Случайности.

      Гром сейчас ненавидит весь мир и себя в частности. Трое суток без сна в его возрасте уже трудно протянуть, а тут ещё и заставили рапорты сразу же заполнять по возвращению. Поэтому домой Костя едва ли не заползает, чтобы сразу же забраться в горячую ванную. Уж за коммуналку он платит исправно ради возможности хоть чуть-чуть отдохнуть после работы таким образом.       Судя по времени до прихода Игоря есть еще три часа. Можно будет часок полежать в горячей воде, а после заняться уборкой и готовкой. Если останутся силы, то и фильм вместе посмотреть. Главное не заснуть.       Грязные вещи одной кучей скидываются у ванной. Пока вода набирается есть возможность переодеться в домашнее и чем-нибудь перекусить, еда всё же есть. А после долгожданная горячая вода.

***

      Игорь заходит в квартиру под смех Игната: – Игорек, а бати твоего точно дома нет? – дверь громко хлопает. Костя выныривает из сна где-то наполовину, а не подрывается, как обычно. – Не, он часам к одиннадцати возвращается, – хмыкает мальчик. – Если повезёт. – Ну шо ты нос повесил? Батька твой работу важную делает, – перед тем как снова заснуть Гром лишь отмечает, что стоит накинуть пару баллов Игнату этому за такую заботу об Игоре и его авторитете в глазах сына.       Второй раз Костя просыпается уже от громких возгласов: – Не, ну я тебе отвечаю! – Ладно-ладно, Игнат, я понял тебя. Панки - крутые, хоть и отбитые, – весело смеётся Игорь. – Но мой папа с дядь Юрой их бы так часто не задерживал, раз они такие крутые, – ответа не следует, и Гром же радуется вновь возникшей тишине. Только начинает засыпать. – Слушай, Игорюнь, – но не тут-то было. – а тебе не кажется, что твой батяня с этим дядей Юрой из... этих? – Панков что ль? – вспоминает последнюю тему для обсуждения Игорь. А у Кости уже сердце от страха остановилось. Что будет, если сын догадается? А если расскажет кому-то? У них с Юрой странная передружба-недоотношения. Вроде и вместе вечера долгие коротают, зажимаются в тёмных углах, с Игорем время втроем проводят, а признаний в любви так и не прозвучало. Шарахаются друг друга, когда она зашкаливает, а после жалеют, что не поддались чувствам и не признались. – Нет конечно. Ну, из голубых. – Голубых? – Игорёк, ну шо ты как деревянный? Из геев. – Аааа. Да как-то не задумывался. А с чего ты это взял? – Друг мой, я про этого дядя Юру в последнее время слышу чаще, чем про дядю Федю и тетю Лену. И он у вас даже дома ночует. – Хм, а ты прав, – а Косте хочется этого правдоруба сейчас удушить. К чему вообще эту тему подняли не понятно. – Ну таки шо надумал? – Не знаю. – Да что здесь не знать? Этот дядя Юра тобой возится, как с сыном, постоянно с батьком твоим ошивается и дома у вас по несколько дней живет. И помнишь, когда я за тобой пришел, то он завтракал с вами? Он с такой нежностью на батю твоего смотрел, как моя мать на отца. Да и батя твой рядом с ним даже не стал ругаться, что ты со мной дружишь. И тот тоже не отставал в этих переглядках. – Знаешь, а ты ведь прав. Я же тоже много раз замечал эти странности, но как-то внимания не придавал, – Игорь задумчиво крутит карандаш в руках. – Дядь Юра единственный, кто может заставить папу остаться провести со мной обещанное время, когда с работы звонят. И папа с ним мягче. Даже мягче, чем с дядей Федей, как со мной. Я спрошу у него. – Игорь, ты совсем дурной? Как ты себе это представляешь? Пап, я хочу спросить у тебя не пидор ли ты со своим напарником? – Игнат! – Прости, занесло слегонца. – Ты же сам сказал, что они любят друг друга. Поэтому спрошу правильно ли я понял. – А если подтвердится? Что делать будешь? – Снимать штаны и бегать, – огрызается Игорь. Совсем как отец. – Статью у нас отменили за мужеложство, а я только рад буду, если папа найдет свое счастье, – Костя же ощущает как на глазах закипают слезы. Это был единственный и самый сильный страх у него, что Игорь не поймёт и оттолкнет. Юра все порывался рассказать раньше, что они, вроде как, вместе, но и тот тоже боялся. Он же ради сына будет готов отказаться от любви, чтобы тот рядом был. Вот они и тянули время и с признанием друг другу и перед Игорем. – Я тоже буду. Всё же мужик он хороший, хоть и строгий. Да и у меня дома неподалёку живет пара геев, классные ребята, – дальше разговор уходит совершенно в другое русло, которое Грома мало интересует. Пока есть время переварить услышанное.       Во-первых, Игорь не против такого отца. Тот даже рад за него, если они с Юрой действительно любят друг друга. Во-вторых, Юра наверняка притащит какой-нибудь дорогущий подарок, чтобы это отпраздновать, поэтому нужно будет заранее поставить ультиматум. В-третьих, они наконец-то могут перестать прятаться. Даже от одной этой мысли счастье разливается теплом в груди.       В-четвёртых, нужно наконец-то выбираться из холодной воды.

