Бабочка и Роза. Рассвет и Стужа

— Ты готов? – тихий шепот на самое ухо. Он посылает стайку маленьких мурашек пробежаться по загорелой шее. Ладони начинают несильно потеть. Мужчина судорожно вытирает их о ткань брюк, обтягивающих крепкие поджарые бедра. Брюнет старается сделать это незаметно, но рубиновый взгляд все равно цепляется за этот жест. Он медлит с ответом, но потом тихо выдыхает: — Готов. Старший слышит позади себя тихое, едва уловимое шуршание, а после чувствует нежный, струящийся шелк, ложащийся на глаза. Окружающий его мир погружается в кромешную тьму. Мужчина машинально вздрагивает. В благодарность за доверие быстрый невесомый поцелуй в острую скулу. Кэйа тихо выдыхает. Все будет хорошо. Они должны это сделать. Снова поверить друг другу. Если честно, происходящее до сих пор казалось сказкой. В памяти Альбериха все еще свежи пустые, равнодушные взгляды наследника винодельни, которые встречали его каждый раз в дверях «Доли Ангелов», стоило капитану кавалерии перейти порог главной таверны города Свободы.   Помнит он по сей день и острые, рвущие словно кинжалы юношескую душу жестокие слова, брошенные впавшим в отчаяние братом в тот роковой для них момент. Они холодили мокрую загорелую кожу сильнее ныне родной снежной стихии, что безмолвным защитником возникла перед растерянным Кэйей, спасая его от удара горящего двуручного меча. Ещё бы чуть-чуть… Он помнит все это до мельчайших подробностей. Помнит маленькие прозрачные капельки дождя, одна за одной падавшие с хмурого пасмурного неба. Такие же капельки ярко бардового цвета текли по собственной загорелой коже. Было нечеловечески больно: щека и правый глаз тогда словно горели неистовым пламенем. Подобно тому, что жадно облизывал ещё непокрытые тканью дорогих кожаных перчаток ладони юного аристократа. Дилюк был тогда таким красивым… Совсем ещё юный бойкий капитан кавалерии ордена был словно прекрасный принц, сошедший с пожелтевших страниц сборника сказок Мондштата. Маленький расхититель девичьих сердец.   Альбериха искренне позабавило недоумение младшего, впервые услышавшего это прозвище от одного седого генерала ордена, в тот день ставшего случайным наблюдателем одной из их тренировок. Густые красные кудри, игриво вьющиеся до самой талии, чаще всего перетянутые черной шелковой лентой на макушке. Сильные, крепкие руки: за тренировками юного дарования, чуть робея и смущенно краснея, прячась немного поодаль, за стогом сена у тренировочной площадки, всегда наблюдало несколько деревенских девчонок, пришедших на главный городской рынок вслед за своими родителями.   Младший Рангвиндр тактично делал вид, что не замечает пестрые ситцевые юбки, так сильно выделяющиеся на фоне каменной кладки и стогов сена. А манеры? Ох, все от них были просто в восторге. Изящный поклон, нарочито небрежное движение, заправляющее переднюю огненно-рыжую прядь за чуть оттопыренное ухо. И, конечно же, учтивая улыбка самыми уголками губ при обращении к пожилой леди. Томный взгляд. Он был просто идеален перед другими людьми. А с Кэйей был самим собой – настоящим Дилюком. Сонной Совушкой, которая ворча и морщась от ярких солнечных лучей, нехотя вставала рано утром на тренировку, иногда досыпая пару минут на плече брата во время очередного никому ненужного инструктажа от старшего майора. Вспыльчивым и вздорным юнцом, в погоне за идеалом оттачивающим новый, только что выученный удар каждую свободную минуту. Трепетно любимая младшим рыжеволосым хозяином поместья Волчья Погибель тупилась всего за несколько таких тренировок. В главной городской кузне он был самым частым гостем. Улыбка, которую он дарил Альбериху, тоже была другой. Она не была отстранённой и холодной, как та, что видели именитые аристократы Мондштата на ежегодных светских мероприятиях. Совсем нет. Виделась она ему доброй и немного меланхоличной. Нежной и по-подростковому неуклюжей в проявлении своих глубоких чувств. Забавной или же немного сконфуженной. Иногда виноватой. Но непременно – настоящей.     