властный такой, ну прям генеральский, — И прекратили ругаться!! Вы чего, ну в самом-то деле? — и все голоса, как по команде, притихли, — Вытерли слёзы немедленно! — и Чонгук почувствовал какое-то жжение сзади, — Я ему ещё один укол сделал, скоро он очнётся и будет всё нормально, — Чонгук и не понял, откуда голос их фельдшера появился здесь – он что, тоже того, ангелом заделался, что ли..?       Сколько прошло времени, когда Чонгук почувствовал какой-то холод, словно ему среди жары зябко стало, и такое непонятное чувство его накрыло, словно он стал куда-то проваливаться. Как будто его тело наполнялось неведомой тяжестью, и такая на него нахлынула усталость, что казалось, он не сможет и веки поднять. И вместе с этим картинка перед его глазами стала мутнеть, становилось темнее, словно кто-то тушил свет, и одновременно туман стал рассеиваться. Он с огромным трудом открыл глаза, и первое, что он увидел – заплаканное личико Тэхёна... Это уже не был ангел, как ему казалось, это был Тэхён, но ангельские черты никуда не делись...       — Чонгук-и... — к его губам прикоснулись мягкие и мокрые губы, слегка солёные от слёз, — Я так за тебя переживал...       — Что со мной...? — Чонгук едва мог узнать свой скрипучий голос, — Где я...? — и за спиной Тэхёна появились двое – Намджун и Сокджин, как двое из ларца, одинаковых с лица, — Что случилось? — прошептал альфа, и почувствовал дикую сухость во рту.       — Ты упал... Ударился... Сильно ударился... — Сокджин глянул на своего мужа, и так вскинул бровями, и посмотрел на него таким говорящим лицом, мол, — Ну а что мы ему скажем?! — и сразу дал пояснения, — Вася тебя толкнул, ты упал и ударился головой, вот... — и стоит Джин, молится куда-то в себя, и глазками хлопает, а Намджун стоит рядышком, да всё поддакивает, мол, так и было, — Мы тебя в коровнике нашли, — как будто он там потерялся, — Лежал ты там, а Вася тебя толкнул, ага... — Джин толкает мужа локтём, типа, «Ну скажи ты, что так и было!», а деваться-то альфе некуда, вот он стоит и кивает головой.       Чонгук переводит взгляд на Тэхёна, а тот сидит на честном слове, в облачко превратился, прям прозрачный стал, и лицо у него краснючее, не иначе как буряком себя измазал.       — Чё, серьёзно, да? — Чонгук смотрит в любимые глазки своего омеги – он же ему должен сказать правду, а то что-то ему с трудом верится, а Тэхён отворачивается, да глазки прячет, — Тэхён... Что случилось? — ну неужели его мальчик ему соврёт??       Он посмотрел на всех троих и попытался встать, но не смог – в голове зашумело, как в вертолёте.       — Ты не вставай, пожалуйста, ты лежи... — Чонгук схватил омегу за руку и поцеловал его пальчики, — Всё будет хорошо, вот увидишь...— и только сейчас альфа понял, что от него что-то хотят скрыть, и он решил выяснить это немедленно, — А может быть вы мне...       И тут произошла ситуация, перевернувшая весь ход истории!       В комнату вбежал Юнги с ошалелым лицом, словно он только что призрака увидел!       — Там... Это...       И все замерли, и даже Чонгук приподнялся с дивана, уже забывая, о чём он хотел поговорить, глядя на Юнги огромными глазами, а Сокджин и Тэхён, так и вовсе, побледнели, пока сам Юнги преспокойненько пил воду прям из-под крана.       — Чего там – «это»?! — увидев такого брата Джин схватился за мужа, как за стену, чтобы не свалиться со всех ног, — Ну говори же, ну, чёрт ты окаянный?? — кажется, что сегодня истерика накроет их всех, ей-богу, — Ну чего ты молчишь, ну?! — омега подбежал к брату, хватая того за грудки, и начал трясти его, как тряпичную игрушку, — Чего случилось-то?! — а у самого уже и слёзы на глазах наворачиваются, — Иль ты ждёшь, когда я тебя огрею чем-нибудь?! — а он бы и огрел, может быть тогда его брат будет говорить полными предложениями, хотя не факт, что после этого вообще заткнётся!       — Там это... — Юнги и отдышатся уже успел, пока вся эта шайка, ой простите ради Бога, его семья любимая, на какашку исходит! И тут на его лице, вопреки всем законам полного пиздеца, появилась ошеломляющая улыбка, — Кажется... — и видно же, что тянет кота за яйца, — Мы это... рожаем, как бы... — и они услышали протяжный крик Чимина, а потом все хором вздрогнули, когда и Джин взвыл, ну, так наверное положено омегам – выть на всё подряд, ну а чё бы и не взвыть, собственно, коль душа требует?       А потом все, кто был тут, как по команде кинулись из комнаты, все, кроме Чонгука, который так и остался сидеть на диване с открытым ртом.       И не прошло и пяти секунд, как в комнату снова вернулся раскрасневшийся Тэхён, хватая альфу за руку.       — Скорее! Поехали! — запищал омега, помогая ему подняться, — Давай быстрее, ну пожалуйста!! — а в глазах его огонь пылает, — Миленький, ну давай же... — и Чонгук встал, ощущая, как внизу всё дрожит и трясётся, и сразу схватил омегу за талию, прижимая к себе, — Чего? — оторопел Тэхён, глядя на Чона, а потом он сразу понял и густо покраснел, когда Чонгук на него глянул вопросительно, — Я тебе всё обязательно расскажу... — Чонгук видел, как омежке было неудобно, но смолчал, посчитав это такой ерундой, — Ну давай же, ну пошли... — Тэхён был сейчас похож на пожар – яркий такой, пылающий, с глазами, как звёзды, и Чонгук не выдержал и поцеловал его крепко обнимая, забирая все возможные возмущения.       — Ты выйдешь за меня замуж?       Вопрос прозвучал сразу, как только их губы отлепились, и так неожиданно это было, что Тэхён, не соображая, что у него только что спросили, или просто он не о том сейчас думал, кивнул головой часто, поддакивая себе, и хотел было уже потянуть альфу за собой, как резко замер... Потом он развернулся, глядя огромными глазами на альфу, охватывая его трепетным взглядом.       — Что...?       Ему наверное показалось, да?       В его глазах блеснуло что-то, и Чонгук понял, что это была первая слеза, и он просто стоял и смотрел на омегу всей своей жизни.       — Повтори пожалуйста...       И Тэхёну было так страшно...       И так сладостно было ему, и так боязно, и так непривычно, и в голове пронеслось всё, что он только видел, как бывают эти свадьбы, как они проходят... И да, он ставил себя на место женихов, и мысленно примерял на себя белоснежный костюм и колечко... Но об этом ведь думают все омежки, да? Это же мечты...       А сейчас?...       Тэхён смотрел, как Чонгук стоял, оперевшись и́крами в диван, в одних трусах стоял, и совсем немного кривился от ноющей боли в паху, и кусал губу, а вдруг...       А вдруг Тэхён откажет ему?!       — Молчание – это же согласие, да..? — спросил Чонгук, только Тэхён не мог ему ответить, ибо в горле у него пересохло и ком там образовался, а ещё...       Ещё слёзы и улыбка...       И он закивал головой, подтверждая догадки альфы. И совсем не думая, бросился на него с визгами, повалив Чонгука на диван. От такой прыти Чонгук и сам бы оторопел, если бы да кабы, только не о том ему сейчас думалось!! Падая на него, Тэхён прям коленкой упёрся ему в пах!       В глазах опять потемнело, звёзды сошлись в одном месте, и в моменте тоже, когда Тэхён, понимая свою оплошность, обнял альфу крепко, прижимая к себе.       — Я пойду... — наконец-то омега прохрипел, и сейчас Чонгук улыбнулся через боль и слёзы, зажимая в руках свой многострадальный член, — Я за тебя и за импотента пойду, — вот ляпнул, так ляпнул, — Хоть за трижды импотента, — а вот это уже интересненько, и он понял, что ляпнул опять не то.       Ох, что-то у них сегодня происходит... А может быть это просто самый лучший день?       — Та где вы там?! — в комнату вбежал запыхавшийся Джин, глядя на этих придурков, — Не, ну вы гляньте на них, а?? — всплеснул он руками, плюясь в сторону, — Мне чё, и за порог нельзя выходить, что ли?! — он бы и выписал им обоим новую дозу люлей, но как-то не время сейчас, — Мы только вас и ждём! — а сам же смотрит, как они прилипшие лежат, да только ругаться сейчас – толку ноль целых хер десятых, — Скоро рожать будем, вообще-то... — и он выбежал из комнаты, когда с улицы его позвали муж и Юнги, и ещё Чимин пищал и матерился, что кому-то именно сегодня приспичило появиться на свет...