***

      Костя затаскивает Юру на себе в квартиру. У того пуля в ноге застряла, а до больницы ещё далеко, скорую ждать долго, поэтому выбора не было, кроме как тащить раненного к себе.       Мужчина болезненно шипит, когда срезают брюки над раной: – Совсем новые, – даже не заикается. – У тебя пуля в ноге, а ты о штанах беспокоишься? – спрашивает Гром незаинтересованно. Сейчас нужно просто отвлекать вопросами от боли. – Н-ну знаешь ли! – мокрое полотенце касается краев раны, чтобы промыть, выбивая новое шипение. – Жалко вообще-то. – Брюки как брюки, – Костя тянется за пинцетом. Пуля не глубоко вошла, поэтому не так трудно будет ее доставать. – Браво, Костик, браво. Так обесценить мои старания, – хотя стоит признать, что на Юре эти штаны действительно смотрелись. Да и ткань гладкая и приятная на ощупь была. Гладить чужие бёдра в них тоже было приятно. – Блять, – задушено шипит Смирнов, когда из плоти вытаскивают металл. – Блять, – кивает Костя, пока вновь тянется вытереть кровь. – Зашивать нужно. Тебе водки дать или так будешь? – Давай так. Я до этого пару стопок опрокинул, – Гром принимается вставлять нитку в иголку. Водку, которую предлагал Юре, тратит на обеззараживание. И приступает к зашиванию. – К-как там Игорь? У него же турнир был школьный по шахм-матам, – мужчина молча сидеть не умеет, спокойно тоже. Особенно когда тебя практически на живую шьют. – Выиграл, – первый стежок всегда даётся трудно, поэтому этот незамысловатый разговор и Косте нужен. – Первый разряд теперь у него в кармане. Собирается ехать на районные соревнования. – В-вот как, – болезненно жмурится на очередном касании иглы кожи. – Когда соревнование? – Через две недели. Зовет нас с тобой в качестве поддержки. Пойдёшь? – К-конечно. А сам-то? – Да. Я уже сказал Феде, что отдам ему свой телефон, – Костя усмехается. – Будет через тебя мне звонить при необходимости. – С каких пор я стал твоей секретаршей? – деланно возмущается Юра. – Секретаршей нет. А вот секретарём - да, – отбивает подкол Гром. – Не думаю, что на тебя найдётся подходящая юбка. – Какие мы извращенцы, – с коварной улыбкой произносит Смирнов. – Хочешь на меня в юбке посмотреть? – Юр, я тебе сейчас пулевое зашиваю, – осталось сделать узел. – И ты серьёзно меня спрашиваешь это? – К-какой ты не романтичный, – закатывает глаза тот. Наконец-то ножницы с тихим лязгом отрезают нитку от шва. – Абсолютно, – кивает Костя, убирая миску с использованной водой и бутылку водки. – Сейчас вещи дам тебе, спать ляжем. – А рапорт? Федя потом весь мозг выест, – фыркает Юра. – Так напиши ему, что я сейчас закончил тебя зашивать. Не до рапортов, – сейчас главное убрать здесь всё до того, как придет Игорь. Тому явно не стоит видеть кровь в квартире и пулю на полу. Но сначала стоит дать сменные вещи, а потом уже убираться, чтобы время не тратить. – Футболка и штаны сойдут? Или твои высокие вкусы не позволят надеть что-то такое простое? – чистая миска и полотенце убираются на свои места. – Сойдёт, – без восторга отвечает Юра. – Лови. Даже чистые, – стопка сложенных вещей прилетают на диван. – Сам сможешь одеться? – Куда денусь, – Смирнов с тихим шипением стягивает с себя штаны, чтобы потом с тихим матом надеть другие. – Сейчас одеяло и подушку принесу, – Гром исчезает в комнате сына, чтобы забрать необходимое. По возвращению его встречает уже переодетый Юра. – Только как мы на одном диване ляжем? Мне за тобой присмотреть надо, а ты до комнаты не дойдёшь. – За Игоря беспокоишься? Кость, мы по углам прячемся от самих себя. Я же не слепой, вижу твое отношение к себе, отвечаю тем же. Но как идиоты не можем начать встречаться. – Беспокоюсь. Я... случайно услышал, что он будет рад, если мы будем вместе, но что другие скажут мы не знаем, – услышав, что Костя сам не против раскрыть отношения, но всё еще сомневается, то решает брать эту неприступную крепость нахрапом. – Мне принципы не позволят спать лицом рядом с твоими ногами. Поэтому либо ты спишь на одной подушке со мной, либо на полу. Выбирай, – и Гром выбирает. Пол зимой холодный, а недавно еще и сквозняк стал гулять, там жестко и неудобно. А подушка большая, шея потом скажет спасибо, как и спина. – Ладно, – мужчина ложится рядом, сразу же отворачиваясь спиной. Чтобы не смущать самого себя. Потому что хочется прижаться к чужому телу, крепко обнять и зарыться лицом в отросшие волосы с приятным запахом. Пальцы сводит от желания коснуться, но остатки моральных установок не позволяют поддаться слабости. – Спокойной ночи. – Спокойной ночи, – позади ощущается возня, а после что-то теплое прижимается. Судя по всему спина, потому что диван явно не рассчитан на двоих, а Юра на боку спит. Постоянно видит как тот отрубается где-либо именно на боку.       