Третья причина

      Если бы Чую когда-нибудь спросили, что ему нравится больше всего в миссиях с Дазаем, он бы ответил: ёбнутость, как и в напарнике. Ну и адреналин, конечно.       — На кой чёрт нам торопиться? — кричит он, перепрыгивая с одного обломка здания на другой, поддерживаемый гравитацией.       Дазай, в свою очередь, неуклюже карабкается по камням вслед за ним и вытирает рукавом чёрного пальто текущую по лицу кровь из рассечённой брови. Бинты, обмотанные вокруг одного глаза, совсем растрепались и давно потеряли белый цвет. Кажется, на них даже остался кусочек чьих-то мозгов.       Накахара морщится в отвращении, хотя у самого руки по локоть в крови. За их спинами раздаётся оглушительный грохот крошащегося буквально на глазах здания. Члены вражеской группировки пытались это предотвратить, но план Дазая, как всегда, сработал идеально. Из-за своей патологической лени он ослушался приказа Мори и вместо того, чтобы тайно пробраться на базу Мацуба-кай в Токио и прикончить их босса, придумал, как убить всех одним махом.       Чуе, конечно, пришлось повозиться с фундаментом — он должен был обрушить здание снизу, из подвала, с помощью Смутной печали, да ещё и так, чтобы не задеть соседние сооружения. Делом Дазая было проследить, чтобы босс Мацуба-кай не сбежал и остался погребённым вместе с остальными.       Накахара сразу заявил, что план идиотский: во-первых, Дазай сам может пострадать, он ведь абсолютно бесполезен, когда дело касается крупных заварушек. На это Осаму лишь молча фыркнул. Во-вторых, был приказ ликвидировать верхушку, а не полностью, блядь, уничтожить организацию. На этот аргумент напарник загадочно ухмыльнулся, и Чуя понял, что тут, очевидно, есть какое-то двойное дно, о котором он пока не подозревает. Осаму никогда не делал ничего просто так. Значит, гад уже просчитал для себя какую-то выгоду. Только зачем ему это нужно?       На этом аргументы кончились и Накахара сдался, потому что сам уже задолбался безвылазно торчать на базе Портовой мафии по уши в бумагах. У них давно не было такой крупной миссии: хотелось, в конце концов, размять кости и разгуляться с гравитацией по-крупному. Когда дело было сделано, а Чуя парил над трещащим по швам зданием и отшвыривал обломки обратно в зону поражения, внизу заметил живого и невредимого Осаму. Он победно скалился и размахивал в воздухе своей Береттой.       Накахара даже не стал спрашивать, каким образом он выбрался из-под обломков — этот ублюдок был живучим, словно чёртов таракан. Чуя лишь оглядел развалины и поблагодарил богов за то, что база Мацуба-кай находилась на краю города, а не в густонаселённом районе. Он любил дать волю своей силе и не упускал возможности сломать пару позвоночников мощью Смутной печали, но не горел желанием вовлекать в это мирных жителей города.       — Ты же не думаешь, что это всё? — Дазай спрыгивает с обломков и вытирает дуло пистолета о край пальто, пряча его затем в кобуру на ремне. — Босс Мацуба-кай — не идиот, он старательно укреплял связи с другими группировками в Токио. Через сколько об обрушении целой базы станет известно, например, верхушке Сумиёси-кай? По моим подсчётам мы должны были смыться отсюда ещё десять минут назад, чтобы не оказаться пойманными, но ты так радовался, что тебя спустили с поводка…       — Закрой рот, ублюдок, — шипит Накахара, скорее, по привычке, чем от раздражения. Он плавно спускается на землю, и свечение гравитации вокруг тела становится слабее, пока не гаснет окончательно. — Какого хрена ты молчал?       — Я начал объяснять, но ты не дал мне договорить. — Осаму с невинным лицом поджимает губы и идёт вперёд к пустой трассе, где Чуя припарковал машину.       Накахара плетётся вслед за ним, на ходу разминая мышцы рук и сжимая зубы, теперь уже от явного раздражения. Он так часто делал это рядом с Дазаем, что задавался вопросом: как ещё не стёр эмаль в порошок?       — Ну, конечно, блядь, теперь я виноват, что Сумиёси-кай могут схватить нас за жо…       Дазай резко останавливается посреди дороги, вскидывает руку и зажимает ладонью рот Чуи, заставляя замолчать. Тот от неожиданности напрягается и уже сжимает кулаки, готовясь прописать в рожу.       — Слышишь?       Всё раздражение махом испаряется, и Накахара обращается в слух, напрягаясь. О, он слышит. Визг шин и рёв моторов отдалённо раздаётся вдалеке по трассе. Дазай срывается с места и несётся к красной Хонде, командуя на ходу:       — Открой тачку.       