Как, когда они вымотанные и тяжело дышащие едва находили в себе силы встать с тренировочного поля и отойти к его окраине, где стояло несколько стогов сена и «партнер по спаррингу». Кэйю почему-то это тренировочное пугало забавляло, каждый раз заставляя уголки губ подниматься одним своим потрепанным видом и неуклюже подрисованной деревенскими мальчишками кривой ухмылкой. Дилюк, помня о манерах даже тогда, когда от напряжения и нескольких часов с клеймором в руках мышцы невыносимо ныли и пульсировали, аккуратно, опираясь на то самое покорёженное пугало, присаживался где-то на границе свежей молодой травы и мелкой гальки тренировочного поля, устало выдыхая и вытягивая гудящие от усталости ноги вперед. Альберих же просто заваливался следом за младшим, даже не думая о никому не нужном изяществе – главное, что на мягкую зелень. Он клал голову на колени названного брата и почти сразу прикрывал глаза, устало выдыхая – расслабляясь. Через мгновение влажные от пота игриво вьющиеся волосы начинала аккуратно расчесывать изящная ладонь молодого аристократа, то чуть оттягивая самые кончики иссиня-черного цвета, то нежно массируя кожу головы. Кэйа в такие моменты жалел, что был человеком, а не котом. Ему отчего-то очень хотелось благодарно промурчать на ушко любимому младшему в ответ на его нежную, заботливую ласку.    Открывал глаза юноша, только когда слышал приближающиеся к ним тихие шаги. Легкие, но быстрые. Аделинда. Главная горничная всегда сначала тяжко вздыхала, сетуя то на чрезмерную упорность юных кавалеристов, то на вновь испачкавшуюся одежду, а после прикрывала глаза, потирая переносицу двумя пальцами. На лбу появлялись маленькие мимические морщинки. Если бы только молодые господа хоть раз задумались о том, как тяжело пятна от травяного сока отстирываются с белоснежных рубашек, которые они, вздорные бесстыдники, надевают даже на тренировки на домашнем поле! А чего стоит накрахмалить воротнички?! Кэйа слушал в пол-уха: его внимание в такие моменты всегда было сосредоточено на лице Дилюка. Оно извиняюще хмурилось, но убрать улыбку с лица у юного наследника никогда не получалось. То самое довольное выражение лица, когда смог добиться того, чего хотел: получилось провести новый удар без единой ошибки. Усталая женщина быстро заканчивала читать нотации и, оповестив о скором начале семейного ужина, уходила первой. Парни лишь устало переглядывались и тоже начинали собираться. Сначала, кряхтя и постанывая от ноющей боли в гудящих мышцах, вставал Кэйа и небрежно оттряхивал пыль со своих брюк. После он протягивал руку Дилюку. Рангвиндр всегда мог подняться сам – силы дойти до винокурни все же были. И тем не менее он никогда не отказывался от помощи – вкладывал свою ладонь в чужую, так резко контрастирующую своим бронзовым загаром с его молочной кожей. Было в этом что-то незримо значимое – всегда быть подле Кэйи, всегда верить ему, полагаться на его плечо. Кэйа тоже знал это. Знал, а потому решился рассказать… В тот далекий день все выглядело так, словно он был просто сторонним наблюдателем ужасающей своей правдоподобностью пьесы. Словно не было всех этих лет на винокурне – будто он все тот же маленький мальчик, сиротливо стоящий под набирающим силу осенним ливнем, тихо зовущий ушедшего отца на непонятном ни для кого языке. Как же так… Безумство, в которое впал их дорогой отец от нестерпимой боли. Ярко-красная густая кровь на молочной коже запястий брата, вонзившего тонкое острие тренировочного одноручного меча в его крепкую грудь. Отчаянные крики ужаса перепуганной прислуги.   Красный-красный-красный… Все это ощущалось так – словно было далеко. За толстой каменной стеной, ограждающей его от родных людей. Словно не имело к нему никакого отношения. Но ведь это было не так. Он же тоже любил Крепуса. Был также растерян, как и все. Он же… Альберих на негнущихся ногах подошел к склонившемуся над еще теплым телом старшего Рангвиндера дрожащему Дилюку. Рубиновые глаза словно смотрели сквозь тело погибшего отца. Вперёд и одновременно в никуда. Слова вылетали из него будто сами по себе. Сначала быстрые, не связные друг с другом короткие отрывки – от волнения растерянный юноша даже случайно сказал пару странно звучащих слов на когда-то родном, почти что позабытом языке, а потом… Все: начиная от его неверящего взгляда, брошенного вслед уходящему родному отцу, в чьих глазах он в последний раз видел хрупкие, блеклые кэнрийские звезды, вплоть до сегодняшнего утра, когда он поздравлял дорого брата с особенным днем – совершеннолетием. Юноша рассказал все. Ведь это же Дилюк – самый добрый, самый любимый. Ведь он же поверит – поймет и простит! Он…   Брюнет едва успел увернуться от первого удара – сделал это скорее машинально: сказались годы упорных тренировок. Край клеймора лишь оцарапал щеку. Маленькая пульсирующую рана ощущалась также, как скорбь горничных – словно звуки из-под толщи океана – слабо, очень мутно: словно бы и вовсе была не его. Когда он провел ладонью по щеке и увидел перепачкавшиеся в багряной крови кончики загорелых пальцев, оторопел.    