В переулке

Пьер Кошон слушает родителей, каждое утро делает зарядку и не ходит по темноте, ведь послушание и зарядка вовсе не гарантируют защиту от настойчивой просьбы отдать все деньги и телефон в придачу — и от ножа в бок в случае отказа. Пьер Кошон — ученик десятого класса православной гимназии, отличник и просто хороший, а главное воспитанный мальчик. Поэтому, когда однажды он задерживается в гимназии до позднего вечера (хорошие мальчики помогают учителям, не правда ли?) и на пути домой его окликают из тёмного переулка, Пьер не ругается, хоть и знает много скверных слов, только тихо вздыхает. Бережёного бог бережёт — но сбережёт ли он того, кто себя не берёг? — Кто это у нас такой красавчик? Гордыня и самолюбование — страшные грехи, это первое, что выучиваешь, связывая жизнь с религией. Так что Пьер пожимает плечами: — Не знаю. — И осторожно предполагает: — Вы? Ответом становится громкий смех — к счастью, одного голоса, — и в свет фонаря выходит парень возраста Пьера: красная бархатная куртка, дырявые джинсы с цепями, чёрный берет лихо сдвинут набок, и только заляпанные грязью берцы рушат образ приличного молодого человека из явно не бедствующей семьи, который в тёмном переулке оказался совершенно случайно. И тем не менее, будь Пьер посмелее, он сказал бы: «И правда вы», тем более что поздней осенью, когда идут то дождь, то снег, сложно не испачкать обувь. Но куда уж тому, кто даже девушкам комплиментов не делал, делать их парням? Шагнув вплотную, парень бесцеремонно щупает рукав пальто — тёмно-синего, с не единожды заштопанной подкладкой, но тёплого и выглядящего достаточно прилично для того, чтобы не задумываться о покупке нового. Да и где деньги на новое взять? — Симпатичное пальтишко. Пьер, конечно, напрягается — и цедит предупреждающе, избегая взгляда в глаза, чтобы не разозлить ещё больше: — Не отдам. Парень смеётся — не злобно, а искренне, словно Пьер рассказал особенно удачную шутку. Тут бы сбежать, но ежеутренняя зарядка вовсе не гарантирует, что тебя не догонят, не повалят в грязь и не накостыляют за попытку бегства: ты что, дурачок, не знаешь, что у всех хищников — инстинкт бросаться вслед за жертвой? Прекрасно ведь понимаешь, какие у вас роли. Поэтому Пьер остаётся, сцепляет пальцы в замок, оглядывается исподтишка: вдруг пройдёт солидно выглядящий взрослый и получится за ним увязаться? Но улица — как назло — пуста, и парень — как назло — закончил смеяться, так что если бы и вышло убежать, шанс уже упущен. — Ты думаешь, я гопник какой-то? — он, ухмыляясь, хлопает по плечу. — Я, может, хочу просто познакомиться. Пьер неопределённо пожимает плечами, не решаясь признаться, что с ним в принципе на улицах не знакомились, уж тем более — сомнительными комплиментами из подозрительных тёмных переулков. Тем более вдруг это шутка, ведь имя своё парень называть не спешит. Или ждёт, что Пьер представится первым? Нет, он ничего не ждёт — кивает: — Давай провожу, раз боишься, что прицепятся. Проводит? Прямо до дома, что ли?.. Пьера ещё никто не провожал домой и он не понимает своих чувств; только ощущает, как наливаются жаром кончики ушей. Пожалуй, ему всё-таки приятно, хотя парень в грязных берцах и сдвинутом набок берете — последний, от кого Пьер ожидал получить знак внимания. Что ж, надо же с чего-то начинать. *** Когда Пьер снова задерживается в гимназии, по пути домой он нарочно замедляет шаг у того же тёмного переулка, понимая, что тот парень — так и не назвавший имя — не обязан выжидать там двадцать четыре на семь. Но в свет фонаря выходит знакомый силуэт, кланяется галантно, словно и правда не гопник, и улыбается: — Проводить? Пьер, пряча ответную улыбку, кивает. На этот раз они держатся за руки — вернее, они могли бы держаться, если бы Пьер не вздрогнул от прикосновения чужих пальцев. Ничего такого он в виду не имел и, наверное, был бы не против, если бы его предупредили; но момент упущен, и Пьер, не в силах объяснить, зачем ему это нужно, обещает себе: в следующий раз это он поймает чужую руку. Знали бы родители, какие мысли селятся в голове их хорошего мальчика, отличника, без пяти минут выпускника, которому о будущем следует волноваться больше, чем о настоящем!.. Он и волнуется. «Следующий раз» — это ведь будущее. Парень снова не представляется, а Пьер и не спрашивает, неожиданно получая удовольствие от этой игры. Словно на карнавале, где лица скрыты под масками и с кем ты сейчас танцуешь — не знает никто. *** Своё имя парень из переулка называет, когда зимой, в мороз, затаскивает в этот переулок целоваться, — Джон. И цедит: «Попробуешь сократить до Джонни — убью!» Пьеру не страшно — смешно; а ещё ужасно неловко, потому что он, занятый учёбой, в свои шестнадцать ни с кем не целовался. И если среди других учеников гимназии он выглядит обыкновенным целомудренным парнем, вот таким надо быть, берите пример, — то в глазах Джона... В глазах Джона — немой вопрос: повторим? Пьер, краснея, подаётся навстречу. И снимает перчатки — сейчас и без них тепло. И шепчет на ухо: — А я Пьер. Ухо у Джона красное и холодное, потому что он даже зимой носит берет сдвинутым набок. Пьер накрывает его ухо горячей ладонью; Джон накрывает его губы своими губами; они, кажется, оба закрывают глаза, Пьер сквозь пальто чувствует холодную стену, но не боится замёрзнуть, только не рядом с Джоном. Морозные зимние вечера созданы для того, чтобы целоваться в переулках, — в такую погоду и в такую темень вас точно никто не найдёт.