Чуя хмурится и щёлкает кнопкой брелока в кармане. Спокойно направляется к водительской двери, садится за руль и достаёт над приборной панелью голубую пачку Мевиуса.       — Ты ждёшь, пока они подъедут поближе? — спрашивает Осаму, вскидывая бровь. — Портовой мафии нельзя напрямую сталкиваться с Сумиёси-кай, так что мы всего лишь должны оторваться от них.       — Если бы не ты, я бы просто слинял отсюда один с помощью гравитации. Жаль, что я не могу тебя тут бросить, ты ведь потом изноешься как сука боссу, — отвечает Чуя, зажимая сигарету между зубов. Он шарит по карманам, а затем находит зажигалку какого-то чёрта в подстаканнике. Очевидно, бинтованный мудак постарался. Щёлкает крышкой и втягивает дым в лёгкие, на секунду прикрывая глаза от удовольствия и облегчения. — Я смогу оторваться хоть с сигаретой в зубах, хоть с палкой в заднице. Лучше позаботься о хвосте, раз водишь хреново.       Накахара вставляет ключ и включает зажигание.       — В последнее время ты слишком часто говоришь о своей заднице, — отвечает Осаму, доставая пистолет из кобуры. — Так хочешь, чтобы там что-то оказалось?       Чуя бросает взгляд в зеркало заднего вида и замечает пять чёрных Тойот, едва показавшихся на горизонте, когда машина со свистом трогается с места. Дазай тем временем копается в бардачке и достаёт новую обойму, едва не вписавшись лбом в торпедо.       — Аккуратнее, чиби… — бормочет он. Пустой магазин легко выскальзывает под ноги, на его место сразу встаёт полный. Чуя слышит щелчок и не может не бросить взгляд на Дазая, отвлекаясь от дороги. Его всегда завораживало, как легко Осаму обращался с огнестрельным оружием, тогда как сам Чуя предпочитал в основном холодное. Дазай вообще со всем обращался легко и играючи, это не могло не очаровывать. Он привычно кладёт ладонь на затвор, тянет к себе и отпускает. Раздаётся ещё один щелчок. — Одно неверное движение, и твой драгоценный напарник может выстрелить куда-нибудь не туда. Например, себе в ногу. Иногда я бываю таким неловким!       Накахара сглатывает, с трудом поворачивает голову и сжимает руль, сосредотачиваясь на дороге, хотя трасса абсолютно пуста, не считая преследующих их машин. Он подкуривает вторую сигарету, со злостью давит на газ и переключает скорость, искренне надеясь, что в этот раз Дазая тряхнёт сильнее, чтобы он расшиб свою тупую башку и перестал отвлекать.       — Займись делом, — цедит Чуя.       Осаму нажимает на кнопку в двери, и стекло начинает медленно опускаться. В салон врывается холодный осенний ветер и треплет его каштановые спутанные волосы. Дазай высовывается в окно, гладит пальцем спусковой крючок и прицеливается. Раздаётся первый выстрел, затем второй и свист шин об асфальт. Одну из машин закручивает на дороге, водитель не справляется с управлением, и она беспомощно летит в кювет.       — Похоже, среди них нет эсперов! — перекрикивает он шум ветра. Чуя ловит его взгляд, и сердце внезапно бьётся быстрее от шального блеска в одном из его глаз, не скрытом проклятой марлей. — Они не знали, кто напал на базу. Нам несказанно повезло, иначе тебе бы пришлось лезть на крышу и разбираться с ними самому. Ну или просто бросаться моей тушей в них, как фрисби.       — Я могу бросаться твоей тушей в любое свободное время, — отвечает Чуя, выпуская дым изо рта. Он стряхивает пепел в пепельницу и выворачивает руль вправо, замечая, как машины прибавляют газу и явно планируют теснить их.       — А вот сейчас тебе стоит побеспокоиться о своей тачке, чиби, — тянет Дазай.       Гремит ещё три выстрела, и следующая машина выбывает из погони, переворачиваясь на дороге.       Накахара смотрит в зеркало заднего вида: из окон трёх оставшихся показываются дула автоматов — он сразу узнаёт очертания Ремингтонов.       — Пусть только попробуют, чёрт возьми, — шипит он себе под нос. — Держись крепче, придурок.       Он вцепляется двумя руками в руль и начинает вилять из стороны в сторону, пока пули со свистом пролетают по бокам и рикошетят от асфальта. Одна из них точно проходится по покрытию машины, и Чуя выворачивает влево, дёргает ручник и резко поворачивает руль вправо, едва вписываясь в крутой поворот на шоссе. Заднюю часть машины заносит в тот момент, когда Дазай делает ответный выстрел. Вместо колёс пуля попадаёт в бронированное лобовое стекло, и он разочарованно стонет.       — Ты мне меша-а-аешь.       — Закрой пасть. — Осаму на секунду отвлекается от стрельбы и вскидывает брови. Накахара быстро отправляет выкуренную до фильтра сигарету в окно и прибавляет скорость. — Смотри, чтобы не попали по колёсам.       Чуя продолжает хаотично маневрировать по трассе, когда замечает впереди движущуюся по встречной полосе фуру. Дазай перезаряжает магазин и инстинктивно отшатывается обратно в салон, когда пуля пролетает в паре сантиметров от его лица. Он сначала смотрит на дорогу, потом на недоумённого и ощетинившегося Чую и начинает смеяться. Накахара даже не смотрит в ответ, лишь сверлит взглядом встречную полосу и чувствует, как по его спине проходит холодок.       Когда Дазай так смеётся, это всегда ощущается дико. Неправильно. И обычно предвосхищает пиздец.       — О-о-о, я понял, что ты задумал, — тянет он, высовываясь обратно в окно. — Очень коварно. Совсем не похоже на тебя. Мне нравится!       Он продолжает палить по колёсам, но пули летят мимо из-за манёвров преследователей. Тогда Дазай вскидывает пистолет и прицеливается по стреляющим. Одному выстрел приходит прямо в башку, другому — в руку, из-за чего оружие вылетает из салона и остаётся одиноко валяться на пустой дороге. Было бы гораздо проще ликвидировать тех, кто за рулём, но они защищены бронированным стеклом. Мешает. Неприятно.       Чуя, наконец, выворачивает на встречную полосу, прибавляя газу и отгоняя звенящую в голове мысль: водитель фуры ни в чём не виноват и просто оказался не в том месте и не в то время.       Он сжимает руль до побелевших костяшек под перчатками и чувствует, как назойливая капля пота стекает по виску. Фура на встречке испуганно сигналит в ответ, как будто это может помочь, но Накахара прекрасно знает, что он не отступит, а водитель не успеет справиться с управлением. Когда машину впереди начинает заносить, Чуя резко виляет вправо, газует, вновь дёргает ручник и внутренне молится, чтобы они сами не улетели в кювет от таких финтов.       Они проезжают боком по трассе и когда Чуе удаётся выровнять автомобиль, вырываются вперёд. Сзади раздаётся оглушительный грохот от фуры, распластанной поперёк дороги, врезавшихся в неё автомобилей хвоста и визг шин по асфальту. Дазай высовывается из окна ещё сильнее, складывает ладонь козырьком и щурится, смотря вдаль.       — Неплохо, чиби, — говорит он.       Накахара бросает взгляд в зеркало заднего вида и морщится от вида лежащей на боку фуры и поднимающегося столба едкого чёрного дыма.       Он чуть сбавляет скорость, когда Дазай плюхается на сидение и сдувает прилипшую ко лбу прядь. Стягивает пальто и кидает его на заднее сидение, ослабляя узел галстука. Чуя откидывается на подголовник и снова тянется к пачке сигарет слегка подрагивающими от неостывшего возбуждения пальцами. Он чувствует адреналин всем телом, потому что сердце не перестаёт биться, как сумасшедшее, и ощущает себя самым пьяным в мире.       Они сворачивают на городское шоссе, встраиваясь в поток машин.       Осаму достаёт магазин из пистолета и разочарованно вздыхает.       — Даже всю обойму не отстрелял, могли бы ещё повеселиться.       — Вот скажи, в кого ты такой на голову ёбнутый? — спрашивает Чуя, далеко не с первого раза подкуривая сигарету.       Он — наконец-то — медленно и неторопливо вдыхает дым в лёгкие и выпускает его в окно, за которым проносятся одноэтажные дома окраин Токио.       — Тебе всё нравится, не драматизируй, — отвечает Дазай, безразлично разглядывая патроны.       Он возвращает магазин на место и тянется к сигарете, зажатой между губ Чуи. Накахара даже не успевает возмутиться, как напарник глубоко затягивается и подмигивает одним глазом, выдыхая дым кольцом изо рта. Даже это у него получается идеально. Как же бесит.       Чуя задерживает взгляд на губах Дазая лишь на мгновение.       — Мерзость. Оставь себе, — цедит, когда Осаму возвращает ему сигарету и машет ею прямо перед лицом.       — Что, брезгуешь? Вообще-то, это ты мой пёс, так что это я должен…       — Да убери ты свои пакли, я дорогу не вижу! — вскрикивает Накахара и перехватывает зубами фильтр сигареты, чтобы Дазай отъебался уже и не мельтешил.       — Послушный мальчик, — с притворной лаской в голосе говорит Осаму и тянет Чую за прядь волос, свисающую из-под шляпы. — А ты знаешь, что курить одну сигарету на двоих — это непрямой поцелуй?       — Ты можешь поцеловать только мою задницу, Дазай.       — Твои собачьи повадки с каждым годом проявляются всё сильнее, в курсе?       Чуя бьёт Осаму по руке, вкладывая в удар побольше силы, чтобы ублюдок впечатался в стекло на противоположной стороне салона и прекратил распускать руки. Дазай уворачивается и по-глупому хихикает, подбрасывая на ладони пистолет.       — Хватит трогать меня, мать твою.       Они съезжают с моста, где стояли в пробке, и Накахара прибавляет скорость. За окном проносятся светящиеся здания и небоскрёбы, кое-где уже загораются неоновые вывески, разгоняя последние отблески персикового заката.       До точки назначения не так уж долго, и Чуя позволяет себе задуматься о горячем душе и бокале вина. Душ, конечно, манит сильнее: от него всё ещё несёт кровью и он весь в пыли. Было бы неплохо ещё и подрочить перед сном, потому что после таких миссий он всегда на взводе, а сил на то, чтобы искать кого-то ради перепихона, и вовсе нет. Снять напряжение после дня с этим мудаком — слишком естественная потребность.       Накахара докуривает сигарету и щелчком отправляет её в опущенное окно.       — Руками нельзя, а так можно?       Кончик дула пистолета подцепляет рыжую прядь и щёлкает по цепочке на шляпе. Чуя стреляет хмурым взглядом в Дазая. Тот прислоняется к подлокотнику между сидениями и подпирает рукой щёку, уставившись на Накахару так, словно он чёртова петля для самоповешения, перевязанная подарочной ленточкой.       Ему скучно. О, это плохо. Это очень-очень плохо. Когда Осаму скучает, он всегда творит какую-нибудь дичь или начинает испытывать личные границы Чуи на прочность: сбить с макушки шляпу и посмотреть, как сильно он разозлится; подцепить пальцем пряжку на чокере; коснуться внутренней части его голени под столом на собрании, а затем пнуть и злорадствовать, потому что Чуя не может прервать речь босса и убить его на месте.       — Отъебись.       — Ты всегда так говоришь, но стоит мне взять в руки пистолет, и ты по какой-то причине не можешь перестать пялиться, — прищурив глаз, отвечает Дазай. Чуя шипит, когда холодный металл прислоняется к горячей коже его скулы. Физически чувствует, как кончики ушей начинают гореть и на щеках проступает румянец. Его поймали за преступлением, в котором он не собирался сознаваться, а ведь их за его спиной сотни. — Интересно, у тебя фетиш на оружие или на меня?       Дорога, смотри на дорогу, вперёд, не отвлекайся, Чуя.       Одну вещь, спустя столько лет вынужденного партнёрства, он точно понял: если долго игнорировать этого придурка, он успокоится и найдёт себе другое развлечение. Не всегда получалось, конечно.       Чаще всего после такого Дазай оставался лежать с отбитыми почками, а Накахара покидал «поле боя» с рассечённой губой или ещё чем-то посерьёзнее. В какой-то момент Коё просто устала видеть синяки и царапины на своём протеже и преподала ему урок о терпимости.       «Однажды это, возможно, спасёт тебе жизнь. И определённо сохранит нервные клетки», — сказала она. Чуя запомнил и успешно использовал это правило в быту и на службе, но с Дазаем всё всегда было наперекосяк.       — Слежу за тобой, чтобы ты не выстрелил в свою тупую башку. Босс меня за это четвертует, — собирая последние остатки спокойствия, отвечает он и поворачивает на нужную улицу. Ещё немного и можно будет побыть наедине с собой без идиотской болтовни над ухом.       — Правда? — Дазай ведёт дулом от скулы к нижней губе и оттягивает её вниз. Чуя давится вздохом, когда слышит, как щёлкает предохранитель, оповещающий: пистолет готов к выстрелу. Знает, что Осаму не зажмёт спусковой крючок, но это всё равно ощущается, как ходить по краю. И он никогда в жизни не признается, что каждый раз с нетерпением ждёт этого от миссий с Дазаем. — Из тебя такой плохой лжец, Чуя.       В его голосе слышится усмешка и снисхождение, и это только сильнее бесит, потому что он всегда видит Накахару насквозь. Чуя уже и сам не понимает, где тут правда.       