Нет, такого не может быть. Чтобы Дилюк ударил его всерьез… Но это было правдой. Правдой, для осознания которой ему не дали и мгновения. Каждый следующий удар названного брата был сильнее, каждое жестокое слово юного кавалериста, опаляющее загорелую кожу, злее. Взгляд пылал огнем ненависти. Он был готов его убить. В тот день Альберих вновь вспомнил, какого это – когда твое сердце раскалывается на тысячи крохотных осколков. Любимый, самый важный и дорогой сердцу человек вновь бросил его, оставив в назидание собственной глупости и беспечности горящую огнем рану, пересекающую кэнрийскую лазурную звезду и Пиро глаз бога, тоскливо отливающий слабым багрянцем где-то в траве. Дилюк ушел также, как когда-то его родной отец – не оборачиваясь. Дальше – черная пелена. Прошло четыре года. Кэйа ушел с винокурни почти сразу, мягко отстраняя жалостливо тянущиеся к нему ладони главной горничной и неловко улыбаясь, после болезненно шипя. Рана на лице все еще больно пульсировала. Напоминала, что он натворил в тот день. Открывать глаз Альберих с того момента не пробовал: боялся, что ледяной лазурит был теперь не более, чем бесполезным дополнением к посеревшему от горечи лицу.   Он вступил на новую должность. Конечно, не сразу – долгие и упорные тренировки с мечом, куча маленьких бесполезных поручений и унижения от старших ничего не имеющих кроме громкого титула и известного среди мондштатской аристократии имени рыцарей-бездельников – он стойко вынес все это, не сказав и слова против. Смог купить свою квартиру. На первом этаже, недалеко от когда-то заменяющей второй дом «Доли ангелов». Мебели внутри было не особо много: старенький, но хорошо выглядящий кожаный диван, который по доброте душевной ему отдал один из его старших сослуживцев, одноместная кровать. Стул и дубовый письменный стол, с небольшим секретом в одном из выдвижных ящиков. Тот всегда был заперт на ключ: Кэйа не открывал его с самого дня появления в доме.     И все же, даже так, стоило хоть немного приблизиться к столу, как его опалял жар – по виску скатывались капли пота. Глаз Бога Дилюка. Красный-красный-красный… Он хотел выкинуть его. Порывался сделать это так много раз… И все же не смог. Каждый раз протягивая руку к маленькому шкафчику, вставляя в небольшую скважину крохотный железный ключик, тут же разжимал ладонь и отворачивался, до боли стискивая руками дрожащие плечи и в бессилии закусывая губу.    Ему было страшно. Страшно вновь погружаться в воспоминания того дня, чувствовать ту обжигающую боль… Он ведь так ни разу и не открыл свой глаз. Он хотел забыть. Забыть все, что связано с красным цветом. Румяные наливные яблочки с самых верхних веток, что они собирали на окраине винокурни, языки игривого пламени, жадно облизывающие березовую кору и сухие поленья в самом большом камине, в гостиной. Забыть и запах молодого, переходящего из ярко-красного в бордо фамильного вина, которое они тайком от Крепуса стащили из самого дальнего погреба.   Он мог бы сделать это. Но забыть сияющий с детства рубин и игриво вьющиеся волосы, которые он самолично практически с самого своего появления на винокурне каждое утро затягивал черной шелковой лентой в их общей ванной, мужчина был не в силах. Ведь, что бы он не говорил самому себе, как бы не пытался обмануть разум, душа любила младшего. Просто не могла его забыть. А Дилюк смог.   Кэйа в начале растерялся. Увидеть те самые красные кудри и черную рукоять знакомого двуручного меча вновь, спустя четыре долгих, томительных года, когда уже и вовсе перестал надеяться… Это было похоже на сон. Он в неверие даже протер не скрытый темной повязкой глаз несколько раз, уверенный, что, когда он вновь переведет свой взгляд на главные ворота города, чудесное ведение, похожее на его некогда любимого возмужавшего младшего брата, разговаривающее с шокированным его появлением караульным, тут же исчезнет. Не исчезло. Все также стояло рядом с солдатом и с усталым, осунувшимся от долгих странствий лицом и нахмуренными в недовольстве бровями пыталось что-то объяснить несмышлёному новичку, нетерпеливо постукивая ботинком о каменную кладку.    Кэйа несмело сделал шаг и, покачнувшись, чуть не упал вперед, когда его тело, будто противясь воле своего хозяина, в испуге вернулось назад. Точно. Они расстались не на самой хорошей ноте. Однако… Этот Дилюк был другим. Не внешне. Облик когда-то самого дорогого в его жизни человека практически не изменился с того дня. Да, подросший Рангвиндр раздался в плечах, ноги его заметно окрепли. Безумно любимые с детства старшим непослушные красные кудри стали немного короче. Но все остальное было таким же, каким запомнил Альберих в последнюю встречу. Однако же атмосфера вокруг рыжеволосого заметно поменялась.  