Мы... Я тебя ему не отдам!

Все эти тупые придурки, вечно шумящие и надоедающие, давно разошлись по своим комнатам, потому что всем нужно было отоспаться. Деку оставили спать на диване в гостиной, потому что никто не рискнул трогать его, когда он уснул, почувствовав себя в безопасности в окружении родных и знакомых лиц. Не спалось одному только Кацуки. Как, блять, назло. Как будто ему не хватало тех бессонных ночей после пропажи Деку. Ночей, когда, стоило только закрыть глаза, он видел во снах его растерзанный труп и мгновенно подрывался, сжимая промокшую от пота майку на груди и тяжело дыша, пытаясь понять, во сне он или в реальности. Кацуки спустился в гостиную, потому что он, блять, больше так не мог. Просто не мог. Внутри рвало так, что хотелось сдохнуть. Хотелось вытащить наружу сердце, о существовании которого он до этого не задумывался даже. Деку мирно сопел, заботливо укрытый Половинчатым ублюдком. Он слегка сполз по спинке дивана, завалившись чуть набок, но все равно продолжал спать полусидя. Спина едва ли скажет ему на утро большое спасибо за такой сон, но это лучше, чем если бы он не спал вообще, как было, судя по всему, до этого. Кацуки никогда не забудет, каким они нашли его. Разбитым, сломленным, раздавленным тем грузом, какой сам Деку взвалил себе на плечи. Он был покрыт грязью с ног до головы. Деку, который всегда отличался любовью к чистоте. Он был ранен, и многие раны даже не пытался чем-то закрыть, из-за чего пришлось позвать на помощь Исцеляющую девочку, потому что в некоторых из них начался процесс заражения. Деку никогда не был таким. Его… его Деку никогда не был таким. От того солнца, которым он был все время, что Кацуки его помнил, не осталось и следа. Он наблюдал за ним все это время после возвращения. Когда он общался с одноклассниками, когда неловко пытался отвечать на вопросы и как-то реагировать на шутки. Его губы трогала едва заметная улыбка, но глаза не улыбались. В них были бесконечная усталость, страх и боль. Деку больше не улыбался так, как до этого. Его внутренний свет, который привел к нему стольких людей, словно погас. Кацуки никогда не хотел себе признаваться в этом и окончательно понял лишь тогда, когда Деку ушел, оставив их позади, что он всегда был светом. Чертовым солнцем, которое светило всем и всегда, давая ориентир тем, кто потерялся, поддерживая тех, кто в этом нуждался. Он был этим чертовым светом и в жизни самого Бакуго. Светом, который тот столько пытался загасить, потому что боялся его. Боялся того, что Деку станет ярче, чем он. Станет выше, значимее. Затмит его собой. Подойдя ближе и остановившись возле дивана, Кацуки прислушивался к размеренному дыханию Изуку в тишине комнаты. Его глаза уже привыкли к темноте, поэтому он мог рассмотреть слегка размытые черты его усталого лица, мягкий рот и растрепанные, кучерявые волосы. Он мирно посапывал, уронив голову на правое плечо. И Кацуки мучительно захотелось протянуть руку и коснуться. Убедиться, что Деку здесь. Что не было никакого чертового письма, что он действительно здесь, с ними со всеми. На расстоянии вытянутой руки. Но что-то не давало ему прислушаться к своему желанию и коснуться мягких волос. Вместо этого Бакуго опустился на пол перед спящим Изуку и принялся всматриваться в его лицо, окутанное полутьмой. Он помнил страх Деку там, перед лицом одичавшей толпы. Страх и желание снова сбежать. Помнил, как Деку трясло. Тогда ему хотелось взорвать всех и каждого, кто еще посмеет сказать хоть слово, но это могло бы только усугубить ситуацию, поэтому Кацуки был благодарен Круглолицей за то, что она вмешалась. Иначе вместо того, чтобы защищать гражданских, Кацуки вполне мог бы убить их. Ему этого хотелось. Потому что никто из них, мать вашу, не имел права говорить подобное Деку. Они, черт возьми, не знали, какой он человек. Что он сделал для этих жалких