Nothingness

В столовой было привычно шумно. Все наслаждались сытным завтраком после выматывающей утренней тренировки. Их стол часто обсуждал за едой всякую всячину, куда входили бои, способности, интересные случаи, произошедшие на ночь глядя и многое другое. Сегодня же речь снова зашла о снах. На насыщенность повседневности офицерам 3 отряда жаловаться точно не приходилось, поэтому слушать странные, порой даже смешные сны друг друга стало их своеобразной традицией. - Ребят, это провал! Я снова не смог его убить! – Ихару с горестным стоном откинулся на стул, театрально закрывая руками лицо. Ичикава, что сидел подле, одобряюще похлопал того по плечу. - Я уверен, что в конце концов ты обязательно преуспеешь! Будь увереннее в себе, и ты точно сможешь расправиться с этим надоедливым Кайдзю! За Ихару из-за его неуверенности в своих силах (над чем тот часто смеялся вслух, стараясь не унывать и продолжать работать над собой) в его снах уже довольно продолжительное время гонялся какой-то низший Кайдзю, но всё, что мог Ихару, так это убегать. Все искренне поддерживали Фурухаши, видя его настрой преодолеть плато в 20% совместимости с костюмом. Вот и сегодня Ичикава, обычно скупой на слова, подбадривал розововолосого, обсуждая с ним стратегии осознанного сна (если самовнушение не помогает, нужно воспользоваться практическими методами). Кафка же, полностью ушедший в мысли, очнулся только после того, как его несколько раз окликнули. - Да, старикан! Теперь твоя очередь! Колись, что тебе снилось. Не всё же мне одному позориться! – Ихару, скрестив руки в жесте напускной обиды, с плохо скрываемой доброй усмешкой глазел на Кафку. Тот в задумчивости почесал затылок, и, неловко улыбнувшись, произнёс: - Простите, ребят. Я уже давно так сильно устаю, что отрубаюсь не дойдя до кровати и вообще не помню, снится ли мне что-либо вообще. Ихару заметно приуныл. Ичикава, что отвлёкся от своей стратегии боя во сне, чтобы выслушать Хибино, снова вернулся к ней, а потом разговор плавно перетёк в обсуждение предстоящего дня. Кафка снова погрузился в мысли. На самом деле, ему тоже долгое время снился один и тот же сон. Но, хоть он и был по-своему странным, в отличие от сна Ихару, не напрягал, а как-то расслаблял и успокаивал. После него Кафка просыпался отдохнувшим и умиротворённым, но анализировать происходящее там не любил, поскольку сон был его своеобразным убежищем от реальности, а также слишком личным, чтобы с кем-то делиться. Вчера же в его сне произошло что-то ещё более странное, поэтому он, будучи уставшим после утренней тренировки, в полудрёме вспоминал произошедшее, уместив лоб на пальцах и прикрыв глаза для удобства. Во сне он в форме Кайдзю сидел на скамейке. Шёл дождь, и Кафка сидел с зонтиком. Вокруг не было ни души, и это было правильно. Потому что это было Ничего. Здесь Кафка не был Кафкой Хибино. Все предрассудки, какие видел в нём он сам и видели окружающие, исчезали. Оставалась только его суть – его сила, благодаря которой он смог защитить очень многих. Но также здесь он был слабым, поскольку его оболочка тоже не значила ничего кроме его желания служить. Всё, что он, такой беспомощный и одновременно сильный не-Кафка, мог делать, это сидеть и наслаждаться ароматным дождём, смывающим всё неестественное. И одиночеством. Последнее, впрочем, было у него вчера с наглостью отнято. После погружения в сон снова услышав уже такое родное накрапывание дождя о поверхность зонта, не-Кафка умиротворённо вздохнул. Эти сны помогали ментально восстанавливаться после трудных, напряжённых будней. Однако в тот же момент он осознал, что что-то во всю картину «Ничего» не вписывается. Он повернул голову. Рядом с ним на скамейке сидел маленький мальчик в простом кимоно. Аккуратно стриженные под горшок волосы были растрёпаны, на щеках розовел слабый румянец, словно после бега. На него капало, потому что у него не было зонта. Не-Кафка вгляделся в чёрные с фиолетовым отливом глаза мальчика, которые были направлены на укутанное непроницаемыми бледно-серыми тучами небо. В глазах отражалось небольшое удивление. И чистое Ничего. Не-Кафка успокоился. Хоть облик мальчика и показался ему смутно знакомым, Ничего в его глазах развеяло его опасения. Они Никто друг другу, Ничего друг о друге не знают и Ничего друг другу не должны. Не-Кафка глядел в дымную туманную даль, вдыхая влажный душистый аромат мокрой земли и травы, как он делал это всегда. Мальчишка болтал ногами, ухватившись за неровное дерево скамейки для устойчивости. Неловкости не было. - Ты кто? – внезапно спросил мальчик. Его высокий несерьёзный голос скрашивало вдумчивое выражение глаз и отпечаток Ничего на лице. - Не знаю, - ответил не-Кафка. Здесь он точно не то, что обычно хотят услышать в ответ на этот вопрос. Потому что тут Ничего. А значит, он не знает. - И я не знаю, - с небольшим сомнением ответил мальчик, рассматривая свои ладони как что-то совершенно новое и неожиданное