Сколько раз они оба зачем-то медлили всего пару секунд, прежде чем после задания разойтись по своим номерам в отеле? Сколько раз Дазай делал грязные намёки в сторону Чуи и получал за это по роже, но выглядел так, будто даже болезненное столкновение костяшек с его челюстью — это лучшее, о чём он мог мечтать? После Чуя ловил на себе жадные взгляды и самодовольно хмыкал от осознания, что это не просто часть представления. Сколько раз Накахара засекал ускоряющееся сердцебиение, когда Осаму приставлял дуло пистолета к чьему-то лбу и выбивал мозги одним выстрелом? А потом отгонял мелькающие под веками образы опьянённых властью коньячных глаз и длинных пальцев в шрамах, крепко сжимающих рукоять Беретты.       Каждый раз, отправляясь на миссию, он подсознательно ждал, что однажды рванёт.       Чёрт, дрочка в душе не прокатит.       Чуя чувствует, как дуло съезжает по подбородку, и дышать уже становится значительно тяжелее. А затем слышит шорох, горячее дыхание опаляет ухо:       — Здесь тебе некуда бежать.       Он механически ведёт машину, жмёт на газ и сбавляет скорость там, где надо, искренне надеясь, что везёт их в верном направлении. Потому, честно говоря, не видит ни хрена перед глазами.       — С чего ты взял, что я убегу? — хрипло спрашивает он, шумно выдыхая, когда пальцы Дазая аккуратно обводят края пуговиц на его рубашке, слегка надавливая на них, и Чуя не может не заметить, что это не простое прикосновение.       — Ну, ты ведь такая недотрога, Чуя, — шепчёт Осаму. Он на пробу освобождает верхнюю пуговицу из петли и восторженно следит за тем, как Накахара закусывает нижнюю губу, но не сопротивляется. — Знаешь, скольких трудов мне стоило в твоё отсутствие убедить Мори, что нам просто необходимо обрушить ту базу? Ты правда думаешь, что я бы не смог убить босса Мацуба-кай исподтишка, не прибегая к твоим способностям? — Он приподнимает брови и расстёгивает пуговицы одну за другой, пока не расправляется со всеми. Чуя еле сдерживает порыв прикрыть глаза от наслаждения: холодный металл скользит по кадыку, задевает чокер, и он рефлекторно сглатывает, а затем тихо дрожит, когда дуло идеально помещается в ярёмную ямку. — Я точно знал, сколько времени понадобится псам Сумиёси-кай, чтобы добраться до базы и специально медлил. Потому что ты этого хотел. Тебя прёт от адреналина.       Дазай спускает пистолет ниже и плавно очерчивает крепкие мышцы груди.       — Тебе от этого какая выгода? — голос срывается, когда металл касается соска, обводит по кругу, слегка надавливая. Тугой комок возбуждения пульсирует внизу живота. Все его органы чувств обострены до предела, а пространство вокруг полностью заполняется Дазаем: смесью крови, пороха и пота.       — А меня прёт от тебя.       Осаму неожиданно кусает мочку уха, и Чуя сдерживается, чтобы не застонать от контраста горячего рта и холода металла, ласкающего сосок. Срез соскальзывает с груди и быстро достигает пряжки ремня. Дазай обводит языком местечко под ухом, победно скалясь, когда изо рта Накахары вырывается очередной шумный вздох.       Чуя, тем временем, каким-то образом всё же умудряется довезти их до высотки, в которой располагалась служебная квартира Портовой мафии, где их должен был ждать Хироцу. Он въезжает на подземную парковку, едва не вписавшись шлагбаум, и наугад ищет грёбаное место.       Дазая, кажется, забавляет то, что Чуя на взводе. Он издаёт хриплый смешок, дуло пистолета спускается к паху, скрытому чёрными брюками, и ведёт по — о, совсем неудивительно — затвердевшему члену. Накахара внутренне разрывается между желанием прикончить Осаму на месте или трахнуть прямо сейчас. Его определённо устроили бы оба варианта. Опредёленно.       — Дазай, — предупреждающе шипит Чуя, давя по тормозам так, что в тишине тёмной парковки раздаётся визг шин. Он поворачивает ключ зажигания и выскакивает из машины, как ошпаренный, даже не заботясь о том, что слишком сильно хлопнул дверью.       Зажмуривается и трёт лицо ладонями, прогоняя проклятое возбуждение, когда за спиной раздаются шаги.       — Что такое, Чуя?       Невинный оттенок в голосе приводит в бешенство, так что он разворачивается, хватает Дазая обеими руками за ворот рубашки и впечатывает в колонну. Светящийся алым кулак врезается прямо в стену рядом с лицом Осаму, бетонная крошка сыпется на пол, а Чуя тяжело дышит.       — А то ты, блядь, не знаешь, — цедит Чуя. — Как же ты меня заебал.       — Пока нет, — отвечает Дазай, хищно облизывая пересохшие губы. Он смотрит прямо в глаза напротив и прикасается пальцами к полоске голой кожи между рукавом плаща и краем перчатки. По телу проходит ледяная дрожь от Исповеди, и свечение моментально гаснет. — Но если попросишь…       А к чёрту всё это.       — Ты. Ты будешь просить.       Он вновь хватает Осаму за ворот, тянет к себе, слыша треск ткани, и врезается в его губы своими. И этот поцелуй ощущается как борьба за первенство, как больные укусы, как вести острым лезвием клинка по коже, как экспансивная пуля, разрывающая внутренности.       Руки Дазая резко ложатся на ягодицы Чуи, и он стонет в чужой рот, отпуская себя, потому что так хорошо. Хватка усиливается, и теперь уже спина Накахары врезается в колонну, что перехватывает дыхание. Рот Осаму похотливо исследует чужой, вылизывая каждый сантиметр так яростно, будто он на пороге смерти и больше не получит ещё.       Чуя дрожащими руками борется с его блядской рубашкой, но теряет терпение и просто резко разводит полы в сторону, от чего пуговицы разлетаются по бетонному полу. Его шляпа съезжает с головы на затылок, и Дазай отбрасывает её куда-то в темноту, следом стягивая и пальто с плеч. Накахара пытается снять перчатки, но руки как назло не слушаются, и Осаму торопливо помогает ему избавиться от них. Чуя кладёт ладони на его торс, перевязанный бинтами, ведёт вниз и пытается пальцами отыскать хотя бы кусочек голой кожи, но везде натыкается на шершавую ткань.       — Сжечь бы их, — хрипит Чуя, отрываясь от губ Дазая.       — Не думал, что ты такой жадный, чиби, — отвечает он, припадая ртом к чужой шее. Накахара давит позорный всхлип, едва не вырвавшийся изо рта, и прикрывает глаза, ударяясь затылком о стену. — Такой чувствительный, податливый. Видели бы тебя сейчас ребята из порта.       — Заткнись.       — А ты заставь, — шепчёт Осаму между влажными поцелуями, а затем зубами оттягивает чокер.       Чуя плывёт. Он сгребает в охапку волосы на затылке Дазая и с силой отрывает его от своей шеи, с трудом фокусируя взгляд. Несколько непослушных каштановых прядей всё же выбиваются и свисают на глаза, впрочем, никак не оттеняя совершенно блядского выражения на его лице. Чуя никогда не видел его таким, и справедливо думал, что и не пережил бы.       Они тяжело дышат в унисон.       — Тебе нечем занять свой поганый рот?       — У нас не так много вариантов, — отвечает Осаму, пожирая одним открытым глазом каждый кусочек тела Чуи. Этот голодный, неморгающий, будто не собирающийся ничего пропускать взгляд ощущается почти физически, словно по нему ведут раскалённой кочергой, и кожа плавится, превращаясь из бледной гладкости в пузырящиеся раны.       — Блядь, ты…       — Я?       — Невыносимый.       Дазай шало ухмыляется и вновь припадаёт к чужим губам, выдёргивая полы и так расстёгнутой рубашки из-под брюк. Ведёт шершавыми ладонями по прессу, так сильно сжимает талию, что наутро наверняка появятся следы. В этот раз Чуя понимает, что у Осаму обветренные губы, ощущает каждую трещинку собственным языком, чувствует вкус своих сигарет. Табак горький, но сейчас кажется приторно сладким, невозможно, раздражает.       Кажется, что руки Дазая вообще везде, повсюду, куда только можно дотянуться — и этого всё равно мало, потому что нужно больше. Нужно всё и сразу прямо сейчас.       Он отрывается от Чуи, наклоняется и влажно ведёт языком по торсу снизу вверх. Прохладно дует на оставленный след, от чего Накахара неосознанно вскидывает бёдра навстречу и разочарованно мычит, когда Дазай отрывается от его кожи. В следующую секунду он до крови закусывает губу, потому что Осаму опускается на бетонный пол, властно удерживаясь за его бёдра.       И это определённо входит в личный топ лучших вещей, что Чуя видел за свою жизнь. Ему почти жаль, что он никому не сможет показать своё воспоминание о том, как демон Портовой мафии стоит перед ним на коленях, сжимает его бёдра и едва не облизывается от предвкушения, плещущегося на дне карей радужки. Почти, потому что это воспоминание только его, и он бы, блядь, убил любого, кто посмел бы это увидеть.       Дазай торопливо расстёгивает ремень, следом брюки, ткань спускается к ногам. Чуя понятия не имеет, куда девать собственные руки, поэтому кладёт одну на плечо Осаму, а вторую — на макушку, удивительно для себя мягко перебирая пряди. Так, будто Дазай вообще нуждается в поддержке.       Он целует пресс Чуи, проводя языком по крепким мышцам, ныряет во впадинку пупка, сильно кусает трогательные тазовые косточки, отчего тот едва не вскрикивает, а рука на макушке сгребает волосы в охапку. И он всё ещё в белье.       — Господи, просто…       — Кажется, кто-то обещал, что просить буду я, — мурлычет Дазай. — Так что теперь заткнись ты и не мешай мне.       — Ублю…       Фраза тонет в невнятном бормотании, когда Осаму слизывает выступивший на ткани белья предэякулят. Член дёргается навстречу горячему рту, и Накахара теряется в ощущениях. Всё, что ему сейчас нужно, — это чтобы Дазай продолжил, в противном случае он разнесёт и эту высотку к чёртовой матери.       Осаму, наконец, цепляет ткань белья и медленно тянет вниз. Чуя чувствует, как по голой коже идёт приятный холодок, но дальше ничего не происходит. Он опускает взгляд и видит, как Дазай заворожённо пялится на сочащуюся смазкой головку и облизывает сухие губы.       — Чего застыл?       — Ты портишь знаменательный момент, — шепчет Осаму.       Чуя сжимает зубы и борется с желанием насадить, наконец, этот болтливый рот на свой член.       — Что ты…       — Чиби будет смеяться, если я скажу, что это мой первый раз? — тихо спрашивает Дазай.       Накахара застывает с открытым ртом. Смысл слов доходит не сразу, но когда его бедный похотливый мозг обрабатывает сказанное, Чуя испытывает одновременно волнение и… что-то близкое к трепетной гордости?       Он не знает, какими словами выразить весь спектр чувств, которые Дазай в очередной раз внезапно вызвал, так что просто прикасается ладонью к его щеке — настолько мягко, насколько сейчас может, — и гладит скулу большим пальцем.       — Я скажу, если что-то будет не так, — выдавливает из себя Чуя.       Дазай кивает. Когда влажный жар рта обхватывает головку члена, Накахара отрывает ладонь от чужой щеки и закусывает костяшки пальцев, чтобы не заскулить в голос, потому что это просто охуенно. И усиливает эти ощущения понимание, что Чуя хотя бы в чём-то у него первый. Ему нестерпимо хочется быть ещё последним, но эти неправильные мысли тонут в мареве похоти, накрывающей с головой.       Он собирает всю свою силу воли, чтобы не толкнуться глубже, и даёт Осаму возможность привыкнуть к ощущениям. Тот пользуется этим сполна: кружит языком вокруг головки, ныряет кончиком в уретру, скользит раскрытыми губами по стволу вниз с одной стороны, затем медленно с другой. Пробует взять глубже и случайно цепляет зубами нежную плоть. Чуя дёргается и слегка натягивает волосы на затылке Осаму.       Он вскидывает голову и Накахара забывает, что вообще хотел сказать, потому что по подбородку Дазая развратно течёт слюна, а в уголке глаза собрались слёзы, и его губы так призывно и соблазнительно раскрыты, так влажно блестят, что хочется впиться в них своими.       — З-зубы… — хрипит Чуя.       Это всё. Всё, что он сейчас может, — выдавливать из себя по одному слову.       Дазай медленно облизывает губы и, на этот раз не отводя взгляд, вновь берёт член в рот, но уже старательно прячет зубы, и Накахара улетает от этого зрелища в абсолютную прострацию. Он притягивает Осаму за волосы ближе, и тот давится, но всё же справляется и продолжает двигать головой. Хватка его ладоней на бёдрах Чуи усиливается и, уже немного привыкнув, он начинает скользить руками по коже, поглаживает ягодицы, проводит между ложбинок, отчего Накахара, наконец, сдавленно стонет.       Дазай обхватывает член Чуи одной рукой и помогает себе, продолжая поглаживать пальцем другой тугое кольцо мышц. У них нет смазки, Осаму даже не предпринимает попытки войти хотя бы на фалангу, но одной этой ласки уже достаточно, чтобы Чуя начал умирать и возрождаться. И хотеть, так блядски сильно хотеть, чтобы эти пальцы оказались внутри него. Он мог бы закрыть глаза и представить, каково это, но не может отвести взгляд от Дазая, вбирающего его член в рот с таким усердием, будто хочет сожрать.       — Блядь… — тянет Чуя. — Дазай…       Это не безупречно, это не так умело, как могло быть, но идеально для него, вот сейчас, в эту минуту. Осаму стонет, и от этого по члену проходит вибрация. Чуя запрокидывает голову к потолку буквально на секунду, ударяется затылком о стену, но ему поебать на боль, пока Дазай не останавливается.       Осаму отнимает руку от ягодиц Чуи и дрожащей ладонью тянется к собственному паху, беспорядочно пытаясь расстегнуть одной рукой ремень и ширинку. В этот момент Чуя каким-то остатком незамутнённого сознания замечает, как по парковке катится свет от фар. Их двоих не видно, они скрыты за колонной, но прервать могут в любой момент.       