Together, at last

      Всё это было так... странно. Воздух вокруг казался более жарким. Дышать получалось почти с трудом, ибо весь кислород из лёгких то и дело выбивался. Собственный стон в ушах кажется почти неузнаваемым от того, насколько сильно повысилась тональность привычного баритона. Стоит ему найти в себе силы снова открыть глаза, до этого закрытые от потока незнакомых ощущений, перед ним предстаёт всё та же картина, что и меньше минуты назад. Знакомая лилово-белая шёрстка, испрещённая шрамами, как и его собственная, горящие жидким золотом глаза, мило покачивающиеся от каждого движения бёдрами вибриссы, даже выражение мордочки не изменилось. С губ Ланселота без спроса слетает очередной горловой стон, когда его клитор снова пробивает волной наслаждения. Беленькие коготки Персиваль легонько впиваются в его бёдра в момент толчка, как только она тянет его на себя. Сам ёж не чувствует своего собственного тела достаточно чётко, чтобы хоть что-то сделать. Сил едва ли хватает на шевеление ушами, что уж говорить о чём-то большем. В левом глазу всё плывёт от эйфории особенно сильно. На жалкие попытки схватиться руками хоть за что-то, кошка наклоняется ближе, оставляя мягкий, затяжной поцелуй на палевых губах.       — Всё хорошо, ты отлично справляешься, — её голос непривычно тихий, интимный, коим она никогда бы не заговорила при посторонних. Не будь прижатым к простыням, его хвостик бы наверняка извивался всеми своими силами. Внимание на своих словах она акцентирует очередным толчком, сталкивая их клиторы вместе, посылая дрожь вдоль позвоночника. Так ошеломляюще... — Дыши, Ланс, дорогой. Я держу тебя.       — П... Персиваль... — его собственный голос настолько тихий, что будто это были только его мысли, а в реале он продолжал молчать. Всё это было настолько для него в новинку, что он не знал, куда себя деть – подставиться или отодвинуться. Так много двояких ощущений...       Вернувшись в исходное положение, рыцарь Грааля продолжила поступательное трение их интимных регионов. Ланселоту почти хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать постыдное хлюпанье естественной смазки. Её всегда было так много, что он не мог не чувствовать стыд при стирке постельного белья постфактум. Один он ещё мог с этим справиться, но теперь, вот так открыто выставляя себя всего напоказ, ему хотелось спрятаться. Он так и ожидал, что в какой-то момент кошка может остановиться и оставить его вот так. Внутренне разорённым, пристыженным и опустошённым. Только эти самые толчки и соприкосновения их клиторов не позволяли ему утонуть в этих мыслях, каждый раз возвращая в реальность. И этот любящий взгляд почти светящихся в темноте глаз... она смотрела с такой огромной нежностью, любовью и обожанием ко всему его существу, что ему почти хотелось закрыться. Прежде на него никто никогда так не смотрел. Он бы искренне хотел отплатить тем же, ибо не чувствовал, что она получает от него столько же внимания, сколько он от неё. Но его мысли сейчас были заняты абсолютно другим, и сделать что-то не представлялось возможным. Чего уж он тут может сделать, когда даже собственные руки отказываются слушать.       Отпустив одно из его бёдер, Персиваль заняла себя другим, видимо заметив, что ёж иногда забывается в мыслях. В этот раз от мыслей его оторвало лёгкое подёргивание за белый пушок на груди. Даже несмотря на возраст, он всё ещё был практически белоснежным и мягким до одури. Ну и чувствительным вдобавок, чем и воспользовалась находчивая кошка. Её когти легко проходили через шёлковые прядки, слегка потягивая в такт продолжающимся толчкам. Обрывистое дыхание и полуприкрытые веки были для неё показателями удовольствия партнёра. Её взгляд ни на секунду не терял своей нежности и вожделения, а, кажется, только наоборот становится всё заворожённым. Отпустив клочок меха, её рука двинулась ниже, по пути задев один из вздыбленных сосков, очертив самую малость заметные рёбра, особо большой шрам на боку, бедренную кость. Однако на ней кошачья рука не остановилась, как подумал Ланселот. Та зашла на внутреннюю сторону бедра, останавливаясь в опасной близости от их соприкасающихся кисок. Даже если бы хотел, ёж не мог заставить себя отвести свой взор от места, где они были соединены уже пару минут.       