для него. В пальцах осталась пара заноз от слишком сильной хватки за скамейку, и мальчик принялся флегматично их вынимать. Закончив, он сказал: - Расскажи о том, за кого тебя принимают. И посмотрел своим вдумчивым, спокойным, полным Ничего взглядом на не-Кафку. Не-Кафка ответил не сразу. Он думал, нужно ли осквернять блаженное Ничего вокруг Чем-то. Ведь тогда это Что-то поселится и в этом укромном уголке, и тогда уже от него совсем не будет спасения. Но взгляд мальчика воплощал Ничего, поэтому не-Кафка начал свой рассказ о том, что казалось ему бесконечно далёким от места, в котором они находились. Он говорил о детстве человека по имени Кафка Хибино, о том, что выпало на его долю, что им движет и почему он не сдаётся. Он говорил о том, как для Кафки важны близкие люди, что тот готов пожертвовать собой ради них. Он говорил о безуспешных попытках стать сильнее ради этого. Он говорил о внезапно появившейся у того силе, которую он не просил и которая могла ему навредить, но которую Кафка предпочёл не скрывать, а использовать ради ещё одного простого, ничем не примечательного дня с теми, кто ему дорог. Он говорил, говорил и говорил, а мальчик, воплощение Ничего, слушал, смотря в дымную туманную даль, сокрытую завесой дождя. Закончив монолог, не-Кафка понял, что мальчик пришёл сюда, в обитель Ничего, не случайно. Он тоже устал от жизни и искал пристанища там, где проблемы повседневности не могут достать. Не-Кафка хмыкнул себе под нос: Ничего определённо было таким местом, а значит, мальчик был таким же проницательным и там, в жизни. Видел, что ему нужно и шёл к этому. Не-Кафка снова взглянул на мальчика и увидел, что его Ничего соткано из множества Чего. Не-Кафка понял, что не боится и, более того, хочет узнать об этих Чего, поскольку они составляли кристально чистое Ничего мальчика. И он спросил, что значат его Чего. Мальчик, кивнув чему-то внутри себя, начал свой рассказ. Он говорил, что зовут его Соширо, и что он заблудился. Он шёл на тренировку, поскольку усердно работал каждый день – весной, летом, осенью, и даже в Новый Год и день рождения – на этом моменте мальчик серьёзно поднял палец вверх, доказывая значимость своих трудов, и его лицо тронула спокойная, самодостаточная улыбка от облегчения, что делается так много. Он говорил, что это трудно, поскольку его постоянно задирает брат и приходится делать одно и то же по множеству раз, но на самом деле очень интересно, поскольку радость от заслуженной победы затмевает всё то, что нужно ради неё терпеть, что в будущем он хочет быть полезен своими навыками, совсем как его отец. Он говорил, что в этот раз его брат, с которым он должен был на этот раз тренироваться, решил поиграть с ним в прятки и побежал в противоположную сторону от додзё. Он побежал за ним и очутился тут. Мальчик говорил, покачивая в такт ногами, пока не-Кафка держал над ним вытащенный из-под скамейки ещё один зонтик. Не-Кафка видел в этом мальчике спокойную целеустремлённость и упорство, и знал, что в будущем он обязательно станет тем, кем желает. Он, потерявшись, попал в это место, а значит, что бы ни случилось у него Там, всё в конечном итоге будет как надо. Потому что он, потерявшись, всегда способен найти путь к себе. Мальчик, словно увидев мысли не-Кафки, с лёгкой улыбкой благодарности кивнул, забрал зонтик, легко спрыгнул со скамейки и исчез за завесой дождя. Не-Кафка блаженно вздохнул. Сегодня его Ничего стало немного более полноценным. Внезапно он снова услышал его голос. Только это был уже совсем не тот спокойный, непосредственный мальчишеский голос из его сна. Он был гораздо ниже, прежнее умиротворяющее Ничего исчезло без следа, оставив место сарказму и насмешке. Теперь уже Кафка, словно обухом по голове приложенный, вертелся на своём стуле, оглядывая столовую в поисках владельца голоса. Взгляд наткнулся на стол, за которым сидели члены постоянного отряда. Вдруг Кафка заметил его, смеющегося над чем-то очень занимательным, услышал обрывок фразы: - …представляете, что за бред мне приснился вчера? Иду я по заброшенной улице, вовсю дождина, вдруг вижу сидящего на одинокой скамейке Кайдзю номер 8 с зонтиком, который как голосом Хибино со мной заговорит… Нервы натягиваются до предела, пока осёкшийся внезапно лейтенант слишком уж внимательно и изучающе смотрит прямо на него. Их взгляды встречаются, и, к своему разочарованию, Кафка не находит там Ничего. Только вызывающую заинтересованность и язвительную усмешку. Кафка проглатывает заветное, уже так горько звучащее «Соширо», потому что сейчас это бесполезно. А ещё он не хочет отжиматься 100 раз за нарушение субординации. Всё, на что ему остаётся надеяться, это проницательность зам. капитана, которая должна помочь ему вновь обрести своё Ничего. Ведь начало положено – зонтик, что мальчик забрал с собой, будет ежедневно напоминать ему о пропавшем. Главное, чтобы всё это не было выдумкой уставшего от тягот жизни мозга…