Молодой учтивый аристократ превратился в статного взрослого мужчину. Матерого воина, прошедшего сквозь огонь и воду. Альберих даже отсюда смог выхватить взглядом пыльный край черного короткого пальто: так в карете не запачкаешься. Только преодолевая путь верхом на коне. Изо всех сил лягая серебряными шпорами походных сапог мощные бока молодого, пышущего жаром гнедого жеребца. Кэйа почти наяву слышит громкий топот копыт и грозное ржание. Он все-таки решается – делает шаг. Еще один. Другой. Проходит небольшой фонтан, немного рассеянно улыбается, уловив привычные слуху звонкие зазывания Марджори в свою лавку и как всегда дружелюбный голос Катерины, объясняющей суть поручения взволнованному новичку из гильдии. Парень неуверенно почесывает щеку кончиком пальца. Забавный. Он сам не замечает, как между ними остается едва ли пять шагов. Дилюк стоит к нему полубоком и ещё не видит появление капитана. А вот рядовой видит. Видит и отдает честь старшему по званию, убрав одну руку за спину, а другую приложив ко лбу. Голос звенит юношеской бойкостью и крохами подросткового максимализма: — Добрый день, капитан Альберих. Брюнет в мыслях и проклинает его, и искренне благодарит: у самого просто не хватило бы смелости обратить на себя внимание Рангвиндра. Он тихо вздыхает и поднимает взгляд на лицо младшего.   Сейчас. Сейчас он наконец-то вновь встретится с тем, кто когда-то был дороже всего на свете. Мужчина повернется, поднимет на него свой взгляд и… Дилюк пройдет мимо, не сказав ни слова. Больно. Кэйа надеется, что выражение его лица осталось прежним, но сразу понимает, что проиграл этот бой: чувствует – губа мелко дрожит. Он закусывает ее почти до крови и тут же опускает взгляд вниз. Зачем-то принимается считать количество маленьких трещин под ногами.  Больно. Он разворачивается в сторону дома, игнорируя робкий оклик растерявшегося резкой сменой атмосферы юноши. Очень больно. Хотя, может так… Лучше? Лучше, когда первые его несколько походов в «Долю ангелов», где весь честной люд празднует долгожданное возвращение Мастера Дилюка в родной соскучившийся по нему Мондштат, его встречает лишь извиняющийся взгляд Чарльза и напряженные плечи развернувшегося к нему спиной рыжеволосого. Ему не наливают. Он не говорит ему ни слова… Лучше, когда по коридорам штаба ордена начинает раздаваться то тут, то там негромкое эхо его имени и волнующие неопытных юнцов истории о самом молодом в истории капитане кавалерии из древнего рода виноделов. Кэйа заворачивает за угол и затыкает уши. Лучше, когда заказов на монстров становится заметно меньше. На байки ночных выпивох и болтливых женщин с базара, из уст которых городская легенда срывается несдержанным шёпотом, он узнает о ночном мстителе – «Полуночном герое».   Почему-то Кэйа уверен, что волосы храбреца даже во тьме отливают огненно-рыжими всполохами буйного пламени. Красный-красный-красный… Закрытый ящик рабочего стола он не открывает еще несколько месяцев. Даже не смотрит в его сторону. Однако, если раньше он боялся увидеть чудесный артефакт, с чьей помощью самый дорогой человек едва не забрал его жизнь, то сейчас мужчина страшится лишиться его – отдать последнюю связывающую их ниточку. Обрубить концы.   Тот день был странным. Странным в нем было абсолютно все. Начиная от его внезапно появившейся глупой решимости, до абсурдной в своей наивности идеи, сделать задуманное незаметно для окружающих. Как итог: в самый разгар пятничного вечера на барную стойку «Доли ангелов» водружается странная, уродливая ваза, привлекающая своим видом внимание каждого посетителя таверны. Большая и вычурная – даже обычно равнодушные рубины смотрят на нее с удивлением. Смотрят, а после возвращают свое внимание капитану, задавая немой вопрос. В них разгораются маленькие искры недовольства и непонимания. Крохотные и едва заметные, но даже эта малость, заставляет коленки подгибаться, а загорелые пальцы до побеления вцепиться в край дубовой столешницы. Видит. Он видит его. Не игнорирует. Альберих схватился за это, как утопающий за край соломинки – как за последнюю надежду. С тех пор каждый свой выходной вечер капитан непременно с самого открытия и до последнего гостя, которого разозленная жена, костеря на чем свет стоит, тянет за покрасневшее ухо к выходу, проводит в таверне. Садится за барную стойку, за место у самой стенки, и, опираясь на нее, попивает любимую «Полуденную смерть». Сначала он тихо наблюдает за стремительно набирающим обороты весельем, но как только Чарльз занимает свое законное место второго бармена, обращает все свое внимание к Дилюку, начиная задать глупые или смущающие вопросы. В ответ лишь тихие раздраженное ворчание и просьбы не отвлекать. Голос Кэйи мягкий, мурчащий, слегка дразнящий – перед таким не устоит ни одна юная дева. Однако же Дилюк только закатывает глаза и тяжело вздыхает, молча пододвигая Альбериху очередной бокал с его напитком, когда замечает блеск пустого стакана.    