Лимеренция

.

.

.

      Когда Иван закрывает шифоньер, он видит своё отражение на поверхности дверцы из тёмного стекла. Тот же самый, что и всегда. Почти никак не изменился внешне, и если бы Иван из школы увидел его, ни за что не поверил бы, какая именно обстановка сопровождает этот типичный вид помывшегося вечером Ивана будущего. Жаль только, с его шеи стёрлась поэма, которую полтора часа назад Иван зеркально прочитал в ванной — «Questo giovane è di proprietà di Nightingale perché lui lo ha voluto, e ora chi legge questa iscrizione lo sa, perché anche questo giovane ha voluto informare tutti del suo status». Они такие хорошие друзья. Дьявол, Иван мог бы сделать себе такую татуировку. Ему на самом деле больше нечего терять, да? Совсем ничего не значили эти два года пустоты, никак не изменили его? Выглядит ли это так, что Иван пытается забыть Тилла, просто переключаясь на кого-то другого? Почти наверняка. Собственно, это, наверное, так и есть. Единственный нюанс в том, что для подобных целей Ивану не подошёл бы никакой другой человек. Он закрывает глаза на мгновение, убирая с лица влажные после душа волосы и приглаживая их назад. Лука вряд ли останется. Рядом с Иваном или рядом с жизнью. Он не станет заявлять на Ивана свои права дальше, но даже если так, это просто хороший автограф, в конце концов… Душа вся скомкана от этих мыслей. Открыв глаза, Иван невольно вздрагивает — уже успевшее обсохнуть тело покрывается мурашками. Лука стоит позади него, как однажды стоял Тилл.       — На тебя напали? Что за варварство… Он спросил это, потому что на спине и плечах Ивана осталось несколько следов от пуль.       — Это отец в меня стреляет, — поясняет Иван, оборачиваясь и протягивая ему чистое полотенце, которое вообще-то собирался принести в душ. Лука медленно берёт полотенце. Не дождался, хотя провёл там почти час, без разрешения снял с крючка красную рубашку Ивана, его же штаны и надел прямо на мокрую кожу. Волосы собрал в короткий хвост — неожиданно строгую причёску для своего природно-воздушного образа.       — «Стреляет». То есть в простом настоящем времени, — он откладывает полотенце на прикроватную тумбочку позади. На это Иван улыбается, внезапно делает шаг вперёд, берёт его ладонь и кладёт себе на грудь, чуть левее от солнечного сплетения. Имеет ведь такое право. Сегодня.       — Вот этот, например, — его реакция на моё отчисление из Анакт Гарден. Ещё немного, и задела бы сердце. Холодное прикосновение Луки неподвижно, статично.       — Получается, ты псих по роду? Моя собственная мать не ангел, но она никогда не пыталась убить меня напрямую.       — Никто не хотел меня убить, — Иван ведёт его пальцы по рубцу, — просто наказать. Он очень хотел, чтобы я получил хорошее образование, и вечно жаловался, что до меня никак не достучаться, если что-то взбрело в голову.       — Почему тебя отчислили? Домогался до Тилла? Иван сильнее сжимает его кисть. Похоже на то, что Лука считает необходимым постоянно пиздеть о Тилле, как будто Иван мало в своей жизни думал о нём.       — Вообще-то, меня отчислили из-за тебя. В моё дело попали дисциплинарные взыскания чуть ли не о похищении, было много текста про принуждение к нарушению правил и склонение к сексуальным действиям.       — Хеперу, — гневно выдыхает Лука, его безразличный большую часть времени взгляд окрашивается смесью отвращения и ненависти. — Mascalzone… Я отправлю его в ад лично…       — Как смело. Ты раньше хоть раз убивал человека? — Иван наклоняется, чтобы спросить это на ухо. Лука фыркает:       — Ты не понимаешь. Его смерть… Жестокая смерть… была моей главной мечтой с тринадцатилетнего возраста. Он не человек, он…       — Хочешь, — Иван отрывисто целует Луку в скулу, — я убью его для тебя. Губы Скальфаро приоткрываются, но он не говорит ничего, большим пальцем надавливая на след от отцовского выстрела между рёбер Ивана. Иван отпускает его руку, закрывает глаза, позволяет себе ощутить это в полной мере — как другой человек дотрагивается до тебя. Лука рисует невидимую линию от следа вниз, к животу, не спеша исследует его тело, потом приближается и слабо обнимает.       — Я не знал, что ты сентиментален, — почти издевается Иван, иронией заглушая то щемящее чувство, что сжимает его сердце от понимания бездушного характера этих сантиментов. О нём необходимо помнить, но фоном, без глупых чувств, иначе Иван просто разочарует Луку, и всё будет бессмысленно.       — Подстреленный своим сумасшедшим предком или нет, ты горячий. Мне приятно быть рядом.       — Спасибо, детка, ты тоже ничего. На это Лука молчит, немного сгорбившись, словно хочет быть меньше. Иван выше на двенадцать сантиметров, и ещё в школе что-то подсказывало ему, что надо почаще заставлять Скальфаро задирать голову, вставая близко. Тогда он делал так, чтобы раздражать своего противника, но если вспомнить Хёну, появляются подозрения, что Лука предпочитает это. А ведь Хёна проигрывает Ивану на три сантиметра. (Иван не запомнил её рост из личного дела и не посчитал разницу, только чтобы теперь гадко улыбаться при мысли о результате.) Оттягивая ткань воротника на Луке и наклонив голову, старающийся сосредоточиться на довольном чувстве Иван не торопясь целует его под ключицей.       — И зачем ты оделся, если всё равно придётся снять…       — Говорят, раздеться перед партнёром — важная часть прелюдии.       — О, — Иван легко выходит из его некрепкой хватки, оглядывая спрятанную рубашкой фигуру с расстояния, и приглушает свет лампы на тумбочке кнопкой. — Тогда приступай. Я смотрю.       — Что за спешка.       — А ты боишься показывать мне свою наготу? На это Лука усмехается, делает ровно одно движение, и хлопок штанов падает к его лодыжкам. Рубашка достаточно длинная, чтобы прикрывать бёдра; Лука перешагивает одежду так, словно свою невесомую соблазнительность выучил вместе со сценическим артистизмом, и садится на кровать. Чёрт… От подобного нехитрого в технике зрелища Иван неожиданно закипает. Он начинает думать, что прошедший час в ванной был занят репетицией этого момента.       — …Ты от природы такой или старался ради Хёны? Потому что делать Тилла третьим участником их отношений — это хобби Луки. Простое человеческое издевательство над Иваном. Только он, кажется, забыл, что его лучший враг тоже получает удовольствие от издевательств. Упоминание Хёны мгновенно дистанцирует Луку — из жестов, позы исчезает сценическая сексуальность, уступая место сексуальности холодной. Безукоризненно ровная осанка и отрешённый взгляд делают его похожим на особу королевских кровей со средневековых полотен.       — Раздевайся, — велит Иван жёстко. Постепенно голубеющие теперь пальцы (этого оттенка не было, когда он вышел из душа) поднимаются к первой пуговице и расстёгивают её. Движутся вниз, так же медленно продевают сквозь прорезь вторую пуговицу. На третьей он задерживается, словно не способен вдруг выполнить такое простое действие, и это — на контрасте с мгновением, потраченным на штаны. Паршивец. Иван солжёт, если скажет, что небольшая мысль взять Луку сейчас за волосы не посетила его голову, ведь это единственная вещь, которую тот запретил делать. Взглянуть на полное поражение этого гордеца… Блять. Блять, блять, блять… Отцовская хуйня лезет из Ивана, как шило из ёбаного мешка. Чтобы обменять доверие Луки на потакание своему душевному уродству, надо быть совсем идиотом, нужно быть отбитым человеком, который не ценит ни красоты, ни близости. Поэтому, как между ними заведено, Иван просто наклоняется над ним, останавливается близко и смотрит в глаза.       — Не нужно… наглости.       — Наглости? — совершенно спокойным тоном отвечает Лука, не ведающий о его внутренней буре, и улыбается при этом. — Я болен, Рубен. Руки болят, я страдаю и не могу быстрее. Иван рассматривает симметричное лицо перед собой — глаза не говорят ничего, а улыбка защитная или дьявольская, не понять. Боль Лука в силах перенести, не моргнув глазом. Это не означает, что его мелкая моторика полностью в порядке, но Иван всё же склонен полагать, что подвергается провокации. И он, конечно, собирается повестись, но на своих условиях.       — Бедная моя птичка, — говорит ласково, после чего с деловой точностью движений поднимает его под колени и укладывает на середину кровати, белого поверх тёмного постельного белья, точно как фарфоровую куклу. Сам устраивается в изножье.       — Позволь, я помогу с одеждой. Итак, Иван берёт его за лодыжку и почти нежно, не спеша снимает белый носочек, пару которых сам сегодня купил ему на ночь. Опирающийся на локти Лука следит за этим без слов. Иван аккуратно возвращает его ногу на поверхность постели, поднимает вторую.       — Рубен… Когда следующий предмет одежды отправляется на пол к такому же, Иван неожиданно прижимается губами к верхней стороне ступни, глядя Луке в глаза — янтарный цвет уступает территорию расширившимся зрачкам.       — …Ты такой извращенец, — полушёпотом выдыхает Лука. — Только ты можешь уделить внимание моим ногам и уже заставить меня почувствовать себя изнасилованным… Не отрицая и не подтверждая, затыкая свой ужас оттого, что слышит подобные слова, Иван двигается ближе, лукаво улыбается, когда целует его колено и внутреннюю сторону бедра.       — Неужели тебе так нравится называть происходящее изнасилованием. Кто же из нас извращенец?       — Будь моя воля, я бы сам тебя изнасиловал, — этот дерзкий тон. Перспектива быть изнасилованным Ивана никогда не пугала и попросту не приходила ему в голову. Это казалось каким-то бредовым, наверное, потому, что он всегда ассоциировал себя с совсем другой ролью. Он нависает над Лукой, чтобы закончить с пуговицами.       — Не повезло, что ты слабак, да?       — Ты просто русский, и поэтому обычные люди кажутся тебе слабыми.       — Так и есть, — благосклонно соглашается Иван, будто именно национальность объясняет их разницу в телосложении. Когда Лука приподнимается, чтобы позволить рукавам рубашки соскользнуть с рук, Иван смотрит на его наготу прямо, внимательно. Раньше ему казалось, что таких людей не бывает, но Лука прямо перед ним. И он идеален.       — У меня не было пулевых ранений, как у тебя, — комментирует Лука так, словно сожалеет об этом. У него есть швы — но это едва заметная мелочь.       — Они не нужны тебе.       — Я тебе нравлюсь? Не новость. Я всем нравлюсь. Я привык к этому. Если Бог всё же существует, то в день, когда он создавал Луку, у него было особенно хорошее настроение, настоящая муза посетила его, и на свет родился до того прекрасный вид, что большинство людей он слепит. Так или иначе сводит с ума, больше или меньше заставляет воспринимать снизу вверх, восхищает, возбуждает, пугает, создаёт желание подчинить и обладать.       — Привык ли ты к тому, — взгляд Ивана пристальный, почти прожигающий, — что ты нравишься раздетым? Нет сомнений — будь на моём месте все твои зрители, они бы очень оценили. Кто угодно бы оценил. Но скольким людям на самом деле ты показывался?       — Я не стану называть тебе цифру, — морщится Лука.       — Неужели их было так много, что не упомнить.       — Idiota. Конечно, я помню. Всё. И не хочу думать об этом. Отвратительно… Он закрыл глаза, переживая приступ глубокой, острой неприязни к чему-то, и Иван задаётся вопросом, был ли каждый его сексуальный опыт пугающим и ужасным. Так же Лука может иметь в виду врачей, которые осматривали его с самого раннего возраста, или кабаре. Иван изучил всю информацию о работе в «Алигьери», до которой смог дотянуться, и чего-то слишком откровенного не было, но не всё выкладывается в открытый доступ. А Хёна? Лука спал с Хёной?       — Рубен, — строго зовёт Лука, вдруг ударив его в плечо. — Я вижу твои мысли, и ты сейчас доиграешься. Даже не вздрогнув, Иван рефлекторно ловит тонкое запястье, целует его, чувствуя медленный пульс губами, смотрит на Луку с улыбкой.       — А что ты сделаешь? Уйдёшь? Ты пленник. Не забывай об этом. Почти слово в слово — отец. На мгновение Ивана снова клинит от этого осознания. (Господи, он переёбан на всю жизнь.) Но Лука фыркает и закатывает глаза — он плевал на свой статус в этом доме точно так же, как плевал сам Иван. Они уже давно поняли, что истинного принуждения между ними быть не может. Лука его не боится. Всё ещё. Он согласен на всё, что происходит, он хотел этого… Итак, Иван стряхивает мерзость с себя, целует итальянца в губы — грубее, жарче, чем раньше, потому что хочет подавлять, а если станет подавлять спокойно, то напомнит Луке Хеперу или кого там ещё. С самого первого взгляда они залезали в суть друг друга, читали глубже, чем вообще прилично. Делали правильные или неправильные выводы, использовали информацию с жестокостью и жили этим. А теперь они в одной постели. По обоюдному желанию. Чувство того, как всё это странно, не покидает Ивана, потому что Лука здесь и он не против. Он согласен, согласен, согласен, он не считает Ивана отвратительным. Они собираются заняться сексом, и жизнь Луки теперь в буквальном смысле зависит от этого секса по условиям пари. Иван обязан сегодня быть для него идеальным. Но он ведь понятия не имеет, что такое идеальность в сексе. Он сумасшедший. Испорченный с самого детства. И… даже если он не ошибётся нигде. Как Скальфаро поступит, когда получит, что хотел, сдержит ли слово. Куда пойдёт… Здесь нет выигрышного варианта. Резким движением Иван поднимает его за талию, чтобы посадить к себе на колени, Лука опирается на его плечи, смотрит сверху. Светлые пряди налипли на влажный лоб, взгляд высокомерный и обезоруживающе откровенный, губы чуть припухли от поцелуев. Наполовину сексуальный бесстыдник, наполовину непорочный ангел. Он особенно привлекателен сейчас и чувствует это.       — Ты влюбился в меня, Рубен, — мелодично произносит Лука на выдохе. Иван не отвечает, припадает к нему, горячий язык скользит по холодной коже груди. Лука поднимает глаза к потолку, неслышно дыша; комната погружается в тишину и дрожь. Влюбиться в Луку — значит влюбиться в эмоционального инвалида. Суицидального сумасшедшего с переменчивым характером и ситуативной гомофобией. Влюбиться в Луку — значит любить того, кто готов спустить в твою голову курок, не задумываясь. Влюбиться в Луку — это хуже, чем любить Тилла. Но у Ивана любая любовь становится одержимостью. Для него всё равно не будет хорошего чувства. Если ему придётся потерять ещё одного дорогого человека после этой ночи, значит, он это заслужил и в конце концов должен быть один. Он протягивает руку к тумбочке и показывает презерватив:       — Ты знаком с фактической стороной процесса?       — …Прости?       — Знаешь ли ты, что именно сейчас будет происходить, — терпеливо поясняет Иван, пытаясь вскрыть упаковку одной рукой.       — Ты идиот? Что куда вставляют, мне известно. Зачем, по-твоему, я попросил купить мне бритву? — он морщится. Иван отвлекается от своего дела и серьёзно смотрит ему в глаза.       — Я не могу быть уверен, что у нас одни и те же ожидания от этой ночи. Ты хрупкий. И я не в курсе всех подробностей твоей интимной истории, но точно знаю, что в ней всё сложно. Особенно тогда, когда дело касается секса с парнем. С нейтральным выражением лица Лука отбирает у него презерватив, методично проверяет герметичность, надавив на упаковочную плёнку двумя пальцами, а затем быстро открывает. Когда он аккуратно растягивает резину за края и ловко надевает Ивану, тому позорно многого стоит не раскрыть то, как его всё это волнует, смущает. Лука поворачивает голову к тумбочке, делает было движение, чтобы что-то оттуда взять, но ему неудобно спиной.       — Дай мне салфетки. Иван слушается молча. Они эти салфетки взяли вместе с презервативами в соответствующем магазине — Иван тогда хотел спросить, чем не устраивают обычные (он предполагал, что использовать их придётся уже после процесса, а с презервативами дел раньше не имел), но не спросил и теперь безумно благодарен прошлому себе за то, что промолчал и сошёл за умного. Лука вытирает ладони сначала себе, потом ему, тратя по салфетке на каждую руку. Получившийся мусор равнодушно кидает на пол, как когда чистил гранат сто лет назад.       — Портим экологию ради животного акта, — тихо комментирует Иван.       — Eʼ allorа, — в тон отзывается Лука. — Грязными руками не трогай. Умереть я хочу не от половой инфекции. Теперь дай мне смазку. (За качеством смазки в магазине он тоже проследил, хотя в этом Иван уже прекрасно разбирается.) Когда Лука опускает руку вниз и совершенно спокойно берёт член Ивана в ладонь, это скользко и почему-то неожиданно. Лука не ждёт, проводит к основанию, возвращается — сила сжатия небольшая, но движение уверенное.       — Лука, — Иван старается не задыхаться. Лука дрочит ему почти полностью отстранённо, не замедляя и не наращивая темпа.       — Сколько парней было у тебя? — говорит Скальфаро ровным тоном. Иван не может сказать, прижимается лбом к его плечу, пытаясь взять себя в руки.       — Один? — продолжает Лука. — Ни одного? Ты со средней школы сходил с ума по человеку, до которого и дотрагивался-то против его воли. Других избегал, они никогда не нравились тебе. Поэтому я не верю, что твой опыт богаче моего, и вся эта сексуальная самоуверенность не обманывала меня даже два года назад.       — Лука, — глухо скулит Иван, когда холодные, глубоко голубые пальцы с ухоженными ногтями чуть надавливают, в очередной раз поднимаясь вверх. Боже.       — …Мне не так важно, что именно ты сделаешь, Иван, — шепчет Лука, наклоняясь и касаясь губами его виска, — я не такой. Мне не интересны ни женщины, ни мужчины сами по себе, я хочу конкретно тебя, конкретно сейчас. Не нужно думать о лишнем… Ты можешь поступить со мной как угодно. Ты ничем не отвратителен мне. Засними на камеру, одень в женское бельё, задуши прямо в этой постели. Я ведь уже сказал, что доверяю тебе. Иван откидывает голову назад, тяжело дыша. Его мысли спутались от услышанного и переплавились ощущением, он останавливает Луку, накрыв его ладонь своей собственной.       — Подожди. Подожди, план был не такой. Лука послушно прерывается. Иван смотрит на него, на его ледяное спокойствие и не может понять, что за жуткий, хаотичный процесс происходит в этой голове.       — Для тебя секс — это моральный акт? — хрипло спрашивает Иван после паузы.       — Да.       — Ты не испытываешь физического удовольствия?       — Не совсем. Я испытываю его. Стараюсь. Просто не всегда так, как ты.       — Почему же в итоге ты начал это.       — В причине нет ничего особенного, — Лука убирает волосы с лица левой рукой, чтобы не испачкать их смазкой. — Секс — это способ… быть близко к другому. Увидеть его в момент, когда лгать невозможно. Этот способ можно использовать для угнетения человека, но ты, Иван, никогда такого не сделаешь, даже если влюблён больным образом. И поэтому я хотел побыть с тобой. Это жестоко, но наши отношения никогда не были порядочными… Можно считать, что я победил, Рубен? Ты сложил оружие? Некоторое время Иван молчит. Их бёдра соприкасаются, руки соединяются в интимном действии, и простая, голая честность висит между ними. Именно теперь становится ясно, почему Лука провоцирует других на причинение боли ему. Его тяга к насилию — это тяга к эмоциям, искренности. Только когда человек искренне жесток и искренне небрежен, Лука может быть уверен, что видит что-то настоящее. Вот что за вещи воспринимаются им как истина… И сам он на другую не способен. Иван находит бутылёк с лубрикантом в складках кровати, открывает, возится немного. Он толкает в тело любовника два пальца.       — Я сдал крепость, Лука. Прошу, скажи, если что-то не понравится тебе. Запястье начинает двигаться спустя секунду — не быстро и не медленно, в стороны, а не вглубь; Лука поджимает губы, его взгляд блуждает, бёдра замерли. Брезгливый до педантизма, к не задуманному природой половому акту итальянец готовился с помощью бритвы и геля для интимной гигиены, но это всё — косметика. Какая разница, красив ли ты и как пахнешь, если тебе больно, дискомфортно… В технике действия Иван ориентируется лишь на интуицию и привычки в собственной стимуляции. Никаких серьёзных комплексов по поводу полового опыта в паре у него нет (скромные достижения в этом вопросе с лихвой компенсируются богатой самостоятельной практикой), но другой человек — это нечто кардинально отличное от тебя. Он, возможно, всё чувствует иначе. То есть, не возможно, а точно. И Иван совершенно не торопится. В основном потому, что по Луке невозможно сказать, больно ли ему, и страшно случайно травмировать его, словно этот секс — не выбор обоих, а какое-то животное, болезненное для принимающего партнёра действо. Продвижение медленное, методичное, Иван прижимает Скальфаро к себе свободной рукой и чувствует его напряжённые ладони на своей спине.       — Ты совсем не думал о том, — разбивает он молчание на второй фаланге, — как именно это будет выглядеть?       — Какие размышления ты имеешь в виду, — сбито отзывается Лука.       — Предполагал ли ты, кто будет «сверху», например…       — Какая разница. До чего у него всё просто — Иван усмехается. Сексуальное самоощущение Луки настолько сильно отличается от его собственного, что не совсем ясно, как к этому вообще относиться. Луке словно совершенно безразлично, что он будет чувствовать…       — Что случилось, Рубен? — Лука мутновато смотрит ему в глаза, проводя языком по пересохшим губам. — Ты хотел бы сделать это иначе? Чтобы я сделал это с тобой? Ничего не ответив, Иван делает особенно точное движение пальцами, заставив Луку крепко закрыть глаза и впиться ему в плечи ногтями.       — …Ты такой девственник, Иван… — мягкий голос чуть дрогнул на имени. — Я ставлю ещё двенадцать месяцев своей жизни на то, что твоё тело нетронуто… Святая Дева, я такой моральный урод. Делаю это с тобой и не собираюсь останавливаться. В следующий раз… буду доминировать я.       — Ты думаешь, я тебе разрешу?       — Ты в меня влюблён. Я сделаю, что хочу. Иван не знает, что на это сказать, его ум закрыт картиной возможного будущего, в котором они поменялись ролями. Лука и сейчас жёсткий, почти властный, насколько это возможно в его положении, а до какой степени тяжело будет его вынести, позволив столь много? И главное — Иван знает, что не откажет. Он не может отказать Луке... Но нужно думать о том, что происходит сейчас. Сейчас Лука — тот, кто попросил, тот, кто разделся перед ним и находится в его, Ивана, постели. На его коленях. Под его руками. Иван добавляет ещё один палец и сохраняет свои действия нежными при этом, потому что не позволит так глупо вывести себя на жестокость. Он может сколько угодно слушать от Луки про свою девственность, но знает, что делает, знает, что именно искать и как двигаться. Лука судорожно выдыхает от дразнящего характера стимуляции, кусает Ивана там, где шея соединяется с плечом.       — Ш-ш-ш… — морщится Иван, терпя боль, Лука отрывается от него, сглатывает.       — Я умру, стану зомби и никогда не оставлю тебя в покое, — задыхаясь, говорит он, — привыкай…       — Если ты станешь зомби, я пристрелю тебя, а не стану трахаться с тобой.       — Gloria a te, Signorе. Хоть один вариант, в котором ты не постесняешься меня убить.       — Ты так сильно хочешь смерти?       — Я просто не хочу… жизни…       — Придётся её потерпеть, — Иван давит ему на талию, вынуждая прижаться сильнее, создаёт трение между его членом и своим бедром — совсем слабое, всего лишь чтобы акцентировать внимание. — Ты проиграл пари. Со смазанным стоном Лука опускает голову, смотрит на себя так, словно только что заметил.       — Maledizionе. Обидно… — тянет рассеянно, и в целом Иван готов поверить, что он на самом деле расстроен.       — Лука, — пальцы Ивана останавливаются, — ты ведь скажешь мне, когда будешь готов?       — Когда хочешь. Я был готов в тот момент, когда тебе предложил всё это. Иван смотрит ему в глаза мрачно.       — Лука, блядский ты фаталистичный псих, если ты сейчас мне не ответишь, больно тебе или нет, то мы не будем больше делать ничего. Ищи другого дебила. Взгляд Луки почему-то наполняется любопытством, и Иван сразу вытаскивает из него пальцы. Он не шутит и не блефует. Хочет Луку до нездоровой степени, но есть границы, которые он не перейдёт.       — Мне не больно, — спокойно говорит Лука, слезая с его колен. — Это не боль. Что же тогда такое боль, Иван не спрашивает. Снова находит смазку и снова открывает.       — Скажи, Рубен… Почему ты то бьёшь меня без раздумий, то как полоумный носишься с другой потенциальной болью собственного же авторства?       — Это другое, — отвечает Иван твёрдо. Всю жизнь Иван наблюдал то, как отец мучает своих любовниц и любовников. Звуки того, как он за стеной от комнаты своего ёбаного сына принуждал к подчинению девочку лет восемнадцати-двадцати, в слезах повторявшую стоп-слово, и наслаждался этим, отпечатались в голове Ивана на всю грёбаную жизнь. Долгое время после этого тему секса он не выносил и просто отрицал. Потом он стал подростком. Тело подвело его идеологию, Иван дрочил сквозь ненависть к себе и специально делал это болезненно. Когда он понял, что является геем, то поначалу попытался «выбрать» нижнюю роль, чтобы просто отдать себя в руки смутной фигуре партнёра и забыть о том, что за импульсы бурлят в его душе. Но, в конце концов, у него слишком доминантный характер. Фантазии, которые приходили в его голову о Тилле, включали в себя мало пассивного, и пришлось учиться мириться с собой. Итак, Иван вынес из своего взросления три вещи:       1. Он никогда не сможет избавиться от того, что унаследовал это уродство,       2. …но не хочет в своей постели видеть человека, к которому тепло относится, униженным и страдающим;       3. А спать готов только с теми, к кому относится именно так. Иначе не сможет больше себя воспринимать. Обычное насилие честно — противник имеет моральное право ударить в ответ и сделает это, если ему нужно. Но если он заставлял тебя видеть влажные сны, а теперь доверился тебе настолько, что разрешает себя взять… Как можно в этот момент обидеть его. Ивану даже представлять мерзко, и тошно оттого, что подобные картины приходят на ум против его воли, как болезнь. Как опухоль. Он никогда не позволит этому коснуться его партнёров… Тилл пострадал от проявления этого, и опыт с ним не должен повториться.       — Вот, что я разглядел в тебе в школе, — Лука садится спиной; неровные лучи слабо светящей лампы оттеняют его красивую линию позвоночника. — Взять хоть ту ночь. Мы пили, ты меня ненавидел и хотел одновременно, и всё равно не стал. Ты заслужил. После этих слов он опускается к кровати грудью и поднимает бёдра, приняв настолько откровенную позу, что у Ивана в горле застревает дыхание. Никто и никогда не был нужен Ивану, кроме одного единственного парня. Иван фантазировал о нём в самых разных положениях, в одежде или без, о возбуждённом, недовольном, отчаянном, с разным выражением лица, с разными обстоятельствами и последствиями, но не было ни одного раза, когда Ивану удалось бы представить Тилла, который скажет ему: «Ты заслужил». Хотя Иван служил. Всей своей душой. Просто его не просили. Луке он не служил никогда — они враждовали, потом дружили, а теперь спят без обязательств. Как он умудрился при такой картине что-то заслужить. И самое худшее — Иван портит всё прямо сейчас. Он снова стал собой. Он впустил лимеренцию в их отношения, и, когда у Луки прекратится совершенно плотская потребность в Иване, ему станет в тягость это терпеть. Не торопясь, словно двигается во сне, Иван кладёт руки ему на поясницу (правая чуть скользит из-за смазки), надавливает пальцами на изгиб талии. Голова Скальфаро, лежащая на постели, повёрнута у нему профилем, не попавшая в хвост влажная прядь волос укрыла глаза. Вот где они теперь. Когда Иван входит, он смотрит на влажные, болезненно яркие для полумрака губы Луки. Губы приоткрываются в коротком вдохе, дрожат — дюйм за дюймом, движение за движением; Лука даже не пытается поторопить Ивана или остановить, ведь лично произнёс это простое, маленькое «Доверяю». Мучительно медленно длится это до того момента, как Иван останавливается на мгновение, уже будучи полностью внутри. Это очень странное ощущение. Несколько секунд Иван не может привыкнуть. Он задаётся вопросом, насколько иначе всё было бы с девушкой.       — Если сейчас… — измотанным тоном начинает Лука. — …Ты представляешь Тилла. Я нарушу пари и сегодня же выйду из окна твоей квартиры.       — Зачем же ты его представляешь, Лука… Тут нет никакого Тилла. А то, что я влюблён в тебя — это правда. И начинает двигаться. Пальцы Луки сжимают простыни, как в кадре из порнофильма, только кожа на кончиках почти лазурно синяя. Его дыхание подчиняется порядку интуитивно сильных толчков Ивана, а бёдра то двигаются назад, словно он пытается избежать стимуляции, то подаются ей навстречу. В комнате тихо и наполовину темно. Иван влюблён; он берёт Луку за предплечье и заставляет изменить позу, поднимает к себе и прижимается губами к шее, а Лука скулит — почти подавленно, но громко, от другого угла. Изначально он принял красивое положение, совсем не позаботившись о себе, а Иван собирается вынудить его понять, зачем они это делают. Поэтому прислушивается к его голосу, выдохам, наблюдает за каждым движением рук, потерявших опору, учится на ходу. Он любит Луку, для него удовольствия очень много даже из голого факта, что они просто рядом, а в желании доставить удовольствие ему — и того больше.       — Зачем… ты так…       — Как? — Иван притормаживает, целует его позвонки, проступающие под тонкой кожей. — Если я делаю что-то неправильно, скажи. Ты ведь первый человек, которого я люблю вот так.       — Не говори. Не говори, что ты меня любишь, Рубен. Не надо.       — У меня есть имя. Я заслужил, чтобы у меня было имя?       — Иван… Иван, Иван, Иван, Signore… Иван толкается негрубо, но так, чтобы Луку дёрнуло, потом опять и опять; кровать не скрипит, из-за плотного оконного стекла и тёмной шторы с ночной улицы не доносится ни звука, а в комнате звуки лишь между ними.       — Иван, ты чудовище, — ломающимся голосом сообщает Лука, — ты не можешь просто делать такое со мной…       — Какое?       — Мне хорошо с тобой… Ты в этом виноват, ты ужасен…       — Прости, но мне тоже с тобой хорошо, — Иван поворачивает к себе его лицо и целует в губы, и Лука отвечает, хаотично и не собрано, пытаясь приспособиться на ходу. После — вырывается из поцелуя, наклоняет голову, царапая Ивану руку.       — Остановись, — требует сквозь смазанный, тихий скулёж. Это стоит Ивану усилия, но он повинуется, не задавая вопросов, замирает, приручает дыхание. В голову лезут разные мысли — Луке не понравилось? ему больно? или он в итоге решил, что не хочет? Он сказал, что Иван не отвратителен, но при прощании в Лондоне, например, солгал. Слова могут быть пустыми. В тот же год он ещё много чего говорил про Ивана — например, что тот противный... Мгновение, Скальфаро приподнимается так, чтобы член Ивана выскользнул из него, разворачивается. Несколько секунд они смотрят друг на друга молча. Лицо Луки покрыто румянцем, как если бы он был пьян или болен, и это большая редкость для его обыкновенной малокровной бледности.       — Какой покорный, — влажно улыбается Лука, точёные плечи вздымаются от частых вдохов. — Потрясающе. Кажется, я говорил, что не люблю, когда люди смотрят на меня снизу вверх, да? Беру свои слова обратно. Ложись. Я хочу, чтобы ты кончил первый. Смысл этой реплики уплывает от Ивана, он видит перед собой человека, в которого влюбился по дурости, потому что не мог не влюбиться в него. Сердце Ивана просто не может оставаться пустым, а Лука настолько хорош, что когда ты рядом с ним — ни о чём ином больше не можешь думать… Всё это время Иван жил по инерции, делал какую-то работу для отца, переезжал из страны в страну, чуть-чуть пел там и здесь — песни тоскливые и болезненные — приходил домой, принимал душ, готовил себе и засыпал с мутной от бессмысленности головой. Чувствовать себя человеком в одиночку было тяжелее, чем слышать самые грубые слова от Тилла, но Иван пересиливал себя каждый грёбаный день. А теперь он видит Луку, который и сказал ему роковое: «Тебе никто не нужен», и эта фраза столько значит для Ивана, что теперь он нуждается в Луке. Это было неизбежно. Лука невозможно красив. Лука поёт лучше любого Соловья. Лука его единственный друг.       — Ложись, я сказал, — повторяет Лука, толкает его на кровать, податливого и глупого, насаживается сверху, упираясь ему ладонью в грудь, и Иван действительно понимает, какой он придурок, что видит перед собой ангела. Ведь Лука на самом деле просто человек. Ему плохо, больно и сложно жить, у него нет желаний и стремлений, и это не норма. Ему нужно излечиться от того, что однажды его таскали за волосы, выплакать и выблевать всё остальное перенесённое, отгоревать убийство или самоубийство отца, который единственный на свете относился к нему хотя бы по-человечески… Ему нужна не лимеренция Ивана. А Иван, к сожалению, не знает, куда её деть. Однако Лука сам сделал этот шаг, он всё осознаёт и наверняка придумал, как отгородиться от сумасшедшего влюблённого после, либо не придумал, потому что ему плевать на любое «после». Лука двигается вверх и вниз, Иван держит его за бёдра, чтобы скорректировать угол и не позволить снова уйти в тупое воспроизведение внешнего вида секса, их глаза сохраняют контакт.       — Не смотри на меня так, — качает головой Лука, характер его движений резкий, глубокий, а тело горячее. Впервые в истории их отношений Иван чувствует от него жар.       — Как, Лука? — спрашивает Иван, опять он спрашивает очевидную вещь, он знает ответ, но всё равно спрашивает.       — Неужели ты вынудишь меня снова объяснять, Рубен.       — Меня зовут Иван. Прошу, Лука, прошу тебя… Лука сглатывает, кусает губы и закрывает глаза, видимо, не справляясь с сенсорной перегрузкой, задирает голову:       — Ты понимаешь, что я никогда, никогда… не смогу… тебя полюбить?.. Ты не больше, чем кто-то, кого я хочу больше всех других на этой земле. Моё богохульство и мой святой — Иван. Иван Рубен. В этот момент Иван перестаёт себя контролировать. Жмурясь, стиснув зубы и выгнувшись на кровати он делает то, что Лука хотел — кончает первым. Лука не настолько милосерден, чтобы слезть с него сразу, и остаётся — внимательно, поглощающе наблюдает за тем, как Иван хрипло дышит, вжав затылок в подушки, как увлажняются его ресницы и замирают руки. Лука смотрит на искренность Ивана словно на величайшее, запретное сокровище.       — Иван, — продолжает он в тишине, полностью прекратив движение, — это имя человека, который сделает для меня всё, но того, чего хочет он, я ему дать не смогу.       — Я хочу то, чего хочешь ты, — едва слышно произносит Иван. Без слов Лука поднимается и снимает с Ивана презерватив. Завязывает, отправляет к прочему мусору на полу, оставшемуся от прелюдии. Находит пачку с салфетками, осторожно вытирает Ивана, руки Ивану от смазки, свои руки. Ложится рядом.       — Я ведь уже давным-давно ничего особенно не хочу, Иван. Он только что сказал, что хочет Ивана.       — Я не думаю, что это полностью так.       — Видит Непорочная Богоматерь… — вздыхает, словно и не слышит. — Ты сам выбираешь свои страдания. И это не было моим желанием, но для достаточно громкого «Нет» нужно достоинство, как у Тилла. Прости меня, Святой Господь, за то, что я порчу такого непорочного человека… Его слова становятся бредовыми.       — Я не страдаю, — Иван поворачивается на бок, чтобы посмотреть на него, подпирает голову локтем. — И ничего от тебя не требую. Ты рядом со мной хотя бы один день. Ты будешь жив целый год. Это уже больше, чем я когда-либо просил. На это Лука уже не отвечает. Он не верит в то, что хотя бы каким-то образом годится для любви в любом её проявлении. Какая несправедливость… Иван поднимается, ставит руки по обе стороны от тела Луки, кидает короткий проникновенный взгляд ему в глаза. Берёт с тумбочки презерватив, открывает. В тишине раздаётся шорох постельного белья — Лука меняет положение, чтобы немного отодвинуться, опирается на спинку кровати.       — Что ты делаешь? Храня молчание, Иван надевает презерватив на член своего любовника — так и не получивший разрядки и игнорируемый Лукой столь непринуждённо, словно терпеть нетронутый стояк для него самая привычная вещь в жизни. И он ещё говорит, что пользуется Иваном. Он смеет жалеть его и каяться перед Богом, в которого не верит, что само его существование послужило Ивану поводом бесполезно влюбиться. У Ивана не было практики в отсосах, но все с чего-то начинали. Он верит, что справится.       — Иван, — предупреждающий тон. Иван, принявший нужное положение, поднимает голову, бережно обхватив чужое возбуждение ладонью.       — Я тебя слушаю, Лука.       — Не делай этого.       — Почему?       — Я не хочу. Не хочу тебя унижать. Может быть, ты и влюблён, но ты ведь человек. Ты хорошо ко мне относишься.       — Лука, — спокойно уточняет Иван, — что за глупости. Это не унижение. Глаза Луки такие большие и так тревожно блестят, что Ивану почти становится страшно. Он готов отступить. И всё же — выглядит так, будто Лука пытается спасти его от того, что для Ивана не обязанность и не каторга.       — Иван…       — Лукия Скальфаро. Нет такой части твоего тела, прикосновение к которой бы унизило меня. Для меня будет удовольствием коснуться тебя везде. А если кто-то из богов или не-дева Мария сказали тебе, что ты плохой за то, что я согласился провести с тобой ночь, то я сожгу все их ёбаные храмы. Лука открывает рот, закрывает, резко отворачивается в сторону.       — Я просто не могу представить ни одной ситуации, в которой именно это могло бы приносить удовольствие исполнителю.       — Смотри на меня и увидишь, — уверенно говорит Иван и наклоняется над ним. Замирает на секунду, спрашивая. Фрустрация Луки почти болезненна и удивительно ярка.       — Ты правда этого хочешь?..       — Да, Лука. Я хочу тебя. Разными способами. Но если тебе страшно, я не стану, ты знаешь. Секунду Лука колеблется, и это так странно, что наиболее уязвимым он выглядит в позиции, обычно подразумевающей доминацию.       — …Ладно, — всё же соглашается он, медленно переводя на Ивана беспокойный взгляд. — Но я не буду ничего делать. Всё выбирай сам. Кивнув, Иван догадывается, что речь о скорости и глубине. Лука настолько боится проявить насилие конкретно здесь, что даже не прячет эмоций. Иногда хочется, чтобы некоторые вещи были менее очевидными… Насколько разное отношение у них может быть к одной и той же вещи. Иван, например… Иван просто любит человека целиком. Любит его всего. Находит его всего привлекательным и всего — сексуальным. Идея того, что он на самом деле делает это для Луки, едва не возбуждает его настолько сильно, что потом придётся снова с этим разбираться. Смазку они взяли, для орального секса не предназначенную, поэтому приходится обходиться слюной; обстоятельно и самозабвенно Иван ласкает Луку, слушает его неспокойное дыхание, не повторяет ни за чем, что лицезрел в детстве и ни за чем, что видел в порно. Он просто следует за своей интуицией и по-настоящему получает от этого огромное удовольствие.       — Иван… — тихо стонет Лука где-то сверху, в поле зрения Ивана попадает его ладонь, дрожащая на простыни. Иван ненадолго освобождает рот, поднимает глаза.       — Скажи, — он вытирает подбородок ладонью и улыбается, должно быть, лукаво, — я выгляжу, как униженный человек?       — Ты выглядишь, как demone del cazzо, — срывающимся голосом отвечает Лука, и его взгляд такой потерянный и такой пристальный одновременно, что Иван доволен собой, как никогда прежде.       — Я тебе нравлюсь, — заключает он. — Новость. Просто сенсация.       — Если для тебя это сенсация, то я не знаю, куда ты смотрел всё это время… Никого ближе тебя. Ни одному человеку я не позволял знать меня так хорошо, конечно, ты нравишься мне.       — Всё это время, — Иван хочет поцеловать его, но решает не смущать, даже несмотря на то, что делает свою работу через презерватив, — ты издевался надо мной за гомосексуальность. Это была нечестная угадайка.       — Я издевался над тобой потому, что ты так по-глупому тратил себя на- Не успев договорить, Лука резко втягивает в лёгкие воздух, когда Иван снова обхватывает его орган губами уже плотнее и по неосторожности слишком сильно опускает голову. Вкус неприятный (резина), и от этого хочется закашляться, но Иван терпит и продолжает, выравнивая движения; если Лука заметит дискомфорт, то немедленно испытает дискомфорт и сам. Как он может назвать себя жестоким. Вверх, вниз, чуть глубже, чуть усилить сжатие, помочь себе рукой, взглянуть Луке в глаза вот так, прямо отсюда. Интересно, правда ли то, что Скальфаро считал Ивана самым привлекательным человеком в Англии?       — Dannazione… Ещё раз. Иван повторяет своё действие, обводит сверху языком, пропускает в горло, вынуждая Луку судорожно всхлипнуть. Луку, который пожизненно сдерживает свои чувства. Он вообще сталкивался с собственным удовольствием раньше? Неопытность Ивана мешает ему сделать что-то слишком глубокое или особенное, и уже сейчас он думает о том, как мог бы научиться, если эта ситуация когда-либо повторится.       — Иван, пожалуйста, притормози, — вдруг просит Лука странным тоном, поразив Ивана тем, что он произнёс слово «пожалуйста». — Ты задыхаешься. Только в этот момент Иван понимает, что его лёгкие горят. Он и правда отвлёкся, ни за чем не следил… Отклонившись и прикрыв глаза, он глотает воздух.       — Чуть-чуть. Ещё чуть-чуть, — говорит быстро и уверенно, пусть голос звучит сипло, — я сейчас.       — Signore… Забудь, — вздыхает Лука, он чуть дрожит на кровати, уже изрядно вымотанный этим днём, и в попытке скрыть пах коленями Иван угадывает его стыд за непроходящее возбуждение. Он слишком напряжён.       — Лука, — Иван протягивает руку к его лицу, гладит щёку согнутым пальцем, — расслабься… Чтобы разрядить атмосферу, Иван приближается к его шее и медленно целует. Проводит губами неторопливый путь за его ухо, чувствует солоноватые капельки прохладного пота на языке.       — Всё хорошо, Лука… Я ведь рад с тобой быть.       — Что, если я просто не могу, Иван? — внезапно расколотым, убитым шёпотом заговаривает Лука, положив ему невесомую ладонь на затылок. — Я чувствую себя сломанным. Он сломал меня. Я себя ненавижу. Душа Ивана замирает, словно эти слова прикололи её к стене. Он не знал, что на это сказать себе, а другому тем более не знает. Однажды за школой он сам оскорбил Луку, назвав сломанным, потому что угадал, чем ранить. Он, блять, понятия не имел, о чём говорит... С каждым моментом его молчания Луку начинает всё сильнее трясти, Иван отклоняется назад, чтобы посмотреть ему в глаза — Лука отворачивает лицо, потому что плачет. Чёрт. Он плачет. Это внезапно и ошеломляюще.       — Не смотри на меня, — тихий, несчастный голос срывается, Лука отталкивает Ивана, подтягивает ноги к себе. — Я говорил… Я предупреждал… Он действительно предупреждал, но Иван всё равно потрясён своей беспомощностью и эмоцией, которой никак не предполагал увидеть. Не у Лукии Скальфаро. Господь милосердный, Луке больно так сильно, что он не смог сдержать слёз прямо при Иване. Он был тем, кто предложил, и до этого всё шло нормально. Или нет? Иван перегнул палку? Ему не стоило настаивать на том, с чем у Луки связаны травмирующие воспоминания? Иван думал, что если роли будут иными… Блять. Пока он воплощал какие-то свои идеи, пока следовал за своими желаниями, его партнёру было страшно и горько, а он не смог этого определить. Уродство… Надо хотя бы попытаться всё исправить.       — Лука… Лука, любовь. Посмотри на меня.       — Не называй меня так, — Лука сжимает голову голубыми ладонями — он болен синдромом Рейно, и эмоциональное напряжение убивает его пальцы. Аккуратно, насколько может, Иван опускает его руки, берёт в свои, целует их, потом и лоб Луки поверх растрепавшихся волос.       — Даже если ты никогда не будешь ко мне взаимен, я всё равно тебя люблю, Лука. Через что бы ты не проходил, я всегда буду видеть тебя прекрасным. Ты не сломан. Это неправда. Я обещаю, что это не так. Лука задирает голову, чтобы прекратить слёзы, и ничего не говорит — он не может.       — Возможно, дело вовсе не в тебе, — стараясь максимально успокоиться, продолжает Иван. — Это я мог сделать что-то неправильно. В горле Луки бьётся истерический, влажный смех, когда он слушает это.       — …Чёрт побери, Рубен, ты можешь просто выйти из комнаты?       — Нет, — твёрдо говорит Иван. Он чётко осознаёт, что ничего на свете не удержит Луку от попытки самоубийства, если всё завершится вот так. — Сделай глубокий вдох вместе со мной. Давай. Иван показывает ему долгий, заполняющий все лёгкие вдох, потом ещё более медленный выдох. Лука смотрит на него, до края измученный, и не повторяет. Тогда Иван кладёт руку ему на живот и снова делает вдох. И снова. И снова. Лука, которому не оставлено никакого пространства, сдаётся и вдыхает. Иван нежно вытирает ему слёзы тыльной стороной ладони, удерживая зрительный контакт.       — Прости, что я испортил вечер. Бывает. Всё бывает. И переживать — это нормально.       — Пресвятая Дева, Иван… — Лука сидит, сведя колени вместе, и вид у него самый несчастный на свете. — Хватит общественных фраз. Я ведь не девчонка.       — Ладно.       — Глупо с моей стороны было понадеяться, что всё пройдёт нормально в первый раз, с моей-то сексуальной ущербностью… — он горько кривит губы, кажется, сдерживаясь, чтобы снова не разрыдаться. Иногда это сложно, если ты только успокоился. «В первый раз». Лука как минимум подсознательно рассматривает возможность того, чтобы дать себе и Ивану шанс попробовать ещё раз, хотя к данному моменту его эрекция уже должна была превратиться в мучение. Станет ли этот вечер ещё одним неприятным воспоминанием, о котором Лука предпочитает не думать? Станет ли Иван новой фигурой в списке людей, причинивших ему проблемы с самооценкой и бесконечное самоуничижение? Иван кладёт на его острые колени руки, но ничего больше не делает, потому что он и так слишком сильно давил до этого.       — Я не знаю, кто внушил тебе идею о своей ущербности в этом, — заговаривает он честно, — но мне кажется, что даже вынеся за скобки все обстоятельства, ты заслуживаешь большого мужского уважения.       — Что ты несёшь? — морщится Лука, его нос и глаза покраснели — так неожиданно человечно. — Мое cazzo corpo не может успокоиться и дать мне нормально пожить, несмотря на то, что уже и так плохо. Это не повод для уважения. Что вообще такое «мужское уважение».       — Послушай, Лука, будь я настолько расстроен и вымотан, то мой стояк бы позорно разрушился в первые же пять минут. Хоть так. Иван не пытался затронуть истинную причину расстроенного состояния Луки, потому что у него на эту тему никаких идей. Это такая вещь, на которую сложно правильно отреагировать. Он не знает, как поступиться к этому и не разрушить всё ещё больше. Услышав его, Лука не может придумать, что ответить, отводит взгляд в сторону, потерянно фыркнув. (Иван задаётся вопросом, делал ли кто-то комплименты его члену раньше.)       — Я уже устал, — со спокойной безрадостностью произносит он. — И замёрз. Пойдём в душ. Поднявшись с кровати, Иван собирает с пола то, что они туда бросили недавно (в основном салфетки), выкидывает в пакет из секс-магазина, берёт полотенца. Лука ждёт его, а потом они вместе идут в ванную, как… Чёрт знает, делают ли так настоящие парочки. Иван включает воду, такую, какая ему самому немного горяча, Лука залезает под струю и стоит, подняв к ней заплаканное лицо. Брызги между открытыми дверцами падают на кафельный пол.       — Мне тебя тут подождать или сходить сделать кофе? — спрашивает Иван, украдкой любуясь тем, как вода стекает по точёному телу Скальфаро, тот поворачивает голову и смотрит на него, как на идиота, из-под повлажневших пышных ресниц.       — Я хотел, чтобы ты был со мной. Не с кофе. Со мной. А. Вот как. Честно говоря, Иван подумал, что за этот вечер уже ему опротивел. Заходя под воду, Иван осторожно обнимает Луку спереди, и это интимное объятие. Они без одежды последние часа три, и пусть к данному моменту нагота почти привычна, контакт голой кожи всё равно ощущается странно. Немного отстранившись, Лука снимает презерватив («Уже не нужен»), и окончательно закапывает водой пол, пока дотягивается до мусорного ведра. Потом возвращается, соединяет дверцы душевой. Ванная медленно заполняется паром, дыхание становится влажным.       — Ты весь красный, — замечает Лука безучастно.       — Это ты меня смущаешь.       — Понятно, — Лука прижимается к нему, ладони ложатся на горячую от воды кожу талии Ивана. — А так?       — Так я вот-вот сгорю.       — Правильно. Ты очень похож на ведьму, Рубен, сожжение для тебя — самый подходящий конец.       — Так тому и быть. Только прежде, — Иван мягко толкает его к холодной стенке душевой, припирает предплечьем шею, а второй рукой тянется вниз, — мне нужно тебя совратить. Он не может оставить это как есть. Лука закатывает глаза:       — Всё не уймёшься… Но не останавливает. Потому что он тоже не может быть совершенно не разочарован таким некрасивым окончанием в спальне. И хотя Иван не является этому прямой причиной, он всё равно облажался. Сегодня был его первый раз. Сложно смириться с тем, что он не смог удовлетворить своего партнёра, но было бы терпимо, если бы партнёр не значил для Ивана целую жизнь. Иван трогает его, не торопясь — не хочет случайно снова испортить атмосферу, особенно тогда, когда Лука немного расслабился, отвлёкся.       — Ты слишком хорош для невинного, — произносит Лука, облизывая губы, Иван улыбается.       — Я больше не невинный. Моя девственность твоя. Это заставляет Скальфаро двинуть бёдрами навстречу его влажной ладони — кажется, не специально; он сбито стонет и опирается на него.       — Ты идиот… Глупый, глупый влюблённый мальчик. Потом ведь будешь жалеть…       — Вряд ли, — честно качает головой Иван. Пальцы Луки лежат чуть выше его тазовых косточек.       — Ты явно ни с кем не был не потому, что тебе не предлагали, — выдыхает Лука, — ты специально ждал. Кого-то особенного.       — Что заставляет тебя думать, что ты для меня недостаточно особенный? Я тебя хотел ещё в школе.       — В школе ты хотел Тилла, а я блондин, как и он. Подвернулся, нужный только потому, что уже он тебя не хотел. Ивана сейчас тянет встать на колени и заставить Луку отвлечься от этих дурацких идей, но он не может больше так рисковать. Не сегодня. Только проводит по его члену уверенно, сильнее прежнего, вынуждая держаться за его плечи.       — Ты заявил, что он мне не нужен, — спокойно произносит Иван, — и я тебе поверил. Его больше нет в моём сердце. Не о нём мои сны. Не о нём мои мысли. Я прекратил его в своей душе и переспал с тобой, ведь, задаваясь вопросом, с кем хочу сделать это, без лишних раздумий кивал себе на твоё имя. Не потому, что я влюблён или одержим тобой, но потому, что ты меня уважал в школе, а я уважал тебя, и каждый наш разговор был горячее ёбаного Солнца. Что мне нужно сделать, чтобы ты перестал думать об этом, как об ошибке? Отпусти. Это не заслуживает столько твоего внимания.       — Я не могу… Не могу это отпустить, не тогда, когда твоя любовь к нему была самым сильным чувством, которое я видел за свою жизнь… — он рассуждает на стоне, закрыв глаза, а Иван слушает это и не останавливается. — Чёрт, Иван… Зачем… ты продолжаешь… Он выгибается от стенки, немного задыхаясь оттого, что Иван всё ещё давит на его горло. Кажется, ещё немного — и ноги перестанут его держать, но он всё ещё не может прийти к завершению. Возможно, ему нужно немного сильнее или слабее, медленнее или быстрее, поменять характер движения, но он никогда не скажет об этом. Иван начинает понимать, что Лука не умеет даже думать о том, как ему лучше. Будто он никогда не исследовал своего тела. А ещё Ивана называет девственником…       — Лука… — зовёт Иван настойчиво, немного ускоряясь, — скажи, что ты чувствуешь сейчас? Лучше, или сделать как было? Такой вопрос дезориентирует и без того потерянного Луку; Ивану кажется, что ему совсем уже нечем дышать в жаре душевой, освобождает его шею и поддерживает за талию.       — Иван…       — Ты сам сказал, что это способ узнать человека. Я хочу знать о тебе всё, до чего дотянусь.       — Я не представляю, что ответить тебе, — Лука закрывает глаза, его губа чуть-чуть кровоточит от укуса, который Иван не заметил, — мне очень… сложно думать сейчас…       — Тогда действуй, — Иван берёт его ладонь, нагретую душем, кладёт поверх своей. — Ты не умеешь с собой обращаться, это ясно. Давай учиться вместе.       — Пошло.       — Это не пошло, а горячо. Ты горячий, Лука. Моя самая горячая фантазия — это видеть, что тебе хорошо. Попытайся. Из-за этих слов Лука вдруг поднимает на него голову. Иван чувствует, как твердеет его хватка, на пробу меняя угол; Лука смотрит в глаза, и это неожиданно трезвый взгляд после всего, что случилось этим вечером.       — Какой же ты упрямый, Иван Рубен. Это уже просто невыносимо. Я устал с тобой возиться. Он устал от Ивана — это должно было случиться рано или поздно. Но никуда не может деться от него прямо сейчас. То, что Скальфаро делает, едва ли можно назвать «управлением» или «контролем» над ладонью Ивана, но это хотя бы небольшая подсказка, это что-то, что продиктовано желаниями Луки, которые у него, оказывается, всё-таки есть. Струи душа льются Ивану на спину так долго уже, что кожа начинает терять чувствительность, ему жарко и душно, но нет такого места, где он хотел бы оказаться вместо этой тесной кабинки.       — Чего ты боишься, сожми сильнее, — советует Лука сквозь зубы, и в обычной ситуации Иван ответил бы, но теперь повинуется беспрекословно, потому что даже такой комментарий дался итальянцу с большим трудом.       — Если хочешь, … — начинает было Иван, но Лука перебивает его:       — Заткнись nel nome della Madre di Dio, или я утоплю тебя в этом грёбаном душе. Я не могу сосредоточиться. Лучше поцелуй меня или что-то такое… «Поцелуй меня, пожалуйста, чтобы я мог отвлечься от сковывающего все мои мысли стресса». Целует Иван, балансируя между нежностью и напором. Что-то просыпается в нём, спонтанное желание целовать, и целовать, и целовать, едва освобождая его губы, не давая сделать глоток горячего воздуха и прижимая к стенке душа. А потом Лука поворачивает голову в сторону, избегая контакта, дышит беспорядочно, показывает Ивану конкретное прикосновение, направляя пальцы. Иван ловит каждый знак. Каждое движение. Он отдаёт Луке всего себя. И Лука кончает — молча, крупно дрожа и до слёз. Сначала Иван поддерживает его под локоть, а потом Лука находит его руку, переплетает пальцы и сильно сжимает. Как однажды в Анакт Гарден, когда они спали в одной постели. После — Иван притягивает его к себе и выключает воду, Лука упирается лбом ему в плечо и шепчет невнятные слова на итальянском. Последние капли утекают в сток, безликие свидетели случившемуся. Проходят секунды и минуты. Они стоят так немного. Или много. Сквозь запотевшее стекло мутной двери в ванную комнату просачивается утро.       — Никогда, — едва слышно, хрипло признаётся Лука, — со мной не было этого раньше.       — Я не могу поверить в то, что существует парень, не заляпавший ни одной простыни.       — …       — Ни разу ты не доходил до оргазма? — вздыхает Иван, уже зная ответ, и от этого ему печально. На нетвёрдых ногах Лука выскальзывает из его рук, открывает дверцы душевой и ступает на мокрый кафель, вздрогнув от перемены температуры. Прячется в полотенце.       — Я не занимаюсь этим… сам. А когда я с другими людьми — слишком тяжело. Только для меня или для обоих, если партнёра это волнует. Впрочем, ты сам видел… Он звучит смертельно устало, но не мрачно. Что-то другое у него сейчас на уме. Это не какая-то чрезмерная радость и не полное спокойствие, не умиротворение, но его настроение во много раз лучше, чем было. «Облегчение», — догадывается Иван вдруг. То, что Лука сказал о ненависти к себе, было очень честно и очень болезненно. Ивану сложно думать об этом рационально. Вряд ли он когда-нибудь решится на прямой диалог со Скальфаро про его прошлое (он такого совершенно не умеет), но ведь пообещал, что Лука не «сломан», и доказал это. Сделав шаг из кабинки, Иван берёт своё полотенце и вытирается, разглядывая то, как неуловимо изменились жесты Луки. Его мимика никогда не выражала слишком многого, но сейчас Ивану кажется, что черты разгладились, расслабились немного.       — Что такое? — Лука, конечно, заметил внимание, хотя даже головы не повернул. — Не говори мне, что я испачкал себе лицо. Это было бы отвратительно.       — Испачкал, вообще-то, — задумчиво лжёт Иван и подходит к нему. — Вот здесь. Я уберу. И целует его в подбородок, наклонившись. Потом в уголок губы…       — Прекрати, — Лука поднимает ладонь и отпихивает от себя голову Ивана. — Не может быть такого, что тебе не хватило. Иван смотрит ему в глаза молча, не считая нужным отвечать на это. Лука хмурится, изящным в своей небрежности жестом махнув на него рукой.       — А, ну да, конечно. Это ведь ты.       — Ты больше не позволишь мне целовать себя? — спрашивает Иван, и смотрит на него, как в последний раз. Запоминает вот этот обновлённый образ Лукии Скальфаро — чуть более мягкий или чуть менее напряжённый, образ Лукии, который хотя бы на один день почувствовал себя важным и… любимым. Не просто желанным. Иван с грустью осознаёт, что то, как сильно он хочет его в разных качествах, вероятнее всего, Луке не нравится. Тилл это ненавидел, а Лука чуть более сдержан, но тоже раздражён.       — Давай решим всё это потом, — Лука вздыхает. Согласно кивнув, Иван берёт его за руку — просто так, без необходимости — и они идут за одеждой. Вполголоса Лука на итальянском ругает Ивана за то, что тот купил ему носки, но не бельё, а на предложение одолжить своё ругает ещё сильнее. Иван обещает, что они выспятся и отправятся хоть в «Victoria's secret», Лука жалуется, что Ивана просто радует идея оставить его без трусов. Иван не отрицает и называет его милым по-русски. Тот факт, что Иван не купил ему и какой-то другой одежды, Луку уже совершенно не беспокоит — он чувствует себя полноправным хозяином шкафа Ивана и одевается в его вещи. Иван снова называет его милым по-русски.       — По-твоему, я выучил твой язык только для того, чтобы слушать это слово? — уточняет Лука. Иван кивает:       — Я думаю, что именно так.       — Приступал я с тем намерением, чтобы понимать твои оскорбления.       — Хорошая причина. Что хочешь на ужин? Лука открывает было рот, чтобы сказать, что ничего он не хочет, но встречает серьёзный взгляд Ивана и понимает, что в словах нет необходимости. Он молча садится на кровать, очень после всего уставший.       — …Ты же поёшь, Лука, — вздыхает Иван, потирая лоб пальцами, — тебе нужны силы. Вот как ты выступал? Как ты вообще дожил до этого дня?       — Обычно Хеперу просто заставлял меня есть, — отвечает Лука и закрывает глаза. — Это не входит в его прямые обязанности, но мать поругает его, если я буду плохо выглядеть в её кабаре. У него… свои способы. Это больно представлять. Иван чувствует себя таким беспомощным и таким бесполезным, потому что никак не может излечить его искалеченную душу.       — Зачем тебе всё это? — Иван садится рядом с ним, смотрит в потолок. — Это чёртово кабаре. Хеперу. Они тебе не хозяева.       — Зачем? — только и повторяет Лука с невесёлой насмешкой. Он никогда не задавал себе такие вопросы. Просто делал то, что говорят. Он не умеет хорошо относиться к себе, потому что не рассматривает «себя» как что-то, с чем можно считаться. Вся его гордость, язвительность и острый язык — это фасад, возведённый с огромным трудом, чтобы люди не видели, как ему на самом деле тяжело воспринимать себя как личность.       — Лука, — тихо говорит Иван, обернувшись к нему, — давай уедем. Подальше от них всех. Пусть ищут сколько угодно. Ты сможешь попытаться понять, чего хочешь, что нужно тебе. Лука смотрит на него долго, тревожно и странно.       — Это самая глупая чушь, что я когда-либо слышал от тебя, Рубен. Солнечные лучи бьются под шторой яркими посланцами дня.       — Подумай об этом, — просит Иван искренне. — Я не дам тебя в обиду, клянусь. Тебе, конечно, не придётся быть моим любовником для этого — ты мой друг. Я очень тебя ценю и хочу, чтобы ты был свободным. Он мягко гладит Луку по щеке коротким движением, потом встаёт, чтобы пойти на кухню и позвонить в доставку еды. Ему почти не плохо от того, что он снова в ловушке из своей глупой безответной чуши. От того, что он только что лишился девственности с человеком, который не любит его, а особенно — от того, что всё это понимал с самого начала. И он действительно не жалеет, о чём тут жалеть. Всё равно, такая его судьба. Лука ложится на кровать боком, но не засыпает и просто смотрит в пустоту своими медовыми глазами.

.

.

.