уродов, которые только и могут, что прятаться за спины героев, обвиняя их при первой же ошибке. Чем он готов был пожертвовать ради общего блага. Кацуки знал его достаточно хорошо. Он понимал, что Деку готов был положить на плаху собственную голову, только бы все жили счастливо. Он бы и их не подпустил, но ему не хватило сил сопротивляться. Кацуки понимал это. Если бы Деку уперся сильнее, нихрена они бы не притащили его сюда. Проще было бы убить его, чем переубедить. К сожалению, Кацуки не тупой. Он хорошо понимал, откуда росли ноги этой жертвенности. Способности терпеть боль, даже не замечать ее. Двигаться вперед несмотря на то, насколько хуево. Говорить всем, что все в порядке. Он знал. Знал, потому что это он сделал Изуку таким. Он, мать его, собственными руками смешивал его с грязью столько лет, наблюдая, как Изуку встает и встает. Бесконечно, с упорством барана, игнорируя побои, боль и унижения. Это он, Кацуки, приучил его плевать на самого себя. Плевать на боль. И его дерьмовое «Прости» едва ли могло это исправить. Но он хотя бы смог извиниться. Деку чуть шевельнулся и негромко застонал. Кацуки дернулся, боясь и одновременно желая, чтобы Изуку открыл глаза. Он хотел снова окунуться в эту чертову зелень. Хотел снова стать центром мира Изуку. Хотел увидеть свое отражение в этих глазах. — Блять! — чуть слышно выругался Кацуки, все же не выдерживая и подаваясь вперед, чтобы коснуться. Его горячие пальцы оказались возле спокойного во сне лица. Закололо кончики пальцев. Мучительно хотелось преодолеть эти миллиметры. Но Кацуки словно не мог себе это позволить. Ему не казалось, что он вообще может касаться Изуку после того, как осознал, сколько дерьма принес в его жизнь. И что частично это его вина, что сейчас Изуку настолько страдал. Потому что это он научил его, что он не так важен. А ведь был. Он, блять, был важен. Важен всему классу 1-А. Он был важен… Дерьмо, он был важен Кацуки. Как там говорят в этих слащавых фразочках? Деку был его солнцем, тогда как он был полной противоположностью. Он был луной, которой нужен был солнечный свет, чтобы светить самой. Когда Деку дернулся в очередной раз, его глаза распахнулись, и Кацуки застыл на месте, утопая в них. Сейчас, в темноте, в них не осталось и отблеска зелени. Они были почти черными. И пустыми. Пустыми и уставшими. Изуку посмотрел на него так, словно не удивился тому, что Кацуки нависает над ним с протянутой рукой. — Каччан, — чуть сонно протянул он, и его голос отозвался где-то глубоко внутри Кацуки. — Который час? — Еще поздно, чертов задрот, — прорычал Бакуго, убирая руку. — Так что можешь дрыхнуть дальше! — Тогда почему ты не спишь? — спросил Изуку, потирая сонные глаза. Он сел ровно, уступая Кацуки место на диване, и тот не преминул этим воспользоваться, падая рядом с Деку и чувствуя тепло, исходящее от него. Он был здесь. Живой. Сломанный, но живой. — Не спится. Тебе-то какое дело, задрот? Изуку внимательно на него посмотрел. Насколько внимательно, будто пытался прочитать что-то глубоко внутри. — Можем поговорить, если хочешь, — он пожал плечами. — Будешь пытаться меня до смерти заболтать? — со смешком спросил Кацуки. Мидория тоже чуть улыбнулся, но это было не то. Не та улыбка. Глаза по-прежнему оставались пустыми. Он лишь заставлял себя улыбаться. И Бакуго это не нравилось. Тот, кто не должен был погаснуть, угасал на его глазах. — Я попытаюсь, — Изуку попытался улыбнуться шире. — Не то, черт возьми! — прорычал Кацуки, приближаясь максимально к лицу Деку. Тот замер, удивленно хлопая глазами. — Не то, чертов Деку! — Ты о чем, Каччан? — Ты, блять, не улыбаешься! Вот что не так! — Но я улыбаюсь, — попытался возразить Изуку и даже растянул губы в улыбке. — Все в порядке. Тебе не о чем переживать. — Мне эту лапшу на уши не вешай, идиот! — прорычал Кацуки. — Потому что нихуя не в порядке! Ты