Он опускает голову, смотрит на Дазая и понимает, что тот вообще не собирается останавливаться. Справившись с одеждой, Осаму освобождает собственный член и обхватывает его свободной ладонью, надрачивая.       Господи, блядь, боже. Абсолютно ебанутый. Видимо, Чуя такой же, потому что забивает на шелест шин, сжимает волосы Дазая на макушке и начинает трахать его рот, сдавленно шипя и глубже толкая член прямо в узкое горло. От того, как Осаму хаотично дрочит, потому что тоже возбуждён до предела, от того, какие влажные звуки раздаются по парковке, от того, что есть большая вероятность быть пойманными, Чуя чувствует, как его замыкает.       — Дазай, я… — мычит он, пытаясь отстраниться.       Осаму не реагирует, лишь ускоряет движение своей шеи, и это край.       Где-то приглушённо хлопает дверь машины и слышится звук сигнализации.       Тугой ком в низу живота взрывается, и Чуя изливается прямо в его рот, гася протяжный стон ладонью, прижатой к губам. Дазай кончает следом.       Это оглушает, как выстрел. Какое-то время он не видит, не слышит и не чувствует абсолютно ничего. Сначала постепенно возвращаются звуки, затем Чуя ощущает, как язык вылизывает его уже обмякший член досуха. Ёбаный Дазай высосал его досуха.       Чуя видит, как он отстраняется и смотрит на него снизу вверх абсолютно шалым взглядом. В уголке его губ осталась вязкая капля спермы. Чуя тянется, почти ласково стирает её большим пальцем и задерживается на секунду, прежде чем Осаму накрывает палец ртом и посасывает, выпуская с пошлым звуком. И это так блядски горячо, что ему кажется, будто он сдохнет, если это когда-нибудь не повторится.       Внезапная мысль вызывает прилив тревоги и резко вырывает из послеоргазменного кайфа. Что теперь с ними будет?       Чуя хмурится, и Дазай со вздохом поднимается на ноги, приводя себя в порядок и отряхивая брюки. Между ними натягивается неловкое молчание, так что Накахара предпочитает занять чем-то руки. Например, поднять пальто и шляпу, которые Дазай выкинул прямо на чёртов грязный пол. Чуя поджимает губы и стряхивает пыль со шляпы, осматривая её со всех сторон и избегая чужого взгляда. Прячет в карман перчатки с уже присохшей к ткани чужой кровью.       — Хватит думать, — слышится за спиной усталый голос.       — Может быть, блядь, хоть одному из нас стоит иногда думать? — с пол-оборота заводится Чуя.       Он слышит приближающиеся шаги и шумно выдыхает, когда Дазай наклоняется и помещает свой подбородок на его напряжённом плече.       — Тебе было хорошо? — с тенью заботы в голосе спрашивает он.       Накахара молча фыркает и поворачивает голову к Осаму. Тот смотрит на него с мягкой улыбкой — такой же, какую Чуя видел в редкие моменты гармонии между ними.       Например, когда они провожали закат после победы над Рембо или завалились в забегаловку, разрушив перед этим спальный район Йокогамы из-за Шибусавы. Дазай тогда объедался кальмарами и так же улыбался, смотря на напарника и щурясь от яркого солнца, настойчиво лезущего сквозь окно.       Он расслабляется, дёргает плечом, сбрасывая острый подбородок Осаму. Надевает шляпу на голову и перекидывает пальто через предплечье.       — Только попробуй в следующий раз извозить мою одежду в пыли. Пошли, Хироцу ждёт.       Чуя идёт вперёд к лифту и коротко ухмыляется, когда слышит недовольное сопение за спиной и широкий шаг.       — Хорошо, закажем королевский люкс, чтобы чиби… Подожди, ты сказал в следующий раз?       Дазай догоняет его и складывает руки в карманах брюк, по-идиотски скалясь в ответ.       — Ещё слово, и отчёт для босса будешь строчить сам.       — Чу-у-у-у-я, это нечестно! Я не хочу умереть от скуки, это не очень-то круто. Но мне нравится идея о смерти во время секса от удуше…       — Да завались ты, ради бога! — обрывает его Накахара, показательно злостно надавливая на кнопку лифта.       На самом деле он ни капельки не злится, потому что только что копилка причин, по которым ему нравятся миссии с Дазаем, пополнилась ещё одной.       Чуя не хочет думать, к чему это приведёт, но в груди почему-то сладко щемит от того, как Осаму ненароком касается его пальцев, когда они выходят из лифта и неспешно идут по тёмному коридору, освещённому одной лишь полоской лунного света.