И, ох, как же он сходил с ума от этого. Для тихо посмеющегося рядом выпивохи, который едва ли вспомнит происходящее этого дня на утро, это был глупый флирт такого же напившегося капитана ордена с молодым хозяином таверны. Для Чарльза, возможно, обида преданного брата на бросившего его младшего. Каждый видел то, что хотел. Но для Кэйи это была возможность сказать о своей любви. Пускай, игриво покручивая иссиня-черную прядь у самого лица или же небрежно покачивая бокал с чудесным напитком, приготовленным младшим. Несерьезным голосом и с глупой улыбкой. Скрывая фасад за ненужной мишурой.   Он умел играть. Умел изображать то, что ему нежно – быть не настоящим. Его слова – его «плащ невидимка». Он, словно редкую хрупкую бабочку, прятал свои настоящие чувства и израненную душу в широких ладонях, не показывая – лишь рассказывая остальным о невероятной красоте и чудесных крыльях. На самом деле они давно были порезаны. Бабочка едва ли могла летать… Он хотел по-другому. Хотел по-настоящему, но не мог – Дилюк бы не принял. Плевать. Если хотя бы так он может быть рядом. Он будет. Он был готов прожить так всю жизнь оставшуюся жизнь. С жалкими крохами где-то на задворках его реальности. Но все изменил один случай. Дыхание прерывистое и тихое: несколько сломанных нижних ребер не дают сделать полноценный вдох. Капитан кривится от невыносимой боли, но не издает ни одного звука, лишь шумно дышит через нос. Кажется, он тоже сломан. Альберих кусает губы. Он больше не позволит себе быть слабым в глазах других. Больше никогда… — К-капитан, все хорошо? Вы такой холодный… Прошу, г-говорите со мной, не молчите. Ну же… – хриплый, кашляющий голос, раздающийся откуда-то снизу, заставляет раненного мужчину чуть приоткрыть залитый кровью глаз. Слипшиеся, замерзшие иссиня-черные ресницы едва ли позволяют сделать это.   Красный-красный-красный…   Снова. Как в тот день. Только в этот раз у него рана на лбу: некрупный порез где-то над рассеченной в давнем бою бровью. Сейчас уставший Кэйа даже не обращает на него внимание, но в первые секунды, когда только пришёл в себя, был готов едва ли не кричать от ужаса, когда увидел перед собой ярко-красные своды подземелья. Нет, Боже, нет… Он принялся судорожно ощупывать загорелое веко ледяными, мокрыми от крови пальцами, еще больше размазывая липкие красные пятна по лицу. После чего облегченно вздохнул и откинулся на спину. Лопатки неприятно заныли от столкновения с холодным камнем. Слава Богу, все обошлось. Однако этим порывом он здорово перепугал рядом сидящего рыцаря. Тот едва ли не дрожал. Хах, такой забавный, неопытный.   Хотя, ему ли говорить о неопытности, если он спустя пять лет службы в рыцарском ордене, дослужившись до капитана кавалерии, не подумал взять с собой в подземелье владельца глаза Бога с противоположной стихией. Кэйа, которого еле передвигающий ногами раненный новобранец тащил сейчас на спине, тихо вздыхает, чувствуя, как от его дыхания у подчиненного по шее пробегают мурашки. Он ненадолго прикроет глаза. Совсем на чуть-чуть… Несколько недель назад ему доложили, что недалеко от Утеса Звездолова появилось новое подземелье. Оно было небольшим: значительная часть постройки была скрыта в выступе скалы, виднелись одни лишь ворота. Такие, как любые другие: две колоны и фриз. Элементальная энергия от него исходила слабая – находившиеся внутри монстры вряд ли дотягивали даже до около среднего уровня, однако расположенные рядом артерии земли начали доставлять местным жителям много проблем. Именно поэтому Кэйа вместо очередной разборки с монстрами где-то у границы с Ли Юэ прямо сейчас, взяв с собой подающего большие – по словам Джинн – надежды новобранца, отправился исследовать новое пространство Бездны.   Сначала все было хорошо. Несколько маленьких хилличурлов у самых ворот и парочка в первой комнате. Альберих делает вид, что не понимает, что произносят проклятые создания. Он лишь тихо вздыхает и, пока «подающий надежды» не видит, прикладывает два пальца к губам, а после к сердцу – старая молитва об упокоении – единственное, что все еще живо в его памяти о днях, проведенных в Стране отреченных.    