Ночью становится чуть прохладнее, а одного короткого одеяла не хватает на двоих, но пока идет тепло от другого человека, то терпимо.       Жарко становится утром. И пиздец как неловко.       Потому что просыпается Костя от щелчка Полароида. Игорь что-то шипит себе под нос, а после совершенно беззвучно исчезает. Ни единая половица не скрипит. И непонятно зачем тот вообще фотографировал диван. Но вместо ответов сонный мозг концентрируется на том, как непривычно тепло сейчас. Под руками тепло, телу тоже тепло, а лицу еще теплее. Даже жарковато становится с непривычки. Гром отвык просыпаться с кем-то. И тут приходит осознание, зачем Игорь фотографировал диван - он спит с Юрой. Компромат хороший, шантажировать сможет как захочет. Придётся вставать. Всё равно пора просыпаться и пытаться разбираться с ситуацией.       Но стоит открыть глаза, как взгляд утыкается в чужое лицо в опасной близости. Спокойное и размеренное дыхание согревает кожу, и вызывает смущение. Это они за ночь так улеглись? Очень странно. Потому что пару раз ему приходилось спать на одной кровати с Федей, но ничего даже отдалённо похожего не произошло. Спали спина к спине, и всё. А тут такое. Нужно как можно скорее встать. Да вот только Юра спит на его правой руке, которая расположилась в аккурат между чужой шеей и подушкой, что не вытащить. Хорошо хоть не онемела. С левой рукой ситуация лучше и хуже одновременно - обнимает Смирнова. Хорошо хоть не за талию, а за ребра. Потому что чужая рука обнимает его как раз-таки за талию, и ощущается чертовски правильно. Но нужно вставать, пока сам Юра еще спит. Слишком уж это неловко и смущающе. Потому что смешной и карикатурный Юра сейчас выглядит таким спокойным и расслабленным, без своей вечной дерганности и показухи. Такой... трогательный. Что дыхание сбивается от волны нежности и привязанности. И это взаимно, потому что горячая ладонь на пояснице ощущается огнём. Приходится чуть продвинуться вперед и приподнять голову, чтобы увидеть не видит ли этот личный момент Игорь. Слава богу нет.       Костя медленно и осторожно убирает левую руку в попытке начать вставать, но на половине пути Смирнов хмурится сквозь сон, а после крепче прижимает к себе, чтобы в следующее мгновение уткнуться лицом в изгиб шеи и что-то пробормотать сквозь сон. И что теперь делать не понятно. Потому что Юра подрывается при малейшем шуме или движении, если не считать пьянки, а тут на возню поблизости вообще внимания не обратил, лишь продолжил спать. И теперь горячее дыхание опаляет уже шею. К собственному стыду Гром ощущает как краснеет. Потому что ему доверяют настолько, что позволяют себе глубокий сон, а не поверхностный. Потому что Юра ощущается до опизденения правильно и хорошо вот так. Потому что не хочется, чтобы это заканчивалось. Что-то знакомым теплом скручивается в груди. Таким родным и едва ли не забытым, что едва ли не слезы вызывает - любовь. Яркая, открытая и опьяняющая. Потому что до этого она лишь слабыми угольками тлела, а теперь горит внутри. Так, что и признаться в ней будет можно.       От того внезапный выдох голос Юры пугает: – Спи давай, – лишь снова бормочет под нос тот, а после чуть рвано гладит по спине, чтобы спустя десяток секунд обратно заснуть.       И Гром вновь засыпает. Слишком тепло и хорошо, уютно, безопасно так. Как давно не было. Даже кошмары не снились.       И не просыпается от какой-то возни рядом. Лишь прижимает крепче к себе, чтобы вновь стало также хорошо, как до этого, и снова проваливается в глубокий сон. Громы свое не упускают.