Персиваль была младше него и в ней всей это прослеживалось. Её половые губы, набухшие от возбуждения, раскрывались равномерно и аккуратно, а капюшон услужливо приоткрыл вид на налившийся кровью клитор. Ярко-розовые складки сильно контрастировали с тёмно-шоколадными самого Ланселота. Из-за отсутствия опыта на протяжении нескольких десятков лет, его киска вернулась почти в исходный вид, но подверглась возрастным нюансам. Кошачья лапка нежно надавливает на его клитор, заставляя подавиться собственным вздохом. Белый подточенный коготок – безмолвная угроза, хоть и не несущая в себе веса, но всё же ощутимая – заставляет ежа содрогнуться от лёгкого жжения, что касается чувствительной бусинки. Боль и эйфория смешиваются в этот момент в единый коктейль противоречивых ощущений, заставляя его терять голову. Он так давно не испытывал этих чувств, что уже и забыл, насколько ошеломляющими они могут быть. Сейчас это всё сводило с ума ещё и по той причине, что ранее они не доставляли ему такого удовольствия. Его первый опыт не был по согласию, да и последующие тоже – у него не было слова в подобных решениях. Но сейчас, вместе с Персиваль, он отчаянно жалел о совершённой по молодости глупости. Он не жалел, что из неё появился Галахад, но само решение выйти тогда замуж определённо было самой большой ошибкой его жизни.       — Смотри на меня, милый, — голос Персиваль снова слышится ближе, чем должен в её положении. Стоит ежу вернуться мыслями в настоящее – и правда, она снова наклонилась ближе к нему, её дыхание опалило его губы. Жидкое золото в её глазах плещется беспокойством и одно это осознание заставляет Ланселота нуждающе заскулить. — Ты часто выпадаешь. Я не доставляю тебе удовольствия?       — Н... нет, правда, это не так, — его контроль над собственным голосом давно потерян, поэтому наверняка кошка может слышать его истинное звучание без насильно заниженного тона, чтобы сходить за мужчину. — Я... я просто...       Ланселот запинается в собственных словах, стоит девушке снова двинуть своими бёдрами. В другой ситуации ему бы наверняка неприятно, что его перебили. Но сейчас в его голове почти не было связанных мыслей, чтобы он мог как-то возмутиться или даже хотя бы сморщить нос в недовольстве.       — Не думай ни о чём, кроме меня, пожалуйста. Мне не нравится видеть тебя расстроенным, — если раньше ему казалось, что голос Персиваль не может стать ещё нежнее, чем уже был, то теперь он не уверен, есть ли у неё вообще предел. Свободной рукой она обнимает его щёку, большим пальцем задевая пересекающий глаз шрам. Несмотря на его давность, загрубевшая кожа очень чувствительна и прикосновение к ней вынуждает Ланселота чуть одёрнуться, но не отстраниться полностью. Он верит рыцарю Грааля, доверяет ей всей его жизнью.       — Я в порядке, правда, — его голос не выше шёпота, но он знает, что кошка услышит. Всегда слышала и слушала, несмотря ни на что – возможно, поэтому ёж так ей дорожил. Ему ужасно хотелось сейчас её поцеловать, но сил откровенно не было даже поднять руку, чего уж говорить о том, чтобы приподняться и дотянуться. — Можно тебя поцеловать?       — Для тебя нет никаких преград, Ланс, — заверяет его Персиваль, сначала оставляя поцелуй на щеке, рядом со шрамом, потом на носу, и только в конце уже касаясь палевых губ. За прошедшие пару минут с их последнего поцелуя, он успел соскучиться по ощущению тепла губ кошки на своих. Его всегда словно током пронзало во время их поцелуев. Он с уверенность мог сказать, что стал зависим от них после двух-трёх раз.       Крючковатый язык касается его губ внезапно для него самого – опять замечтался. Он открывается ему навстречу чисто на инстинктах, почти не думая своей головой. Соприкосновение с чужим языком посылает новую волну дрожи, заставляя чёрную шерсть стоять дыбом на конце. Стоит ей начать круговые движения пальцами, изредка нажимая на чувствительный до невозможности клитор чуть сильнее, и он уже не может сдержать отчаянных стонов. Дыхание спирает, каждый вдох грозится задушить и перехватить контроль над лёгкими окончательно. Хныканье и скуление приглушены только чужим языком на его собственном и напористыми движениями губ. Персиваль, как всегда, сама проницательность, поэтому отстраняется сразу, стоит ей заметить, как у возлюбленного перехватывает дыхание. Её глаза застилает пелена вожделения, делая их почти стеклянными. Ланселот уверен, что выглядит ничуть не лучше – может даже хуже (в хорошем смысле). Ни на секунду не прерываясь от своих действий, девушка совершенно внезапно начинает осыпать его мордочку поцелуями, изредка даже проходясь по чёрной шёрстке языком. Ёж не может сдержать себя от попыток поцеловать в ответ, но каждый раз промахивается, а младшая словно специально увиливает. Будь он менее опьянён от всех этих ощущений, то может даже одарил бы её смешком.       — Я очень, очень сильно тебя люблю, Ланселот, — сокровенно шепчет ему кошка, ласково прикусывая кончик уха. С этого угла старший может прекрасно видеть, как мечется её хвост от эйфории, и чувствовать, как её грудь разражается мурлыканьем, а вместе с тем и вибрацией, отзывающейся аж у него самого в спине. Точно маленькая громовая тучка. — Ты самое лучшее, что случалось со мной в жизни.       — У тебя очень низкие требования, раз старый ёж с взрослым ребёнком на руках – лучшее, что было в твоей жизни, — усмехается старший рыцарь, за что получает в ответ ещё один укус – только уже за щёку. Он слегка отшатывается, но в остальном остаётся на месте, в то же время позволяя Персиваль изменить положение его лап и скрестить их у неё на бёдрах.       — Не начинай, — мягко осаждает она его, спускаясь со своими ласками на шею, всё ещё безустанно работая пальчиками у них между промежностей. Его порыв сказать что-то ещё оказывается прерван участившимися толчками, позволяющие сталкивать их клиторы чаще, пусть и менее метко. — Уже близко?       Любые попытки как-то ответить нагло пресекаются неумолимыми движениями против него самого. Кошка даже в столь сложном положении умудряется использовать вторую лапку, подталкивая на себя бёдра ежа. Чуть меньше, чем за минуту, перед глазами всё снова начинает плыть от преизбыточного удовольствия. Едва ощутимое жжение раздаётся от коготков, впивающихся в бедро. От столкновения клиторов по всему телу разливается до одури приятная эйфория, от которой он чувствовал себя одновременно и непомерно тяжёлым для каких-либо ответных действий, и как никогда легко, словно никаких забот никогда не существовало. Его голос с каждым разом подскакивает всё выше в тоне – если бы кто услышал, то сразу бы понял, что перед ним девушка. Ланселот уже совсем не контролировал ни себя, ни свой голос. Он ещё не настолько поплыл, чтобы совсем потерять связь с реальностью, поэтому осознавал, что с его губ помимо стонов срывались ещё и какие-то слова. Но вот сказать, что точно он лепетал, не представлялось ему возможным.       Что бы он ни говорил, Персиваль явно было это по душе. Её мурлыканье достигло, казалось, максимальной громкости, уже полноценно вибрируя напротив его собственной груди. Поцелуи превратились в любовные покусывания – не настолько сильные, чтобы пронзить кожу, но достаточно, чтобы их чувствовать. Движения пальцев на клиторе иногда "заикались", либо замирая на пару мгновений, либо соскальзывая из-за количества естественных выделений. Трение их складок между собой чуть ли не посылало электрические разряды удовольствия по их телам, заставляя время от времени содрогаться. Очередной поцелуй, более настойчивый и напористый – полностью из зубов и языков, почти лишённый нежности, только животное желание и вожделение. Бёдра Ланселота словно обретают собственный разум, толкаясь навстречу её движениям. Совершенно беспорядочно и порой невпопад, но никому из них нет до этого дела. Особенно хорошо попавший толчок и соприкосновение клиторов вырывают чуть ли не самый настоящий вой из горла ежа – не находись его губы во власти кошки, то наверняка бы весь замок мог услышать.       Дальше всё полетело вниз ещё более стремительно. Словно этот последний толчок стал ключевым к чему-то... новому. Более ошеломляющему. Теперь каждое их соприкосновение клиторами сопровождалось громогласными стонами с обеих сторон. Поцелуи стали более скользкими, периодически слюна умудрялась сбежать по их подбородкам и упасть прямиком в белый пушок на груди ежа. Он мог чувствовать, как собственная смазка стекала между складок, по ягодицам и скапливалась под виляющим хвостом, наверняка окончательно марая простыни. Внезапный укус нижней губы стал последней каплей во всём этом. Секундная боль пронзила всё его существо, так же быстро превращаясь в неимоверное удовольствие, приумноженное этой нежданной искрой. Отчего-то сейчас на смену боли пришло почти невыносимое исступление – раньше с ним никогда такого не было. Именно это заставило Ланселота упасть за грань наслаждения. Его тело пробивала дрожь одна за другой, ноги и кончики пальцев совсем онемели, промежность не переставая сводили неконтролируемые спазмы и, кажется, он намок ещё больше (хотя казалось бы).       