🐂🐖🐓

      — А ведь сегодня, и правда, самый лучший день... — зарёванный Юнги совсем не прятал эмоций, когда рассматривал своих близнецов, омежку и альфочку, как они лежали рядышком, носик к носику... — Ну... — Юнги глянул на своего раскисшего от счастья племянника и этого второго придурошного, — И только попробуйте мне не родить близнецов, — и с улыбкой глянул на брата, как тот уже ревел, не сдерживая эмоций.       — Да уж, — проныл Джин, — Прерывать традицию близнецов нельзя, — и все дружно рассмеялись, глядя на Чонгука и Тэхёна, как стояли они, как два помидора, красные и счастливые, и кажется уже никого не стеснялись...       — Так это... — Чонгук глянул на будущих родственников, когда они уже сидели на скамейке под деревом, в парке роддома, — Так чё там было, а? — вопросик-то остался нерешённым, — Со мной, в смысле, — да только не стал он им говорить, что вспомнил всё, от начала и до конца, и тем не менее хотел узнать от них это самое нихрена.       — Ой, пойду-ка я наверное, детей гляну, — вдруг вспомнил Джин, что он час назад стал дядей двух малышей, — А то они там без меня... — и поскакал резвой ланью в корпус, оставляя двух альф на тет-а-тет.       — Ой, та ничего там и не было! — поспешил и Намджун оправдываться, да всё глаза прячет, как малолетка, — Пойду-ка и я... — а чё и куда пойду, так и не сказал.       — А я, тебя ищу, а ты здесь... — услышал Чонгук за спиной тихий голос омеги, и, не давая сказать ни слова, потянул его к себе, впиваясь в сладкие губы, совсем не стесняясь несколько торчащих голов их окна.       — Когда они уже уедут? — услышали они разговор двух санитаров, пока они с Тэхёном сидели в беседке, и снова целовались, — Прям что ни рожа, то Кимы! Аж тошно, ей-богу!       — Ой, да ладно тебе, — отозвался другой парень, — Не порть мне настроение, — и они пошли по лестнице, в корпус, где на всю громкость гремела музыка, и старший глава семейства уже тащил полную сетку торжества по 0,7...

Самый лучший день

Заходил вчера...