день мертвых

      

Сорви с меня это лицо;

заставь выкрикнуть имя подлинное мое.

Хулио Кортасар

      El Dia de los Muertos. Так это называли местные и таковы были надписи на всех флагах, табличках и плакатах.       Тьму озаряли огни — мириады огней, тысячи, и все же она была густая, неотступная и просачивалась между свечами и фонарями. Такова была ночь, теплая, пыльная, мексиканская, пахнущая сахаром, пыльцой, жареным и цитрусовым. Воздух напоминал дыхание пьяного, что-то из огромной пасти без лица, выдыхающей прямо на него и его потное, измазанное гримом лицо. Он стоял у переполненного бара, вокруг высились деревья, люди опрокидывали стопки текилы и мичелады, звон стеклянных бутылок пива и гомон разговоров доносился отовсюду. Это был как бы фон, шум. Сколько бы он ни пытался заставить себя полностью быть там и тогда, он ощущал себя так, словно забыл какой-то кусок себя дома — случайно оставил на полке и обнаружил только после того, как приземлился на базе. Он считал себя лучше этого и когда-то, возможно, действительно был лучше этого, но не теперь. Это не вызывало досады — и как оно могло, когда на том месте, где когда-то было то, что осталось дома, теперь свернулось счастливое тепло, как маленький зародыш, которого он носил в себе, живое существо, порождающее живое существо.       Его взгляд постоянно ускользал от людей, за которыми ему нужно было следить, к ряду огней за линией деревьев. Это были живые огни, движущиеся в кромешной тьме, то исчезающие, то появляющиеся вновь, — процессия, направляющаяся на кладбище, все со свечами в руках. Он никогда не верил в сказки, потому что редко слышал их — точно не папаша стал бы рассказывать их ему на ночь и точно не мать, едва способная удержать в голове что-то, кроме самого необходимого, счетов, походов ко врачу, имен соседей, отцовских музыкальных альбомов и прочей хрени. Но, глядя на свечи по ту сторону рощи, в такой густой темноте, что фигуры людей невозможно было разглядеть, он думал о чем-то сказочном — о призраках, духах. Но не о злых и даже не о добрых — не о мстящих убитых и не о ласковых родственниках, возвращающихся к близким раз в году, а о тех бесчувственных, неразличимых, опустошенных существах, у которых была лишь оболочка, которые проявляли себя лишь слабым светом в темноте, что-то такое простое и голое, как маленький огонек, плывущий в темноте. Об этих призраках он думал. О чем-то, что уже стало явлением загадочной, сверхъестественной природы, а не человеком или чем-то, близким к человеку.       Он снова посмотрел на двух выпивающих за дальним столиком. Они собрались уходить. Он притворился, что ныряет пальцами в карман своей рубашки, и зажал кнопку связи.       — Они движутся.       — Пока не дергайся, Райли, — в ухе раздался голос майора Вернона. — Вашингтон, проследи.       — Понял, — ответил Вашингтон.       Саймон остался стоять у стойки бара. Он заказал себе еще одну стопку текилы, мельком разглядывая белые ухмыляющиеся черепа, свисающие с полок с алкоголем. С его перемазанным лицом он, должно быть, хорошо вписался бы. Это понравилось бы Томми. Может быть, не сейчас, но когда-то. Маленький уродец любил страшные штуки. Саймон, десятки раз близкий к сердечному приступу из-за его выдумок, убедился в этом достаточно.       Но теперь все было не как тогда. Он не просто надеялся — он знал. Видел собственными глазами, как все изменилось. Томми, и Бет, и их еще не родившийся ребенок, и даже мама. Все изменилось, и он хотел вернуться, хотя никогда прежде этого желания в нем не было. Что-то мягкое и теплое наполняло его, словно вздувшееся в легких облако, когда он думал о Манчестере и об их старом доме, о том, что теперь там была семья. Пусть у Томми были проблемы, пусть мать все чаще и все больше забывала. Пусть все они были слишком бедны, чтобы обеспечить ребенка. Но там была любовь — то, чего Саймон никогда прежде не ощущал. Эта любовь, семейная любовь, влюбила его в себя, и он поддался ей как человек, который полюбил впервые.       — Райли, вперед, — скомандовал Вернон.       Но он был на миссии. Работа. Вернон вытащил его неожиданным вызовом, потому что ему нужны были люди с хорошей головой на плечах, и он всегда считал Саймона серьезным парнем. Саймон не хотел подвести его — он редко кого так уважал, как своего командира.       — Иду, — отозвался он и отклеился от стойки, следуя за синей курткой Вашингтона, у которого рот был расчерчен черными швами грима калаверы и скрытой под ними притворной пьяной ухмылкой. И действительно, этому парню с его шуточками следовало бы уметь вовремя затыкаться.       Они закончат здесь, и он вернется домой.              Было что-то неприятное в Гоусте без маски.       Но дело было не во внешности, не в одежде, не в жестах, ни в чем внешнем. Джон рассматривал его так и эдак, под разными углами, пытаясь понять, в чем здесь загвоздка, и раздражался, каждый раз терпя неудачу. Оказалось, нужно было больше опыта, больше общей жизни, больше моментов вместе, больше взаимности. Однажды он понял.       Он понял, потому что смотрел на Гоуста уродливого от слез, пепельного от страха, известково-белого от гнева, по-утреннему мягкого и от души смеющегося. Всегда его лицо было голо, и наконец до Джона дошло, в какой-то момент, когда он даже сам этого не осознал, в его голове щелкнуло, и он понял и глазами и сердцем, что дело во взгляде — и в маске.       Вот что делало Гоуста Гоустом — его маска. Когда Джон видел его на службе, он всегда имел дело только с глазами, и эти глаза… о, он научился их языку. Он научился общаться с глазами и видел в них весь источник жизни Гоуста. Но когда маска исчезла, перед ним оказался пустой взгляд, невыразительный. Как будто Гоуст был слеп и только притворялся, что видел все вокруг. Он знал, куда шел, и избегал окружающих предметов, описывал вещи, но он ничего не мог увидеть по-настоящему. Когда мысль об этом наконец пришла к Джону сформированной и готовой, он был так шокирован, что не мог перестать смотреть дальше.       Раньше это было просто неприятно. Потом это стало пугающе.              Машина тряслась долго. В какой-то момент он отключился, но никогда не переставал осознавать этой пронзающей кости дрожи от пустынных и щебенистых дорог заброшенной Мексики — тех мест, которые видели только трупы. Они выехали с закатом, по крайней мере, он разлепил глаза тогда, когда над холмами, глинисто-желтыми, но теперь мрачно-серыми, стелилась темно-фиолетовая и багровая линия сумерек, а первые звезды ярко дрожали прямо над ней. Становилось прохладно, потом стало холодно. На нем ничего не было, кроме того, что было всегда — только штаны со слабой резинкой, но теперь его тело покрывал толстый слой песчаной пыли, прилипший к потной коже. Он не мог пошевелиться, и ему даже далеко не сразу пришла мысль сделать это, в крови было слишком много наркоты для ясности. Его разум блуждал в пустоте, он ни о чем не думал, но в то же время как будто галлюцинировал, какое-то тревожное чувство и ощущение, что ему снился кошмар, никак не отпускало.       Он лежал в кузове машины, рядом с ним был деревянный ящик с то и дело гремящей крышкой, когда машина подскакивала на ухабах. Ящик занимал большую часть и без того тесного пространства, поэтому его тело было свернуто, колени поджаты, спина согнута, руки болтались на животе.       Машина останавливалась один раз посреди дороги. Он думал, что поездка окончена, но потом услышал тонкий звук — струйка мочи ударялась о песок. Болтовня на испанском. Потом задняя створка кузова открылась, и он увидел того, кого видел всегда. Мысль о том, что он больше никогда не увидит семью, причинила ему боль однажды — однажды, когда он был достаточно в себе, чтобы подумать об этом. Но теперь, когда воспоминания о внешнем мире были совершенно вытеснены у него из головы постоянным циклом дозы-насилия-ломки-новой дозы, он сам удивился, когда подумал: он больше никогда не увидит никого, кроме этого человека. Чувства слишком запаздывали, чтобы он расстроился из-за этого, но это было самое близкое к человеческому, что мелькало в его голове.       — Доброе утро, англичанин, — сказал Роба. Затем запрыгнул в кузов, закрыл створку и уселся на деревянный ящик, снял солнечные очки и внимательно посмотрел на Саймона сверху вниз. Саймон не мог не смотреть в ответ. Он почти испытывал облегчение, что был не один здесь, в звездной пустоте ночного неба, которое оживало и становилось монструозным в странных наркотических виражах его сознания.       Роба потянулся и постучал по крыше. Машина задрожала и вновь поехала куда-то.       — Знаешь, какой сегодня день, англичанин? — спросил Роба, перекрикивая шум. Пыль летела вокруг них, но ему в его дорогой белой рубашке с пятнами пота было все равно, как будто он родился в пыли и жил в пыли. — Не беспокойся, я знаю, у тебя проблемы со временем. Но я скажу тебе. Сегодня то, что мы называем el Dia de los Muertos, на вашем убогом языке вы называете это «днем мертвых». Громко, не так ли? Есть что-то грубое в переводимости этих слов, в том, как они звучат на разных языках. Мертвецы, трупы, мертвецы, духи, мертвецы, смерть. Чувствуешь? — Роба пригляделся к нему и усмехнулся. — Ничего ты не чувствуешь. Но это и хорошо для тебя, да? Я всегда с нетерпением жду этого праздника. Я убил многих людей. И я отношусь к ним скорее по-английски, понимаешь? Это просто мертвые тела. Ни один из них не вернулся ко мне после смерти. Но я жду. — Роба пожал плечами. — Я все жду, чтобы увидеть, что я достал их и после смерти. И вместо того, чтобы приходить к своим любимым — если я не забрал и их, конечно, — они приходят ко мне. Это было бы очень интересно. Так что сегодня у меня для тебя есть небольшой подарок за то, что ты был таким веселым все это время. Самым веселым за последние годы.       Глаза Саймона то ускользали к небу, то возвращались к Робе, и он не понимал то, что слышал, просто набор слов, но потом на краю глаза мелькнуло что-то ярко-оранжевое — и на секунду он подумал, что это солнце, рассвет, день, — но Роба держал в руках всего лишь пышный оранжевый цветок.       — Это то, чем я украшу твое последнее место на этой земле, англичанин. Посмотрим, получится ли у тебя.              Джон много раз видел его голым — предпочитал видеть его скорее голым, чем одетым, но они вообще не говорили о шрамах. На хрена, спрашивается. Джону было неинтересно выслушивать старые истории, и этих историй было слишком много, чтобы он вытерпел. Какие-то шрамы были настолько уродливыми, что не следовало даже спрашивать — все было и так видно. Например, абсолютно выеденная плоть на икре, кривая и бугристая, словно вырвали пару кусков и зашили то, что осталось. Очевидно, кто-то подорвался и едва не остался без ноги.       Но был один шрам, который Джон постоянно замечал и который вызывал у него смутное любопытство, словно ожидавшее момента, когда наполнится и созреет для настоящего вопроса. Это была ровная линия на животе, сантиметров двенадцать, как от операции, но не в особенно удобном месте и явно слишком грубая для аккуратного медицинского вмешательства. Он думал, что это могло быть ножевое, но у него самого было ножевое, и шрам выглядел гораздо менее грубо, даже с учетом того, что ему едва не вспороли брюхо — самый позорный момент его карьеры.       Однажды, когда они вернулись с пробежки и Саймон, потный и горячий, со взъерошенными волосами, безумно красивый и сам о том не подозревающий, менял футболку, Джон перехватил его руку и положил пальцы возле того места, где начинался шрам. Не слишком навязчиво, но с намерением, оправданным их долгой близостью.       Саймон вопросительно посмотрел на него, казалось, не заметив, куда он метил.       — Этот шрам, — сказал Джон, — от чего он?       Тогда Саймон напрягся и через секунду отстранился, натягивая футболку.       — От наркокартеля.       — Роба?       — Да.       Он явно не горел желанием говорить. Джон подумал, не отложить ли это на потом, но не стал.       — Но от чего? Нож?       