тянется

минхо это до одури нравится: джисон, тёплый и мягкий, сопит, словно маленький плюшевый котёнок. ютится на его плече, привалившись ближе, всем телом, как приваливается к тёплому боку любая бродячая кошка.  пиздец как хочется зацеловать его: взять в ладони лицо, обязательно погладив пальцами любимые круглые щёки, посмотреть в глаза, залипнув на добрый десяток секунд на том, как они светятся и искрятся без всяких там лучей солнца, прижаться губами и сцеловать всё его дыхание, слизать каждый вдох. минхо почти чувствует то, как это желание рвётся из его тела — почти что пытка.  он так его любит. любит этого глупого мальчишку, который ещё позапрошлым летом уехал из лагеря ребёнком из чужого отряда, который сел тогда в автобус, глотая слёзы и потирая пальцами кривоватый рисунок гелевой ручкой на руке. который вернулся теперь разгоревшимся ярким солнцем, ослепляющим, пылающим; вернулся с татуировкой на руке, с настолько же кривой, как и тот рисунок из прошлого.  тот самый рисунок, который был нарисован рукой минхо на прощание какому-то смешному громкому мальчишке с яркими глазами.  — хён... — джисон жмётся ближе, притирается щекой к плечу, сонно сопя носом. минхо даже не борется с собой — поднимает руку, чтобы ею пригладить чужие растрёпанные волосы. и, боже, он так, блять, млеет от происходящего, что это всё кажется сном. может, он всё-таки уснул на дежурстве?  он легко мог бы спутать это со своей глупой фантазией. с одной из тех, где он, не боясь, увлекает джисона за руку к себе на дискотеке на медляке; из тех, где он, снова забавляясь, обливает его водой из бутылки, а потом, обиженного и с налипшей на лоб мокрой чёлкой, прижимает к себе так близко, как только сможет; из тех, где он в походе кладёт голову джисона на свои колени, чтобы гладить его волосы. а потом — в каждой из них — он целует его. не боясь, не оглядываясь, не раздумывая. при всех и так, как оно должно быть.  господи, он так серьёзно и сильно в этом, так глубоко влип.  джисон фырчит, ёрзает, носом и щекой прижимаясь к оголённой широким растянутым воротом коже минхо. и это лучше, чем вообще всё, что успело пробежать во всех-всех фантазиях и снах. кожа к коже, так, как почти никогда не выходит, так, как не получится придумать — нежно и трепетно. так, что не получается успокоить все те мурашки, так предательски скользнувшие армадой мелких муравьишек по телу.  — я опять уснул на дежурстве, да? — джисон обиженно сопит сам на себя, со сна глотая половину звуков. минхо улыбается, тут же почёсывая его под подбородком. — главное, что я не уснул. джисон вздыхает. — нас надо попросить не ставить вместе на дежурства, — он щурит глаза, потирая их кулаком, и смешно гнёт плечи, хрустя затёкшими суставами. минхо снова хочется — так, блять, хочется — его поцеловать. это ведь просто невыносимо: находиться рядом с джисоном и отказывать себе в поцелуях. особенно тогда, когда есть редкая возможность, когда они не на виду у всех, когда все глаза закрыты, — ты слишком тёплый, меня постоянно в сон сносит.  и это милое заспанное лицо, смущенное и капельку обиженное, этот рассеянный взгляд и смешное сонное моргание — это всё никак не может ускользнуть от взгляда минхо. и это точно станет его погибелью.  тепло. тепло просто до безумия. хочется плавиться воском от близости чужого тела, растекаться горящей свечой, медленно сгорать, начиная с того самого места, где их тела касаются друг друга. минхо даже пытается подвинуться ещё ближе, но уже просто некуда — они с джисоном почти слиплись. а хочется ещё ближе, просто, блять, до слёз хочется. он тоскует по нему каждый чёртов день, ловит его взгляды через всю столовую, на линейках, в корпусе, на всяких дурацких концертах, на дискотеках и вообще везде-везде-везде. почему они не могут постоянно быть вместе? почему дурацкое сердце минхо постоянно должно ждать отбоя, планёрки, удобного случая, отсутствия чужих глаз? ждать, чтобы он, словно самый страшный преступник, наконец-то смог бы пробраться от своей комнаты и, тихо забарабанив привычным перестуком в дверь чужой комнаты, украсть наконец-то джисона куда-нибудь к себе.  