***

      Юра всегда просыпается медленно дома. Сначала постепенно включается в работу мозг, следом появляется возможность управлять мышцами, а потом возможность координировать движения конечностей и команды мозга. Поэтому и сейчас он тоже просыпается медленно.       Первым включается осязание, потому что сил открыть глаза нет. Ему очень тепло, даже жарко, а еще до непривычного комфортно. Словно так и всегда он просыпался, так правильно. И кто-то прижимает его к себе. И он тоже кого-то прижимает к себе. И сам прижимается в ответ. Потому что под щекой мягкость чужой кожи, обоняние улавливает знакомый запах Кости и чужая рука согревает его. Слишком странный набор. Наконец-то мозг выходит из "спящего режима", чтобы подкинуть воспоминание о том, что вчера они с Громом легли спать на один диван. Но это такое положение никак не оправдывает. Потому что объятия Кости ощущаются чертовски правильными. Настолько, что не хочется их разрывать совершенно. А ещё не хочется переставать ощущать как тот прижимается щекой к его макушке. Тоже блять ощущается правильным. Потому что Гром до ужаса не любит прикосновения посторонних. Руки жмёт, ладонь на плечо положит в жесте поддержки, и всё. А теперь сам обнимает, сам тянется, сам не отпускает. Хоть у них и было хрупкое и неустойчивое понятие отношений, но Костя редко был сам инициатором прикосновений, хоть и всегда принимал его порывы тактильности.       Но стоит попытаться убрать руку с чужой, прости господи, талии, как в ответ его лишь крепче к себе прижимают и закидывают ногу, заключая в подобие капкана. Теперь точно не убежишь. И расслабленный выдох после этого лишь подливает масла в огонь неловкости. Потому что у Юры к Косте чувства, вообще-то, а у Грома нет ни капли совести творить такое во сне, а не в реальности. Остаётся лишь молиться, чтобы с работы не позвонили, и это всё не прервалось. Слишком тепло и хорошо, уютно, безопасно так. Как давно не было.

