Кошки видят в темноте

— Что это шуршит? — Это миски для котов, их тут бабушки подкармливают. Пластиковые крышки прозрачными или белыми плюшками усеивали неровный, разбитый асфальт. На козырьке подъезда, которой рождался из десятка слоёв облупленной краски, переливался целый водопад теней - так дом находился под огромным шелестящим шатром тополей. Кошки льнули к Её руке, сами ласково потирались между ушек. — Знаешь, а в детстве я всегда включала свет нашей домашней кошке, чтобы ей не было страшно. А после я узнала, что кошки могут видеть все и без света. И я подумала : как это здорово — видеть всё в темноте. Обычно у моря очень шумно: то и дело, словно громадные механические шмели, гудят моторные лодки, то люди кричат о надувных кругах (оказывается , таких скрипучих), купальниках, солнцезащитных кремах. Но когда пляж свободен и не усеян купальщиками (краснокожими), когда галька не пищит от детских ног, когда не балаганят продавцы кукурузы (Она проводит пальцем по собственным зубам - маленькие скрипучие островки, чуть кругловатые, и следом проводит вдоль кукурузы - ощущения получаются очень схожие), когда пляж и сам будто прикрывает свои веки,  все становится спокойнее. Тут так просторно, нет никаких стен, не понимаешь, где заканчивается пространство. А потому, впервые осознаешь, что оно может быть бесконечным. Бесконечность вперемешку с запахом воды, с солью на коже и мощным единым шуршанием, словно одним большим полиэтиленовым полотном. — Тут, наверное, так красиво. Александр не знал, что он мог сказать. Можно ли сказать, что весь закат горит около красным, цветом апельсиновой крови? Однажды он видел, как девушка подошла к лампочке близко-близко, так, что казалось, могла бы обжечь кончик любопытного носа. Видела ли она тогда сквозь тонкие веки тот самый красный? Можно ли сказать, что горизонт исчезает, а волны похожи на ту соевую пенку на десертах, которые лежали на застеклённом прилавке японского ресторанчика, где они бывали когда-то? Её мир казался более неизведанным, чем обыкновенный мир для Эммы. Это напоминало ночь, когда Она спросила о звездах. Как описать небо? Бесконечное бархатное полотно с маленькими искрящимися прорезями, словно кто-то исполинский и светлоглазый поглядывал через эти дырочки, чем занимаемся мы, и смотрим ли в ответ? Сейчас же Александр молчал, даже не зная, стоит ли что-то ответить на слова о красоте пейзажа.  Да и как? —Дай мне мой фотоаппарат, пожалуйста. Он потянул чужую сумку со своего плеча: та была вместительной, гладкой, подаренной каким-то брендом после фотосессии, но все гремящие элементы он снял с нее лично. Шелестящая плёнка на новой упаковке его сигарет, холодная зажигалка, легкие пластинки Брайля. Всякий раз дыхание Александра становилось тише, когда Она доставала из сумочки пластинку с частыми окошками и маленькое шило. Однажды Он сказал, что эта серая пластинка для шрифта Брайля напоминала ему собственные дома на родине. —Правда? —Ага. У нас дома строят совсем не так. Они вытянуты не в высоту, а в длину, и у всегда них много-много окон. Еще они такого же цвета, как эти пластинки. Наконец-то в сумке нашёлся и круглобокий гладкий фотоаппарат. Рядом с ним же лежал тот самый конверт из скрипящей крафтовой бумаги, а внутри — небольшие глянцевые квадратики-фотоснимки. Казалось бы, нет ничего более странного, чем эти предметы в Её сумочке, но все близкие Эммы и Александра знали, что на каждой фотографии, слева, в углу, были выбиты маленькие точки. Те означали пение птиц, Его смех, или слияние оркестра, и многое другое, что на фотографиях невозможно увидеть. Теперь в круглый объектив (Его рука осторожно направляет Её руки с фотоаппаратом чуть ниже, чтобы было видно не только лишь одно небо), попадает еще и звук волны. Огромный, необъятный, солёной прохладой он заливается в уши. "Красивые вещи могут иметь только красивое звучание." Фотоаппарат отложили в сумку и оставили ту на пластиковом покинутом лежаке. Её радостный смех так красиво сливается с переливами воды, что Александр даже слегка жалеет, что идея о море не пришла ему раньше. Неделю назад морской воздух ничуть не ощущался в кабинете офицера. Там весь воздух был заполнен крепким кофе, запахом сигарет и металлических портсигаров для них, летали еле ощутимые нотки от кожаных ремешков на униформе и кобуры. Звуков же было еще больше: механические стуки клавиш, шелест бумаги откуда-то из стороны тёплого принтера, который шумно высовывал язык, выдавая всё новые протоколы, отчеты и прочее, что позже жадно кромсал зубастый шредер. Про лифт с заманчивой кованной решеткой, который обламывал пальчики, и вовсе говорить не стоит. Какофония недружелюбных звуков была чуть поодаль от маленького, но уютного кабинета, где Она отвечала на звонки. Александра всегда поражала эта магия, когда пространство становилось тише, стоило Ей приоткрыть дверь в главный офис с нежной улыбкой — тогда даже самые матёрые и грозные офицеры усмиряли свой раскатистый смех, стараясь хохотать над какой-нибудь солдафонской шуткой хотя бы немного потише, хотя бы чуть-чуть поприличнее. Тихий стук туфлей обошел вокруг его кресла и замер рядом с небольшой полочкой. Кресло скрипнуло. — Что такое? — Сегодня мало работы, решила зайти. Высокий воротник женской полицейской формы скрывал аккуратный белокурый затылок, на котором, несмотря на пучок, крутились  и опускались сзади на шею нежные крохотные вензеля. Обычно в эти волосы впутаны цветные ленты, точно вытяжки всех вообразимых цветов с полей, или бусины — круглые и безумные в своем разнообразии, заколки, шпильки, бантики, перья : словом, всё, что только не взбредет в голову очередному дизайнеру. Но эти светлые неловкие кудри, скрытые наполовину неприглядной фуражкой, вызывают в Нём самые трепетные чувства. Что уж там, одна фарфоровая чашка с кротким ободком от помады,  заставляла его улыбаться. Руки ищут что-то на полке, и вдруг звучит тихий вопрос. — Раньше этого здесь не было. — Это ракушка. Вивьен привезла с моря. Он поднялся с кресла, чтобы осторожно взять сувенир и передать в Её руки :  морская раковина была громадной и холодной. — Если приложить её к уху, то можно услышать шум моря. Так они и оказались здесь. Волна щекоталась и облизывала колени.  Медуз, наощупь то ли целлофановых, то ли желейных, осторожно забирали из Её рук, шустро отпуская обратно в воду. Песок застревал мелким горячим сахаром между пальцев. Ему еще многое предстояло рассказать: о вечном шуме дождей в северной столице, о стройности и шероховатости берез, о крепкой корочке хрустящего снега (перламутровой).