В твоих глазах отражается боль

Боль. Сердце пропускает пару колких ударов, а грудную клетку словно кто-то сжимает, не давая возможности вдохнуть. Больно. При каждом вдохе рёбра будто ломаются, задевая и царапая осколками сердце до невыносимой ледяной боли. Лезвие лежит небрежно где-то на полу рядом, где-то с уже полупустыми блистерами из-под таблеток. Зачем он пришёл сюда? Снова неясная и липкая тревога окутывает его полностью, от наступившего страха не давая пошевелиться. Отчего это всё? Зачем? В свежих порезах начинает жечь, хотя бы немного тем самым заглушая противное ощущение пустоты внутри. Паники. Страха. Физическая боль для него — один из наиболее лучших вариантов на время заменить душевную боль другими чувствами, отвлечь от происходящего внутри, выманить из чёрной пустоты наружу, почувствовать себя более заземлённым. Это помогает. Но не надолго, что слишком плохо. Не хватает. Дазай не в силах совладать с этим противным чувством. При всей его умелости управлять своими эмоциями и не выдавать их, когда потребуется, эта некая плёнка, стягивающая и прячущая за собой истинные чувства, со временем рвётся, пропуская наружу всё, что накопилось за ней. Как бы он ни старался, сколько бы ни тренировался — против этого ничего сделать было нельзя. Плёнка рвётся, но её удаётся зашить — пускай совсем ненадолго — и скрывать всё наболевшее за ней вновь, умещать всё больше и больше, пока трещины не появятся снова. Это же затем приведёт к ещё бо́льшему желанию покончить со всем, уйти и не терпеть более того, что настолько сильно надоело. Плёнка эта со временем слишком изнашивается, пестрея всё бо́льшими дырами, а другой, к великому сожалению, не дано. И это случается снова. Единственными действенными лекарствами являются лишь лезвие и горсть таблеток. Прохлада напольной плитки уже стала знакомой и родной, каждый раз терпя на себе новые и новые капли крови. Слёз. Холодный приглушённый свет ламп, к удивлению, даже не раздражает, несмотря на свою похожесть с тем противным больничным светом, который он видел не раз в своей жизни. Дверь в ванную закрыта, позволяя остаться наедине с собой и своими чувствами. Хотя этого, казалось бы, наоборот хотелось бы сейчас меньше всего. Тишину комнаты прерывает внезапно резкий скрежет упаковки, раскрываемой быстро и в некоторой степени даже ловко. Несколько капсул оказываются во рту. Противно. От знакомого чувства и осознания последствий уже становится тошно, но останавливаться, даже несмотря на это, не хочется. Глубокий вдох. Сердце бешено стучит, порождая ещё бо́льшую тревогу, но Дазай старается не обращать на это внимание. Приторный горький вкус ощущается на языке всё чётче, но это помогает отвлечься от навязчивых мыслей. Ненадолго. Рядом нет никого. Осознание безысходности, неизбежного одиночества давит на грудь только сильнее, впивается острыми шипами в сердце, оставляя его истекать липкой жгучей болью. Хотя бы слово. Хоть одно слово хотелось бы сказать, хотелось бы услышать — но нет никого, кто мог бы сказать хоть что-нибудь. Услышать его. Почему именно тогда, когда это случается, поблизости никогда никого не оказывается? Когда начинаешь думать об этом, копать глубже, размышлять — становится только невыносимее. С каждым мгновением находишь в этом что-то, что закапывает сознание лишь глубже, опускает и топит в непроглядной тьме, а хочешь выбраться — не можешь. Потому что один. Потому что это словно зыбучий песок, словно вязкая тина, из которой не можешь выбраться без помощи, даже если думаешь, что сможешь справиться и сам. И если этой помощи нет — тонешь. И Дазай тонет. Мелкие прозрачные капельки стекают от уголков глаз к подбородку, соединяясь воедино и скатываясь на пол. Голова начинает кружиться, перед глазами становится мутно, словно в толщи воды. Пальцы мелко дрожат. Даже несмотря на относительное тепло в комнате, становится холодно. И холодно не снаружи — внутри. Будто осколок льда внезапно заменил собой сердце, мечась в грудной клетке, словно попавшая в западню птица, и задевая ледяными острыми краями всё, что только было внутри. Замораживая медленно и мучительно. Хочется тепла. Дазай бегло осматривает комнату в поисках чего-то, кого-то, что могло бы согреть. Ничего не находит. Опустив рывком руку на пол, он проводит ею в поисках лезвия. Находит. Из-за бешено стучащего сердца пальцы начинают дрожать только сильнее. Надавив металлическим краем на запястье до выступивших рубиновых капель, он резко проводит вниз, приоткрывая едва заметно губы из-за острой боли. Капли горячей крови в ту же секунду стекают по руке, а кожу словно обжигает — обжигает холодом, обволакивает противным колким чувством, но это немного помогает отвлечься от мыслей. Руку начинает слегка пощипывать, но это не может остановить от всё новых и новых порезов. Пара ран не сможет отвлечь сполна — вот если сделать больше… На тыльной стороне ладони внезапно ощущается что-то обжигающее, а лезвие вылетает из рук куда-то в сторону. Из-за