***

      Когда милиционеры просыпаются, то совершенно не понимают, что делать. Дышат неглубоко и размеренно, как подобает спящим, а сами с ума сходят внутри. Потому что как вести себя дальше не понятно, к чему приведет эта ситуация тоже и что сделать, чтобы ее повторить также не известно. А повторения хочется.       Юра первым замечает, что Костя не спит. Лицом буквально прижат к чужой шее, поэтому чувствует судорожный пульс. Что делать с этим откровением не известно тоже. Потому что суровый и серьёзный оперуполномоченный Константин Гром сейчас боится даже пошевелиться, чтобы его не разбудить и лежит с судорожно колотящимся сердцем от этой близости.       А потом творится полное безумие.       Костя медленно поднимает руку, которой обнимал до этого Юру, чтобы зарыться пальцами в волосы. Бережно и осторожно перебирает пряди, касается чувствительной кожи на загривке кончиками пальцев, а после вновь возвращается к волосами. И целует в макушку. Тепло заполняет Смирнова изнутри, что улыбку сдержать не получается. Да вот только и Гром эту улыбку кожей ощущает мягкое касание губ: – Я... – Костя вообще не знает, что "я". Что вообще можно сказать в ситуации в такой ебнутой от начала и до конца ситуации? Я случайно? Да вот только что именно случайно? Поцелуй? Объятия? Глупая игра с волосами? Или что хотел бы так делать чаще? – Доброе утро, – Юра лучится довольством. Ради таких пробуждений он теперь готов хоть под каждую пулю прыгать, лишь бы вновь с такой теплотой и нежностью касались. – Хотя скорее день, – но общая неловкость возрастает, потому что он от чужой шеи еще не отлип, а рука в волосах так никуда и не делась. И всё еще ни черта не понятно, что с этим делать. Обоим хочется перешагнуть эту черту неопределённости, но всё еще боязно. Так глупо. Соваться в логово банды в одиночку - не страшно, а в любви признаться - страшно. – Доброе, – низко и хрипло отвечает Костя. И хочет начать вставать, но внезапно его лишь крепче прижимают к себе. – Ты ж это не из жалости устроил? – потому что если из жалости, то Смирнов сам себя в подворотне пристрелит. Чтоб не так мучительно больно было от правды. Даже голос как-то жалобно и обречённо звучит, а не как всегда легко и насмешливо. – Ты дурной? – вспыхивает Костя, но быстро успокаивается. Потому что хватка на нем напоминает судорожную, голос у Юры едва ли не умоляющий и не громче шёпота. Не насмешка или шутка. – Нет. – И ты... – и Юра замолкает на середине вопроса. Он разучился демонстрировать истинные эмоции, разучился о них говорить, а Гром никогда и не умел. – не против так просыпаться? – Сейчас нет. Да и хотел бы каждое утро, – Костя себя пересиливает, едва ли не выплёвывает слова. Потому что привык эмоции демонстрировать через поступки, а проблемы решать скорее вопросами, чем разговором. Даже Игоря не ругает, а лишь спрашивает о возможных последствиях для гражданского населения или обнаружения проступка не им или его коллегами. – Мне даже кошмары не снились, – но сейчас, когда не видишь чужого лица, почему-то проще. Да и осознание, что в груди горит не просто привязанность развязывает язык. – А ты, Юр? – Тоже хотел бы так просыпаться каждый день, – сразу же отвечает тот. А потом атмосферу прерывает уведомление о входящем смс на Костин телефон. – Лучше проверить, – и начинает выпутываться из под чужих конечностей. Еще одно смс позволяет определить где телефон - на кухонном столе. Сынок: Доброе утро. Завтрак в плите, аптечка у дивана. В тетради для вас фотки Сынок: Надеюсь вы выспались. И что рана не воспалилась. Я гуляю       Юра тянется к простой школьной тетради, чтобы увидеть спрятанное послание. На клетчатом листе лежит две одинаковые фотографии, где они с Костей спят в обнимку, а снизу на бумаге виднеется приписка: "Я рад за вас. И я не слепой, чтобы не видеть ваших чувств".       А сам Костя лишь думает о том, что сейчас можно будет коснуться чужих губ со всей нежностью и теплом, как хотел уже долгое время. Потому что теперь они и вправду вместе.