не в порядке! Просто признайся в этом и расскажи обо всем, задрот! Изуку снова потух. Мгновенно, будто короткая спичка. Он чуть отстранился, сжимая в пальцах плед. После чего и вовсе отвернулся, запрокидывая голову и смотря в потолок. Он молчал, и Кацуки не мог вынести его молчания. Он и не думал, что будет так скучать по его раздражающему веселому голосу, по привычке бессвязно бормотать и анализировать. Что будет скучать по… скучать по нему. Когда Деку ушел, из сердца Кацуки будто вырвали кусок, который кровил до сих пор. — А что изменится, Каччан? — наконец, спросил он, и голос его был таким же безжизненным, как и до этого. — Мне страшно, понимаешь? Я видел столько всего… Столько людей пострадало из-за меня. Я видел… я видел, как тебя… Он не договорил, но Кацуки и без того понял. То его ранение словно стало для Изуку спусковым крючком. — Я не могу! Не могу так, — продолжил Изуку, и его тихий шепот звучал страшно в ночной тишине. — Не хочу думать, что стану причиной еще чьих-то страданий. Все за одного идет за мной. И он придет. Я не знаю, смогу ли… смогу ли я всех защитить? Я больше не вынесу, если… Сколько же всего было в голове этого идиота. Сколько людских жизней он взвалил на свои плечи. Он предпочел бы сдохнуть сам, но не дать страдать тем, кто ему дорог. Деку скатывался в истерику, это было видно. Эмоции, которые душили его, рвались наружу. Кацуки заставил его выплеснуть их, и теперь Изуку снова накрыл страх. Погребал под собой, как под обломками после катастрофы. Поэтому Кацуки протянул руку, хватая Деку за подбородок и вынуждая повернуться к себе. Тот дернулся, и его глаза широко распахнулись. А Кацуки не мог придумать ничего лучше, чем прижаться к сухим и горячим губам своими. От удивления Изуку приоткрыл рот, и Кацуки этим воспользовался, углубляя поцелуй. Он не напирал и не агрессировал, как мог бы. Он изучал рот Деку, проводя языком по его зубам, оглаживая нёбо, сплетая их языки. Изуку отвечал, словно по инерции, просто повторяя движения Бакуго, а потом его руки легли взрывному герою на плечи, цепляясь за них, как за спасательный круг. Он чуть застонал в поцелуй, и это дало повод Бакуго продолжить. Зарыв одну руку в мягкие кучерявые волосы, Бакуго протянул Изуку ближе к себе, а второй рукой огладил его щеку, стирая редкие прозрачные дорожки слез. Деку плакал, сам того не замечая, и Кацуки хотелось взорвать весь мир к чертям, только чтобы больше никто не заставлял его страдать. Весь мир и себя заодно. Хотелось отыскать этих хреновых гандонов, так смело выступающих в толпе, и проучить их. Заставить их жрать землю и харкать кровью, чтобы они поняли, что такое настоящая работа героев. — Деку, — жарко выдохнул Кацуки, оторвавшись от ставших влажными губ, и заметил, что в глазах Деку появляется что-то живое. Теперь они не казались пустыми мрачными колодцами. — Деку. Он снова притянул его для поцелуя, на этот раз не осторожничая. Он жадно приник ко рту Мидории, буквально выпивая весь воздух между ними. Он держал Деку за затылок, не позволяя убежать. И целовал так, словно больше не выйдет такой возможности. Он поглощал Изуку, пожирал его, жадно, горячо, до нехватки воздуха. Лишь на короткие мгновения отрывался от его рта, чтобы дать им обоим возможность глотнуть воздух. Деку судорожно дышал, цепляясь горячими пальцами за плечи Бакуго. Но он отвечал. Так же жадно и отчаянно, словно это их последняя ночь. — Мы не отдадим тебя этому уроду! — прорычал Кацуки, разрывая поцелуй и утыкаясь лбом в лоб Изуку. Они оба тяжело дышали, глаза Изуку лихорадочно блестели. — Я… я тебя ему не отдам! Пусть только посмеет сунуться! Ты от меня больше никуда не денешься, Изуку! Волна дрожи прошла по телу Мидории, когда он услышал свое имя. Каччан никогда не звал его по имени, поэтому теперь он не мог поверить, что слышит его еще раз. После всех этих лет… Изуку не