чрезмерной увлечённости порезами Дазай совершенно не слышал и не замечал, что происходит вокруг, и это помогает ему отвлечься — уже от другого — и осмотреться в некоторой растерянности по сторонам. Достоевский стоит рядом и говорит что-то, чего Дазай пока не в силах разобрать — мысли не успевают перейти на что-то другое. Буквально за пару движений тот достаёт моток бинтов и спирт — за всё время уже настолько привык к этому, что такие действия стали чем-то обыденным и нормальным, словно заученным наизусть. Садится рядом и прикладывает с осторожностью намоченную ткань к свежим ранам, всё что-то говорит-говорит, но Дазай его не слышит. Хочет, но не может. Распаренную кожу невыносимо жжёт, но это ещё терпимо. Достоевский обматывает всё с такой же аккуратностью его руку, откладывая на столешницу прошлые запятнанные кровью бинты и то, чем обрабатывал раны сейчас. Говорит что-то — и замолкает, молча смотря на сидящего напротив Дазая. Шатен опускает виновато голову, разглядывая бездумно пол, и не поднимает взгляд. Фёдор садится чуть ближе, осторожно разводит в обе стороны руки и… обнимает. Каждый такой день, каждый раз дал о себе знать, и каждое действие Достоевский уже успел запомнить. Успел запомнить, как можно успокоить, отвлечь его и от одного, и от другого. Слегка прижимает кудрявую голову к себе, шепчет что-то. Становится сразу тепло. Все мысли таят в тот же миг, словно воск от обжигающего пламени свечи, а тепло это разносится быстро-быстро по всему телу, согревает грудь и сердце. Осаму обхватывает Фёдора руками в ответ, жмётся, будто замёрзший котёнок. Утыкается носом в его плечо и пару раз всхлипывает. — Селфхарм не поможет, — мягко говорит Фёдор, проводя по волнистым волосам и запуская в них нежно пальцы. — Сколько раз говорил тебе. — Тебя никогда нет рядом в такие моменты, — говорит тихо, почти шепчет куда-то ему в плечо Дазай. Вдыхает любимый запах — словно новой книги, чего-то тёплого и сладкого — и успокаивается, закрывая глаза. Выдыхает. — Прости, в такое время я постоянно занят, — Фёдор гладит легко Дазая по голове, надеясь тем самым успокоить его и увлечь мысли чем-то другим. Каждый раз надеется лишь, что не застанет спустя несколько недель или месяцев его за этим опять — но каждый раз повторяется снова и снова, причём в последнее время его попытки лишь учащаются. Но Достоевский не может… Не может оставить это просто так, и приходится каждый раз, что становится даже для него всё труднее, пытаться помочь хоть чем-то. От его помощи не становится хуже, нет — и Достоевский это замечает, но и лучше не становится точно. Ни для Дазая, ни для него. Каждый раз видеть его таким не доставляет никакой радости и удовольствия, и внутри словно что-то болезненно рвётся постоянно от такого его вида, таких действий. Дазай вскоре совершенно затихает и успокаивается, что Фёдора не может не порадовать. Каждый раз так и хочется начать читать ему долгие лекции о том, что его эти действия не помогут никак, но он знает: это не поможет. К тому же такие слова могут обернуть его ещё бо́льшим врагом в глазах Осаму, а этого не хотелось совсем. Но замолвить пару слов об этом всё же он не считал лишним, хотя тот, скорее всего, не придаст им совершенно никакого значения. Просто хочется высказать этим свою заботу, что и так даётся ему хоть и с небольшим, но трудом. Отсутствие таких слов ещё больше убьёт его, ведь Фёдор уверен, что в них он всё равно нуждается, — переизбыток тоже. Приходится держаться на середине. Дазай сидит тихо в тёплых объятиях, боясь пошевелиться — будто всё лишь иллюзия, будто рассыплется в прах от одного лишь касания или движения. Он боится. Он на самом деле боится, что когда-нибудь ему и вправду не поможет никто, никто не обнимет и ничего не скажет — эти мысли угнетают. Хочется обнять и не отпускать, держать всё время около себя, ведь он знает: всё слишком непостоянно. Для него нет ничего, что было бы с ним всегда, что радовало бы, успокаивало, лечило или же наоборот — убивало. С ним нет ничего. Для него всё слишком хрупко, иллюзорно и недействительно — и он боится. Боится каждый раз, боится потерять. С большим трудом он добивается чего-то, и от его же действий всё рушится каждый раз. Он не хочет делать ничего, что могло бы порушить его связь с кем-либо, не хочет — но не может. Всё происходит будто само, а он, словно безвольная кукла, каждый раз повинуется берущим верх внезапным желаниям, эмоциям и чувствам. И всё — все — постоянно уходит от него, испаряется и с каждым разом ломает его лишь больше. Но всё равно хочется верить, что хотя бы Фёдор — тот, кто сможет действительно терпеть его, несмотря даже на постоянные эти выходки; сможет излечить, успокоить и помочь. И этот свет его жизни не угаснет — будет греть как можно дольше, возможно — до конца его жизни. Каждый раз будет спасать из этой тёмной бездны; видя беспросветную боль в его глазах, протягивать руку помощи, которой ему так действительно не хватает. Помогать. Хотя бы ненадолго.