Саймон искоса взглянул на него. У него был этот спокойный, пустой взгляд, слегка настороженный и оценивающий, словно он слушал, а не смотрел. И когда он смотрел, Джон не чувствовал этого.       — Нет, — наконец ответил он. — Операции. У Робы была целая лаборатория, где он резал людей и что-то с ними вытворял. Хренова жуть. Я думал, что попал в ад. Когда мог соображать.       Джон был настолько ошеломлен, что не сразу ощутил это ошеломление. Только спустя секунду, когда понял, что не может открыть рот или пошевелиться, весь кошмар слов Саймона оголился перед ним, как тело без одежды. Он понял, почему шрам выглядел таким грубым — это тоже пришло к нему неожиданно. Рану вскрывали несколько раз. Она до сих пор казалась раздраженной, как какой-то стигмат.       — Ты знаешь, что они делали с тобой?       Саймон повел плечом.       — Я проверялся. Ничего не обнаружили.       — Но ты знаешь?       — Нет. — Саймон отвернулся.       — И что, ты не хочешь…       Но он не договорил, потому что Саймон просто развернулся и направился в спальню. Дверь закрылась.              Вдоль окон и каменных улиц стояли свечи. Некоторые горели, другие были потушены. Где-то он увидел воск, испачканный кровью.       Сначала он не понял этого, но мысль пришла к нему резкой и яркой вспышкой за секунду до того, как он увидел черепа и цветы. El Dia de los Muertos. Вот почему люди Грейвза так легко взяли Лас-Альмас — двери многих домов были раскрыты в преддверии праздника. Что ж, теперь день мертвых был действительно днем мертвых — по-английски. Особенно подходяще для янки.       Он крался вдоль стены, пока не увидел луч света в конце дороги. Пришлось запрыгнуть в окно, смахнув на пол несколько украшений. Он замер на корточках и прислушался. Снаружи слышались голоса Теней. Внутри не слышалось ничего. Когда он обернулся, его встретило изображение Девы Марии, а рядом — небольшой алтарь, украшенный цветами и негорящими свечами. Он тихо прокрался из гостиной в кухню, пригнувшись к полу, когда свет скользнул по кухонному окну, отбросив на стену плывущую тень в виде кованой железной решетки. Кухня вывела его в коридор и к двери к общей лестнице. Он осторожно вышел на другом конце переулка и продолжил путь.       Церковь находилась через три здания — с высокой точки от базы Лос-Вакерос он видел, что ее окружала слишком открытая площадь, которая наверняка кишела Тенями, но с северной стороны к церкви прилипло несколько жилых зданий и была возможность быстрого подхода прямо к задним воротам. С высокой точки он также видел, что огни церкви горели даже ночью. Значит, она была открыта. Люди Грейвза убили город, и они явно не побрезгуют войти в дом Господень с оружием. В этом у них всех было что-то общее.       У задних ворот слонялась одна Тень, прохаживаясь вдоль украшенных цветами каменных могильных плит. Вторая открывала ворота. Он быстро разобрался с ними, утащил тела за ворота и оставил их среди кладбища. Потом поднялся по лестнице. Вырезанные в камне святые и ангелы наблюдали за ним сверху.       Внутри было светло и просторно — повсюду горели свечи, темные витражи казались безжизненными в полумраке. Ряды деревянных скамей протянулись до самого хора, где, украшенный красным с золотым бархатом, стоял пустой престол. До этого он бывал в церкви два раза. Однажды — в совсем юном возрасте, просто чтобы не возвращаться домой из школы. Он зашел в маленькую церковь и почти сразу же вышел, потому что она испугала его размерами и количеством людей. Там всегда кто-то был, кто-то молился, и ему нечего было там делать. Он понял сразу же, что не найдет там никакого спасения, даже отсрочки от возвращения домой. Второй раз — когда хоронили семью. Все они были крещенными, но верующей была только Бет. Церковь была холодной и слишком далекой от горя. Ему, слишком далекому от горя тоже, нужно было что-то другое, не столь отчужденное от человеческого.       И даже здесь, даже теперь и близко не ощущалось ничего человеческого.       