мог поверить, что Каччан вообще сейчас с ним, в полутьме гостиной академии. Что он сказал «я не отдам». Это приятным теплом разлилось внутри. Изуку, столько проживший во тьме, словно наконец смог достигнуть тепла, которое ему было необходимо. Он даже и не подозревал о том, насколько оно было ему нужно, это чужое тепло. И те слова, которые он никогда не думал, что услышит. — Спасибо, Каччан, — тихо выдохнул Изуку, прикрывая глаза, чтобы вслушаться в тяжелое дыхание Кацуки, чтобы лучше прочувствовать прикосновения его теплых рук. — И спасибо за то, что ты сказал тогда. Спасибо, что пришел за мной. Ты и ребята… вы все, что мне нужно. Кацуки снова поцеловал его. На этот раз до того трепетно, что у Изуку екнуло внутри. Его всего застряло, и Бакуго прижал его к себе. Его губы коснулись макушки. Он глубоко вдохнул запах Изуку, смешанный с запахом мыла. — Не зазнавайся задрот, — заворчал взрывной герой. — Я все равно буду лучше тебя! Мидория посмотрел на его самоуверенное выражение лица и внезапно прыснул от смеха. Он смелся негромко, потому что не хотел разбудить все общежитие, однако он смеялся. Кацуки удивленно на него посмотрел, не сразу понимая и принимая этот факт. Деку СМЕЯЛСЯ! И на этот раз его чертовы прекрасные глаза светились. Как и всегда до этого. Его солнце зажглось в темноте ночи. Тело Кацуки среагировало быстрее, чем его мозг. Он снова обнял Деку, прижимая его к себе так близко, что тот слегка закряхтел от переизбытка силы, но вырываться не стал. Он чувствовал, что Кацуки это нужно. Поэтому обнял его в ответ, комкая майку на широкой спине, и уткнулся носом ему в шею, чувствуя сладковатый запах — следствие его причуды. — Ты смеешься, — заметил Кацуки тихо. — Ты, блять, смеешься! Мидория не отрицал, потому что впервые он позволил себе рассмеяться искренне. Давно он не мог себе этого позволить. Ни слабости, ни слез, ни смеха. Он жил без эмоций, каждый раз говоря себе, что все в порядке. Но ничего не было в порядке. Все за одного почти сломал его. Если бы не ребята, он не мог представить, что бы с ним случилось. Если бы не лицо Кацуки, которое он увидел тогда среди толпы поддавшихся причуде людей, Мидория понятия не имел, что бы произошло. — Спасибо, Каччан, — снова поблагодарил Изуку. Кацуки не ответил, только притянул его к себе и еще раз поцеловал. Поцеловал так, что у Мидории искры посыпались из глаз. Так, что тот понял: он действительно нужен. Нужен тому, кому так долго пытался предложить свое сердце, неся его в руках, будучи беззащитным ребенком. И теперь его сердце все же нашло свое место. — Я тебя ему не отдам! — повторил Кацуки. Потому что не отдаст. Он перегрызет глотку Все за одного, но Мидорию он больше не отпустит. Не после того, что он пережил в его отсутствие. Кацуки пора перестать быть мразью. Изуку заслужил всего в этом мире. Он заслужил сам гребанный мир, и Кацуки даст ему его. И даже больше, если Мидории это будет нужно. Откинувшись на спинку дивана и подложив подушку, чтобы было удобнее, Кацуки утянул за собой Деку, завернутого в плед. Тот прислонился спиной к его груди, откидывая голову на сильное плечо, удобно устраиваясь между разведенных ног Бакуго. Тот обнимал его, целуя лохматую макушку, и от этого становилось так тепло, что Изуку готов был плакать. — Не боишься, что нас так найдут с утра ребята? — спросил Изуку со смешком. Бакуго фыркнул. — Похуй, — отмахнулся тот. — На все похуй. Пусть только что-то попробуют сказать, зубы повыбиваю. Изуку посмотрел на него и широко улыбнулся. Так широко, что у Кацуки защемило в груди. Он никогда не признается, но ему чертовски нравится эта улыбка. Ради нее Кацуки убьет кого угодно. Закопает в землю Все за одного. Будет вырывать победу всеми способами. Будет пытаться выжить, потому что ему нужно быть рядом с Изуку. Быть для того причиной жить. Быть причиной того, что он улыбается.