В какой-то момент губы Персиваль перестали терзать его собственные, и он впервые за долгие моменты смог нормально вдохнуть. Несмотря на данную свободу и раннюю вокальность, оргазм прошёл тихо с его стороны. Глаза плотно зажмурены, а губы сжаты в тонкую линию. Рыцарь Грааля, в прочем, тоже была тихой – единственным знаком того, что она тоже достигла своего пика, служило только участившееся тяжёлое дыхание где-то около его щеки. В руки постепенно вернулось ощущение ткани на потрескавшихся подушечках пальцев, дрожь сошла на минимум, дыхательные циклы пришли в норму. За закрытыми веками всё ещё то и дело чуть ли не звёзды сверкали от остаточной послеоргазменной неги, но в остальном всё вернулось на прежние места. Запах сирени и пепла отчётливо бил по обонянию, даже более ярко, чем до этого. Ланселот инстинктивно потянулся за ним и уткнулся носом в особенно сильно пахнущее место на шее. Следом он почувствовал когти уже в своих иглах, пропускающие их между пальцами, словно тем самым приводя в порядок. Мурлыканье в его собственной груди начинается против воли, когда чужие коготки начинают почёсывать самый скальп.       — Как себя чувствуешь? Всё нормально? — голос кошки всё такой же нежный и чуткий, самую малость сбившийся, но ничего особо серьёзного – вскоре она снова будет звучать благородно, как и всегда, даже акцент вернётся в норму. Влажность языка на ушной раковине заставляет его поморщиться и открыть глаза. На секунду он видит перед собой только лиловое море шерсти, но быстро Персиваль соображает и отодвигается – рука, тем не менее, всё ещё остаётся зарытой в иглы. Её мордочка и кончики ушек едва заметно отливают малиновым румянцем в полумраке их покоев. Золотые глаза прояснились и теперь смотрели на него точно два маленьких солнышка.       — Лучше... и быть не может, — с придыханием отвечает ёж, пытаясь прийти в себя окончательно. Ноги всё ещё не были с ним, по ощущениям, поэтому ничего с собой сделать он не мог – даже банально перестать держаться за бёдра кошки. Зато руки чувствуют себя бодрее, и потому он позволяет себе притянуть возлюбленную за щёки ближе для очередного поцелуя. Этот заметно нежнее и ласковее в сравнении того, что было недавно. Его желание передать свою благодарность за всё это превозмогает усталость и тяжёлые конечности. — Я тоже очень тебя люблю. Ты даже не представляешь.       — В самом деле? Мне так не кажется, — рыцарь Грааля ухмыляется, на секунду показывая скрывающиеся за губами клыки, которые она сегодня пустила в дело всего один раз, зато как. Ёж только фыркает на это заявление, но улыбка выдаёт его с головой. Они были в этом одинаково упрямы. Стоило ему только об этом подумать, как выражение морды кошки переменилось на более серьёзное, хоть и не менее любящее. — Но, правда. Я никогда не думала, что смогу полюбить кого-то так же сильно, как тебя. Ты очень многое для меня значишь. Я бы хотела помочь тебе облегчить твою ношу. Если ты мне позволишь.       — Мне кажется, в этом мире нет ничего, что я бы тебе не позволил, — у Ланселота искренне перехватило дыхание от того, насколько сильны были его чувства к этой девушке. Он поглаживает большими пальцами её щёки, слегка задевая шрам, идущий по переносице и уходящий по скуле под глазом. — Я тоже никогда не думал, что смогу снова полюбить. Но я рад, что это была ты.       Персиваль улыбается так ярко и так нежно, что все невзгоды забываются и отходят на далёкий план. Забывается, что завтра они продолжат помогать новому королю с восстановлением королевства. Что завтра должны прибыть Мордред и Квиллог, которые непременно потребуют более подробных объяснений. Или что от Ламорака, брата кошки, до сих пор нет ни одной весточки. Новый поцелуй кажется более значимым, чем до этого – он говорит гораздо больше тех грандиозных слов, которыми они пытались описать свою привязанность друг к другу. У них бы не получилось описать свои чувства в любом случае, не существовало настолько красноречивых слов во всём лексиконе мира. Отстранившись, они ещё некоторое время просто смотрели друг другу в глаза, разные оттенки жёлтого словно сливались воедино. Девушка последний раз лижет возлюбленного в нос и предпринимает попытку подняться с него. В процессе она совсем забывает, что они всё ещё соприкасались в районе промежностей, поэтому они оба стонут в унисон от излишней чувствительности, которая осталась после оргазма. Ланселоту почти хочется прижать уши к голове от смущения, стоит ему заметить количество интимных соков между их вульвами. Им определённо нужно было помыться. Кошка фыркает в раздражении и ложится вдоль чёрного бока, совершенно игнорируя беспорядок между их бёдрами в угоду того, чтобы зарыться мордочкой в белый пушок на груди возлюбленного. Тот не находит в себе сил возразить, поэтому лишь покорно прижимает её к себе ближе за талию. Она соображает с небольшим запозданием и накрывает их обоих одеялом, по новой устраиваясь на своём излюбленном месте. Ёж лижет её в лоб между ушками, мотивируя снова начать мурылкать, к чему он сам, недолго погодя, присоединяется. Они обмениваются словами любви вновь и, наконец-то, могут спать спокойно.