В глубине галереи он увидел арочный проем и лестницу. Достав пистолет и крепко сжимая нож, он направился наверх. Ему никто не встретился, все было тихо. Тени не добрались сюда, но свет горел, и, очевидно, кто-то здесь был.       Поднимаясь, он взялся за рацию.       — Джонни, статус.       Через пять коротких секунд рация зашипела.       — Жив.       Это было короткое слово, слишком короткое, чтобы расслышать его состояние.       — Я в церкви.       — Придется подождать, — раздраженно отозвался Джонни. — Эти уроды, блядь, тут повсюду.       Гоуст не ответил — он встретил мужчину в черной рясе, который просто удивленно посмотрел на пистолет, направленный на него. Гоуст секунду оценивал ситуацию, прежде чем опустить оружие.       — Гоуст? — раздалось по связи.       — Здесь, Джонни, — произнес Гоуст. А затем сказал священнику: — Английский?       Священник некоторое время молчал, поджав губы и осматривая его большими глазами. Затем спросил на ломаном английском, и его голос лишь слегка дрогнул:       — Что вы здесь делаете?       — Не отмаливаю грехи, это точно. Протяни руки. — Когда священник не пошевелился, Гоуст резким движением перехватил его руки и скрутил за спиной. Священник испуганно ахнул, и эхо его голоса разлетелось по лестничному пролету. — Без обид, это только предосторожность, — проворчал Гоуст, доставая стяжки и красиво упаковывая его запястья. — Ты не знаешь, что происходит в твоем городе, но я скажу тебе: куча военных преступников перебивает жителей. Дома полны трупов. Ты и я, мы должны сидеть тихо здесь, если не хочешь, чтобы тебя постигла та же участь. Понимаешь?       Он дернул священника за плечо. Тот выглядел испуганным и растерянным.       — Блядь, — просто сказал Гоуст. За раздражением он ощутил что-то странное, что-то неправильное, смущающее. На мгновение у него был выбор — забыть об этом тут же или схватить это ощущение и присмотреться к нему внимательнее. И он пожалел о своем выборе, когда внезапное осознание нашло на него: он говорил как Роба, теми же словами, едва ли не теми же интонациями.       Тошнота скрутила его горло и чувство стыда сотрясло внутренности, но он заставил себя думать о другом: он в Лас-Альмас, в церкви, ожидает напарника. Кого-то слишком искреннего, чтобы обмануть его. Кого-то, кому нужна помощь, которую он мог оказать и не оказал. Кого-то, кому он действительно хотел помочь, кого-то достойного помощи. На секунду, несмотря на то, что это была все та же чертова Мексика, он испытал благодарность, что находился в священном месте. Как будто это могло уберечь его от сверхъестественного зла его прошлого. Здесь не было ни праздничных украшений, ни запаха хлеба, который он чувствовал на каждой улице. День мертвых не добрался до этой церкви.       Он взял священника за плечо и указал на него пистолетом.       — Вперед, падре. Мы поднимаемся на самый верх.              Джон открыл глаза.       Все его тело застыло в напряжении, а сердце сжималось, выдавая толчки, так, что это мог быть только страх. Но когда он действительно вгляделся в окружение, все, что он увидел, это Саймона, смотрящего на него в свете утреннего солнца. Его волосы были растрепаны и торчали в разные стороны, блестя белым золотом, карие глаза, чуть прикрытые, были полны спокойствия и понимания. Джон ощутил движение на своем лице — пальцы Саймона водили по его щеке как будто бы утешительно. Жест растрогал его, и он заставил себя расслабиться.       — Снился Лас-Альмас, — сказал он сипло, прикрывая глаза, но почти сразу же открывая их. Саймон был таким красивым, один его вид завораживал. Трудно было оторвать взгляд.       Саймон молчал некоторое время. Затем тихо произнес странным, как будто не своим голосом:       — Ты знаешь, что был за день тогда? — Джон слегка нахмурился, и Саймон ответил: — El Dia de los Muertos. «День мертвых».       Джон вздохнул.       — Подходящее название для того пиздеца.       Саймон слегка улыбнулся. Это было искренне и прекрасно, даже несмотря на отстраненность. Джон видел, что он улыбался какой-то внутренней мысли.       — Действительно подходящее.