Созерцание исскуства

Ночное изваяние, умиротворённое и спокойное, наполненное аристократичной элегантностью и грациозной манерностью – именно так описывала его в голове Клэрис всякий раз, когда Лектер проводил бессонные ночи на террасе, опираясь на холодящий кожу камень балюстрады, расслабленно склонившись над природной прелестью. Он всегда был падок к искусству, и видел его там, где иные не заметили бы ничего. Но в этой ночной тишине, в приятном лёгком ветерке и почти не слышном шелесте листьев было что-то откровенное и сокрытое от невнимательных людских глаз, была какая-то тайна, доверенная лишь чуткому слушателю, тому, кто слушал и слышал. Правда в том, что Клэрис не видела всего, лишь конец, который совершенно не представлял никакого интереса кроме эстетической красоты утончённого мужского стана в свете луны. Она никогда не подумала бы, что всего несколько минут назад его восхищённый взгляд принадлежал лишь ей. Её божественному совершенству, в котором сочетался холодный расчёт и трепетная красота, которым он никогда не сможет насладиться. Вот и сейчас доктор медицинских наук с беззвучным обожанием рассматривал обнажённую женскую фигуру, безмятежно спящую на белоснежных простынях. Видеть её такую, обнажённую не только телом, но и душой, было чем-то сокровенным. Тем, о чём он никогда не сознается ей, во имя её же спокойного сна. Прежде чем Клэрис смогла умиротворённо засыпать, не мучаясь от ночных кошмаров, Лектеру пришлось долго прорабатывать с ней её детские страхи. Сейчас же, наблюдая результат своего лечения, он с удовольствием охранял её сны, вслушиваясь в тихое, размеренное дыхание. Хотелось подойти к ней, поправить съехавшее с худеньких плечей одеяло, оголяющее тонкие ключицы, убрать с глаз чуть вьющийся локон волос, чтобы в очередной раз насладиться красотой тёмных ресниц, хотелось дотронуться губами до изящной шеи, поцеловать именно там, где пульсировала венка, отбивая пульс сердцебиения. Хотелось. Но прерывать её сон он не имел права, и ограничивать себя в созерцании искусства он не мог. Спящей она была для него недосягаема. Всё это он уже видел не раз, Лектер наизусть помнил расположение и размер каждой родинки, которые он с особым упоением любил обрамлять осторожными касаниями, помнил каждый её шрам или рубец, которые не очень нравились Клэрис, и всегда с особой нежностью целовал повреждённую кожу. В этих шрамах была сама Старлинг, сама её суть, вся та стойкость и сила, которую Ганнибал так в ней любил.        Порой он задумывался об их первой встрече. С улыбкой вспоминал маленькую птичку Старлинг, – сколько ей тогда было? двадцать четыре? – когда увидел её впервые. С дорогой сумкой и в дешёвых туфлях, с огнём энтузиазма в глазах и в то же время полным растерянности взглядом, вспоминал, как она вздрагивала всякий раз, стоило ему хоть немного ближе подойти к стеклу. Помнил их беседы, как она, сдерживая слёзы, рассказывала ему о своём детстве, о самых тяжёлых для неё эпизодах, и её откровенность доктора всегда приятно очаровывала. Мог ли он подумать тогда, семь лет назад, что та принципиальная пытливая стажёрка будет пребывать в царстве Морфея в его постели? Из размышлений вывел тихий шорох простыни, сопровождающийся сбитым дыханием Клэрис. Изящная рука опустилась на место подле себя, – туда, где сейчас должен был быть Лектер, – и Старлинг, не обнаружив никаких препятствий, перевернулась на противоположное место, закинув ногу поверх одеяла. Лунный свет тут же упал на продолговатый шрам возле лопаток, тот самый шрам, что служит бесспорным доказательством её любви. Ганнибал постарался на славу, и рубец выглядел максимально аккуратно, но воспоминание о раненой Клэрис, которую он выносил на руках с перестрелки, отдавалось глухой болью где-то под рёбрами. Принципы затаились где-то в глубине души, и Ганнибал, влекомый яростным порывом прикоснуться к ней, всё же поднялся с кресла. Тихо и грациозно, словно кошка, доктор оказался подле возлюбленной, вглядываясь в родные черты лица. Каштановые волосы тёмными водопадами спадали на плечи и разливались каскадом на подушках. Осторожное, едва ощутимое касание самых кончиков пальцев легло вдоль женского позвоночника в ласковом жесте, но, не задерживаясь на долго, Лектер отступил, ограничиваясь одним этим прикосновением. Большего сейчас он позволить себе не мог, и, не желая больше тревожить Клэрис и испытывать себя на прочность, он покинул комнату, осторожно прикрывая за собой дверь. Всё также тихо, будто даже бесшумно доктор спустился по лестнице на первый этаж, где цепкий взгляд карих глаз зацепился за клавишный струнный инструмент – клавесин. Соблазн сесть за инструмент и воспроизвести лёгкими движениями пальцев уже давно полюбившуюся ему музыкальную композицию тут же мерк от одной только мысли о возможном беспокойстве сна Старлинг. Жажда искусства и рядом не стояла возле необъятной и необъяснимой любовью к пташке Клэрис. И он вновь, не раздумывая, направился на террасу, с удовольствием ощущая чуть прохладный летний ветерок, а лунный свет, в отличие от солнечного, совсем не раздражал глаза и умиротворённо освещал зелень деревьев. Всё та же балюстрада, соприкоснувшись с которой кожа покроется мурашками от холода, всё тот же пейзаж, давно привычный но не менее от того прекрасный, всё та же летняя ночь, которых в его жизни было немало и до неё, но теперь они ощущаются как-то иначе. Совсем скоро возлюбленная проснётся, и Лектер услышит привычные лёгкие её шаги, прелестнейший мелодичный голос, что звучал лучше излюбленного клависина, ощутит её нежные руки на своей талии и ласково накроет их своими. Совсем скоро, ибо луна уже медленно покидает поле зрения, уступая место яркому солнцу. К сожалению, ночи летом очень коротки.