После несколько больших метачурлов. Кэйе хватало одного удара, но он был приятно удивлен, что солдат, которого он взял с собой, тоже смог вырубить парочку великанов, пусть это и заняло гораздо больше времени, чем у владельца крио глаза Бога.   Они продвигались все дальше и дальше – света все меньше и меньше. Воздух становился холодней – у новичка начинали дрожать руки. В противовес этому лазурная кэнрийская звезда словно бы набирала силу. Кэйа уверенно шел вперед.   Все было хорошо, пока они не пришли в главный зал. Тут-то Альберих понял, почему несмотря на слабую энергию из артерий появлялись сильные монстры. Он столкнулся с тремя парами проклятых глаз. Таких же, как у него… Два крио мага бездны и чтец – они собирали темную энергию на нижних этажах подземелья, нарушая баланс силы в сети артерий. Отсюда и холод. Капитан прошептал тихое проклятье на когда-то родном языке, из-за рта вырвалась маленькая струйка пара. Крио и Электро. Как же быть… Он мог бы попробовать сбежать, но двоих их не отпустят – парень просто не поспеет за ним. Рисковать его жизнью – не вариант. Придется драться. Альберих посмотрел в глаза перепуганного солдата и смело шагнул вперед, шепча что-то на непонятном для новобранца языке и призывая меч. Короткий блеск наполированной стали. Юноша недоуменно моргнул, а вот создания бездны отчего-то безумно возрадовались и бросились прямо на мужчину. Капитан за секунду свободной рукой притянул парня к себе за спину и выстроил перед ними ледяную стену. По коже пробежали мурашки, загорелые щеки покрыл тонкий слой инея. Переборщил. Словно по щелчку пальцев из маленьких проходов появились хилличурлы. Эхо проклятого языка, отражающееся от каменных стен, стало в десятки раз громче. Нужен план, а времени на него нет. Мужчина быстро осматривает зал и решается на отчаянный шаг. Реакция «Проводник». Если ему удастся провести волну магии чтеца через свой лед, а после направить ее обратно на монстров, они могут спастись. Если же нет… Секунда на раздумья. Все, что после – кинолента из размытых кадров. Чтец протягивает к нему длинную, худую ладонь. На кончиках тонких, паучьих пальцев, обтянутых черной кожей, появляются первые фиолетовые молнии. Крики хилличурлов становятся громче. Малец испуганно затыкает уши. Кадр. По бокам от него материализуются крио маги. Смеются и скалятся. «Попался. Попался». Альберих задерживает дыхание. Еще немного. Он слышит сосредоточенный шепот чтеца и решает – сейчас. Мужчина выжидает момента, когда потоки электро бросятся к нему. Он вскидывает руку, и фиолетовые искрящиеся змеи жадно обвивают его меч, тут же переходя на длинные загорелые пальцы. Больно. Невыносимо больно. Однако почему-то перед внутренним взором не лиловый – красный. Красный-красный-красный. Кадр. А после… Последнее, что они видит, прежде, чем потерять сознание – расползающиеся от его льдин по всему подземелью фиолетовые заряды. Получилось. Когда он в следующий раз приходит в себя, вокруг уже не слышатся ни громкий хор криков маленьких хилличурлов, ни мерзкий хихикающий смех магов, трусливо прячущихся за своими ледяными щитами. «Попался»? Ха! Он и в самом деле начинает громко смеяться, но почти сразу замолкает, болезненно сморщившись. Черт, неужели осколками льда задело грудь? Когда у него получается открыть глаза… Красный-красный-красный. Ужас сковавший его тело едва не лишил его рассудка. В себя он смог прийти только после робкого касания к плечу. То ли солдат сам был сильно ранен, то ли боялся еще больше навредить раненному, покрытому кровью капитану. Альберих, наконец, решает осмотреть себя. Черт, кажется, трупы выглядят лучше. Одежда изорвана, вся в крови и… Прокрыта тонким слоев льда. Черт… Они едва не замерзли насмерть из-за него. А если он нарушил баланс внутренней энергии…? Солдат поворачивается к нему спиной, садится на корточки и несмело говорит: — Я о-отнесу вас до собора Барбатоса. Сад-дитесь, капитан. – голос дрожит. Из-за страха или холода? Кэйа переводит взгляд на его ладони: пальцы побелели. Альберих закусывает губу. Сам путь он не помнит. Единственное воспоминание – взволнованный голос солдата и набирающий силу холод. Когда перед глазами показались каменные стены города, он вновь закрыл глаза. Горло раздирает дикая жажда, в глаз словно насыпали песка. Кэйе требуется несколько минут, просто чтобы приоткрыть его. Он быстро осматривается по сторонам. Лазарет