По ту и эту сторону дождя

По улицам старого города брел старик. Ему еще не было и сорока, но посреди этого шума, пестроты и давки он чувствовал себя именно стариком или путешественником во времени, волею безжалостной судьбы заброшенным в чужую эпоху. Судьба… Губы дернулись в кривой горькой усмешке. Судьба, прежде столь к нему милостивая, видимо, окончательно исчерпала свой лимит добрых дел и решила обнулить счет, просто и без затей сломав его об колено. Его руки искалечены, жизнь пошла под откос, гордость окончательно втоптана в грязь. Все, чем он так гордился, в одночасье обернулось пылью под ногами. Небо нахмурилось и предупреждающе громыхнуло — человек вскинул голову, с отвращением посмотрел на сгустившиеся тучи. Только грозы не хватало для полного счастья. Посреди чужой страны, в окружении незнакомого языка, а из денег — разве что пара центов, завалившихся за подкладку прохудившегося кармана. Громыхнуло еще дважды, отчетливей и ближе, вдали сверкнуло зарево — и он поспешно свернул на широкую улицу, юркнул под кривенький навес ближайшего домика. Ливануло мгновенно — будто кто-то с размаху опрокинул огромное ведро воды на изнывающий от духоты город. Послышались визги, грохот разбившихся товаров, все рванули кто куда, мечтая спрятаться от беспощадных потоков. Торговая улица быстро опустела. По лицу били редкие капли, руки сильнее охватила дрожь, и заныли поврежденные суставы — он крепче стиснул кулаки и яростно всмотрелся в серую пелену, изредка разрезаемую лентами молний. В груди голодным зверем ворочался удушливый гнев, волной нахлынула отчаянная бессильная злость. Но небу было плевать — как и всегда. Коль хочешь жить, будь добр, спасайся сам. Вот только жить — так — не хотелось совершенно. Вдруг сквозь стену дождя и раскаты грома до него донесся чей-то смех — такой веселый и бесшабашный, такой чуждый мрачной пустоте внутри него, что человек поневоле замер, изо всех сил вглядываясь в неясные очертания. Небо неправильным зигзагом разрезала молния, на мгновение осветив по щиколотку залитую улицу, — и в этот момент он увидел. Прямо посередине дороги танцевал человек: голый по пояс, он кружился по скрытой под водой плитке, мокрые густые пряди рыжих волос били его по лицу, разбрызгивая капли, и горели огнем посреди непроглядной серости дождя. Невольному наблюдателю было не разглядеть, но перед глазами будто ненароком подсмотренной картинкой стояло молодое веснушчатое лицо и широкая заразительная улыбка. Он казался сумасшедшим, окончательно и бесповоротно, но назвать его так в лицо почему-то не решался даже ядовитый язык калеки. Он будто жил этим танцем, дышал им, а танец жил и дышал через него: шаг — и за спиной лентой вьется молния, поворот — и ветер разносит громом звенящий смех. И, пока он завороженно смотрел на этого танцора, такого настоящего, такого стихийного, горящего живым нездешним огнем, калеке вдруг на мгновение показалось, что здесь и сейчас он случайно стал свидетелем чего-то огромного и невыразимого, чего-то вечного. И эта вечность будто, смеясь, протянула ему руку и манит за собой, в эту самую непроглядную пелену, зовет раствориться в дожде и раскатах, сгореть в небесном пламени. Грянул гром, танцор замер, озаряемый особенно яркой вспышкой, и посмотрел прямо ему в глаза — и этими глазами на калеку вдруг на мгновение словно взглянула сама жизнь. И он внезапно остро почувствовал свою ничтожность перед этой всеохватной всепроникающей силой и понял, что еще секунда — и видение исчезнет, растворится вместе с дождем, оставив его в пыли и грязи, сломленного, искалеченного, на краткий миг увидевшего проблеск надежды, чтобы тут же его потерять. Не отрывая взгляда, он с бешено стучащим сердцем сделал шаг под дождь.