и джисон… он всегда смотрит в ответ так доверчиво своими чудесными блестящими глазами. и каждую чёртову ночь на пороге своей комнаты, и в коридорах, и тогда, когда они втихую сбегают прогуляться по ночным улицам и, главное, даже сейчас. в темноте коридора на этом глупом дежурстве. и его глаза снова сияют, невзирая на то, что нет никакого солнца, чтобы их озарить светом.  он — и есть сам свет.  и в жизни у минхо светло.  — хён, чего молчишь?  наверное, потому что горло свело? наверное, потому что нельзя, чтобы чувства ощущались вот так? наверное, потому что ещё один жалкий вдох и минхо расплачется?  он бросает взгляд на запястье джисона, гладит пальцами его тёплую загорелую кожу, очерчивает по контуру тупой кривой рисунок кота, который сам же когда-то и оставил гелевой ручкой. оставил, потому что под рукой не оказалось ничего удачнее для прощального рисунка, чем чужое запястье.  а джисон взял и этот рисунок вбил под кожу. оставил чёрным цветом на запястье, вплавил минхо в свою жизнь безоговорочно и бесповоротно, так, словно всегда и должно было быть именно вот так. словно этот глупый кот — их красная нить, та, что тянется через дни, месяцы, годы. словно у минхо никогда и не было шанса оставить джисона в своей жизни лишь мальчишкой со смены. а может, это и без всяких там «словно»? минхо думается, что оно именно так. думается, что неважно, что там было тогда — жаркий июль или ветреный март, кусающий за руки январь или дождливый ноябрь — плевать, блять, на всё. важно только то, что там был джисон. с сияющими глазами и громким «оставьте рисунок на память!», с «мы теперь будем работать вместе, помните меня?» и с озорным неуёмным смехом, который заряжает всех вокруг. любимый и тёплый.  минхо проглатывает рвущийся наружу всхлип, потому что это ведь будет совсем позор. он мельком оглядывается на глухую тишину корпуса, на мёртвую темноту, а потом, ухватив ничего не понимающего джисона, ещё разморенного случайным сном, за щёки, тянет к себе ближе. сжимает ладонями лицо, целуя отчаянно и жадно, голодно, потому что — да, соскучился просто пиздец, а теперь наконец-то дорвался, добрался своими загребущими руками, и точно никуда не захочет отпускать.  от поцелуя жарко. может, даже жарче, чем когда минхо пробирает от касаний кожа к коже. но стоит ли это сравнивать вообще?  джисон, кажется, почти скулит, и это подрывает в голове у минхо какие-то важные части, у него там рушатся замки, но в самом-самом охуенном смысле; ему хочется быть разрушенным до основания тем, как джисон на него влияет. самим джисоном.  и минхо в ответ кусается, оттягивает губу джисона, зализывая следом, лижет его рот без всякого смущения; целуется грязно и не стесняясь ничего — ни того, что они на дежурстве, ни того, что они всё ещё в корпусе, а значит практически за стенкой спят дети. ему нужно, просто необходимо, словно чёртово дыхание, целовать джисона. целовать трепетно, целовать так, как диктует каждое чувство, шевелящееся в его душе.  — минхо…  джисон, кажется, задыхается, когда отстраняется. шальной и смущенный, бегает глазами то по лицу, то по коридору, наверняка навострив свой слух на максимум, лишь бы не упустить случайных звуков откуда-то со стороны детских комнат. минхо не может не усмехнуться, боже, он даже почти смеётся — и джисон легонько бьёт его в отместку по плечу.  к черту, нахуй, всё. в его жизни светло — это главное.