в соборе Барбатоса. Мужчина часто просыпался здесь, когда только вступил в орден – тут не уследил, тут пропустил… Каменный потолок, жестковатая, несмотря на наличие мягкой перины и пуховой подушки кровать и вытянутое узкое окно недалеко от деревянной петличной двери. Такое узкое, что с его точки зрения ничего не разобрать. Однако подсказку дает мягкий рыжеватый свет, падающий на белое одеяло – закатное солнце. Закат? Они ушли с новобранцем рано утром. Новобранец… Капитан делает слабую попытку подняться, почти сразу падая обратно. Болезненному стону аккомпанирует скрип железных ножек больничной койки. Черт, как же больно! Рядом слышится тихое копошение: — Кай? – голоса Дилюка такой непривычно тихий и робкий, словно у нашкодившего ребенка. Стоп. Голос Дилюка? Кэйа неверяще раскрывает глаза, словно впервые в жизни увидев мужчину перед собой.     Рядом с его кроватью, на маленьком деревянном табурете со скрипящей ножкой, сидит Дилюк Рангвиндр. Он выглядит так, словно маленький кусочек пазла, по ошибке попавший не в ту картину – совершенно не к месту и времени. Вместо привычного черного сюртука, знакомого каждому жителю Мондштата, – тонкая домашняя рубашка бардового цвета. Волосы собраны в заметно растрепавшийся и неровный высокий хвост, какой появляется на голове винодела только после поворота железного ключа в двери его кабинета. Так было с юности. Когда они ещё… Капитан машинально сжимает пальцами край одеяла, одергивая себя от того, чтобы заправить переднюю огненную прядку за чуть оттопыренное ухо. Дурная детская привычка. — Кэйа? Ты слышишь меня? – вблизи его лицо выглядит еще более взволнованным и уставшим. Особенно на побледневшем лице выделяются покрасневшие глаза. Дилюк плакал? Брюнету чудится, будто он во сне. Во сне – не страшно. Он делает над собой какое-то нечеловеческое усилие и, подняв еле шевелящиеся от ноющей боли руки, почти опрокидывает красноволосого на себя, тут же сталкивая их губам, проглатывая чужой удивленный вздох. Губы Дилюка во сне чуть шершавые и обветренные, словно бы он, блуждающий по бескрайней пустыне Сумеру, не пил целый день. Однако они мягкие. Кэйе это нравится – заставляет вспомнить что-то далекое, из детства. Розовые губки бантиком, которые смущенно прижимались к по-детски пухлой загорелой щеке, поздравляя любимого брата с девятилетием. И… Ох. Дилюк из сна ему ответил. Ответил, но не так, как ожидал капитан. Нежно обхватил лицо капитана широкими ладонями и чуть повернул голову вбок, болезненно зажмурившись. Альберих пустил слезу. Даже если это его сон, почему… Почему он так нежен с ним?! Ведь Дилюк… Он нервно дернулся и тут же застонал от невыносимой боли. Боли? Мужчина машинально потянулся к пульсирующему короткими спазмами носу, но его руку тут же перехватили: — Осторожно! Барбара сказала, что это не перелом, но все равно ушиб сильный. Понадобится время, чтобы он зажил. – голос его становился все тише и тише: Кэйе приходилось прислушиваться, чтобы понять хоть что-то из сказанного. – Когда я увидел тебя… Побелевшего от холода, покрытого кровью, на спине того солдата, я… Я думал, что у меня сердце остановится. – голос младшего все еще такой же неуверенный, как минутой ранее, но дыхание быстрое, прерывистое от недавнего поцелуя. Боже… — Ты ответил на поцелуй. – Кэйа сам не верит, что произносит это вслух. — Ты не хотел… Чтобы я отвечал? – теперь помимо волнения в голосе было и недоумение. Не то привычное, когда он, ляпнув очередную глупость, ждал что ответит винодел. А недоумение маленького ребенка, не понимающего, что он сделал не так. Альберих вторил ему: — Ты же ненавидишь меня… – он прикладывает все силы, чтобы не отвернуться от лица младшего. Говорить с ним спустя столько времени было… Страшно. Без маски нескончаемого веселья, без веселого хмеля в голове. Крылья бабочки в загорелых руках затрепетали. Дилюк гулко сглатывает и отводит взгляд. Они молчат несколько минут. Когда Альберих, едва сдерживающий слезы, отворачивается, младший, наконец, решает заговорить: — Я… Я не хочу оправдываться, но... Да, я злился. Я был в отчаянии, винил тебя в… В смерти отца. – Дилюк старается не смотреть на Кэйю, но руки его бережно сжимают ладони старшего, поглаживая тыльную сторону большими пальцами. – Кай… Мы были с тобой детьми. И тогда, в тот момент, твои слова были… Черт, это тяжело… Из-за дрожащих загорелых пальцев оказались усики любопытной бабочки. — Очень тяжело, правда? – в голосе Альбериха нет сарказма, лишь тихое смирение. Оттого Рангвиндеру еще тяжелее принять правду. – Мне тоже было. И я… Я тоже любил мастера Крепуса, Люк. – младший вздрагивает. Последний раз он слышал это прозвище в тот день. – Но я хотел быть честным с тобой. Хотел, чтобы ты знал, что несмотря ни на что – я буду с тобой. А ты… Трепыхание крыльев стало взволнованным. — А я обнажил меч… Снова тишина. Дилюк приоткрывает рот и тут же закрывает. Сжимает и разжимает кулак. А потом… Снова целует его. Не так, как в первый раз. Зажмурившись, крепко прижимает к себе израненное тело и жадно сминает чужие губы. Кэйа отвечает также отчаянно, зарываясь все еще холодными пальцами в огненную шевелюра. Когда они, тяжело дыша, отстраняются друг от друга и встречают чужой взгляд, из глаз Дилюка начинают течь слезы. Голос дрожит: — Злился, обижался, но никогда… Никогда не ненавидел. Прошу, дай мне шанс… Кэнрийскую звезду тоже омывает соленая вода. Кэйа вновь сталкивает их губами. Загорелые пальцы, наконец, разжимаются. Бабочка отправляется в полет. Из воспоминаний брюнета возвращают чужие прикосновения. Он разворачивает его к себе лицом. Кэйа не видит привычный глазу рубиновый взор, но чувствует горячее дыхание рыжеволосого на своей щеке. Дилюк начинает неспешно. Мужчина едва ли касается загорелой кожи губами, но даже от этого у старшего ползут мурашки по спине. Из-за повязки все чувства обостряются, и самая маленькая ласка становится будоражащим душу таинством.  Он легко касается ладони, проходясь кончиками длинных мозолистых от долгих тренировок с клеймором пальцев по внутренней стороне. Снял перчатки. Он делает это только когда они вдвоем – знак восстановленного между ними доверия. Доверия, которого он ждет в ответ. Альберих мысленно сжимает кулаки. Он решился. Любимая меховая накидка и перешитый руками одной умелой инадзумской швеи капитанский китель тут же покидают его напряженные плечи, пуская маленький холодок вдоль широкой спины. В этот раз мужчина не ежится: подготовился. В противовес этому рубашку со старшего снимают медленно, пуговка за пуговкой, каждый раз притягивая к себе все ближе и ближе. Когда и белоснежный шелк оказывается отброшенным куда-то в сторону, его пересохшие от волнения губы, наконец-то, накрывают чужие. Кэйа прерывисто выдыхает и обнимает шею мужчины руками: он так скучал… Дилюк мягко приникает к верхней, а после сминает нижнюю, иногда игриво покусывая или проводя кончиком языка. Его крупные ладони покоятся на тонкой талии старшего, пальцы скользят вверх-вниз по линии позвоночника, словно пересчитывая. Один, другой… Расслабленный лаской Кэйа пропускает момент, когда они оказываются на кровати. Шелк приятно холодит кожу, а тело сверху пышет жаром, заставляя голову кружиться от контраста. — Такой красивый… Мой Кай… – шепот тихий, но такой чувственный. Мужчина прерывисто вздыхает, словно впервые слышит эти слова. После примирения Рангвиндр стал гораздо нежнее, и все же такие неприкрытые напускным равнодушием комплементы в присутствие других людей были довольно редкими гостями его речи. Чтобы так честно и открыто сказать о своей любви… Другое дело ненависть… Каждое злое слово, сказанное по-детски ломким голос тогда еще совсем юного Дилюка до сих пор заставляет его сердце сжиматься в груди. Было так больно… — Все хорошо? – в голосе младшего едва слышимое волнение. Ох, вероятно, он скривил лицо. Черт… Кэйа был отличным актером. За годы службы любимому городу, долгие бессонные ночи в засадах и допросной после удачного задержания преступника, капитан научился скрывать свои истинные чувства и мастерски играть нужную ему роль. Со всеми, кроме Дилюка. С ним он будто вновь становился неопытным юнцом, влюбленно вздыхающим и дрожащим под взглядом своего возлюбленного.  — Все хорошо, Светлячок, продолжай. – Кэйа незаметно выдохнул: его голос не дрогнул. Руки исчезают с его тела. После пропадает и повязка. Кэйа несколько раз моргает, привыкая, а после переводит взгляд на Дилюка. Он тоже без рубашки. Грудь быстро вздымается, дыхание тяжёлое – он тоже возбужден. Однако стоит ему встретиться с ним взглядом, понимает – сегодня ничего не будет. Младший заметил.   — Люк… — Нет. – он укладывается рядом на постель и поворачивает взволнованного старшего набок. Примажется грудью к загорелой спине. Целует напряженные плечи и тихо шепчет: — Раз ты не готов, я подожду. Неважно, сколько. — Но… – Альберих сам себя не узнает. С каких пор он такой неуверенный? В ответ лишь тихий шепот на ухо: — Я люблю тебя, Снежок. Кэйа не может сдержать счастливой улыбки. Она находит саму красивую огненно-красную розу. Крылья бабочки замирают. Они вместе.