В другой раз

— И чего тебе тут, чёрт возьми, не хватает? — неприятный слуху женский голос режет воздух, и пьяный мужчина лишь жмурится от неожиданно яркого света и резкого звука. «И чего тебе тут, чёрт возьми, не хватает?». На щеке саднит след от хрупкой руки жены, что пред ним заливается в слезах злобы. Он ведь так желал избежать этого, оттого и пришёл позднее, рассчитывая на защиту ночи от тревог и криков. — Герман, я искренне не могу понять те- продолжает свою тираду она с новой силой, но договорить ей не дают. Мужчина вопрошает где Лука, его двухлетний сын, зная, что в такой час он должно быть уже спит. Не то, чтобы это его как-либо волновало, лишь хотелось перебить мысли женщины, заставить заткнуться. «Герман, я искренне не могу понять тебя» — то, что Зееману не впервой слышать. А уж тем более от неё. Возмущенно ощетинившись на заданный мужем вопрос, Милица ответила всё так же озлобленно, но уже тише, вспомнив о спящем ребёнке: — Так вопрошаешь словно тебе до него есть дело. Ну же, скажи ещё, что он тебе нужен. Герман бы искренне хотел ответить «да, нужен», но не может. Прекрасно понимает, что ребёнок ему чужд, что он не в силах дать ему ни тепла, ни отцовской любви, ограничиваясь лишь кровом и едой, да детскими игрушками. Он понимает насколько он не пригоден для родительства и в то же время желает соврать хотя бы для приличия, в попытках сохранить остатки человечности по крайней мере перед другими, если уж не перед собой. И всё же, вслух ничего он сказать не может, стоя словно истукан. Небрежно толкает супругу в сторону и проходит на второй этаж, в кабинет, так и не удосужившись дать ответ. Оставшиеся за спиной брань и слёзы уже не его проблемы. В скрытом от остального мира портьерами и массивными дубовыми дверями помещении располагалась кровать на одну персону. Здесь мужчина и проводил большую часть своего свободного времени, коего у него было сполна. Не раздеваясь завалившись на неё, он уткнулся в не расправленные простыни. «И чего тебе тут, чёрт возьми, не хватает?». Всего. После этого вопроса обыденно будь то из уст женщины иль отца звучал следующий, не менее глупый по его мнению. «Чего же ты, чёрт возьми, хочешь?» Тринадцатилетний Зееман бы ответил, что желает покорить мир, помочь всем, кому только в силах и открыть что-нибудь новое, что ранее считалось невозможным. Зееман в восемнадцать бы заявил, что желает сделать нечто, что перепишет историю человеческого рода. Зееман же теперешний, в свои 24, желает лишь погрузиться в тишину и исчезнуть. Обрести свободу. Сбежать из этого ненавистного места. Забыть всё, что так долго тревожило его. Поворочившись немного, он достаёт из внутреннего кармана своего так и не снятого пиджака письмо с аккуратной подписью. Но видеть эти пару закорючек надобности не имеется: все эти два года, что длились будто вечность, ему столь трепетно и терпеливо писал лишь один человек. Лишь он нуждался в его персоне так же, как и он в нём. «А. Лоренц.» Мелкий курсивный почерк вызывает слабую улыбку. Содержание писем этих редко менялось за последние несколько месяцев: старый друг рассказывал о том, что происходит в лаборатории, об отце, как идёт его жизнь и прочие мелочи, в конце спрашивая самого Германа о том же самом, прося дать ответ, как только выдастся шанс и выражая своё волнение. Наверное, эгоистично оставлять без ответа того, кто на протяжении двух лет каждый месяц в один и тот же день отправлял ему письма, того, кого искренне заботило его состояние и его бытье. В столь родном курсиве читались тревога и мимолётная печаль, неизведанная тоска по чему-то иль кому-то родному. «Отец идёт на поправку. Благодарю, Герман. Ты очень помог. Но я был бы рад ответу от тебя» «Приглашение на свадьбу если вдруг решишь приехать. Буду ждать тебя. Очень» «Я слышал, что у тебя родился сын. Прими мои искренние поздравления, друг мой. Лука — чудесный выбор имени. Передавай мои наилучшие пожелания своей супруге» Рвано… скомкано и быстро, будто боясь потревожить в лишний раз, но так желая получить хоть пару строк в ответ. Альва редко писал так: обыденно и его речь, и письма были крайне вежливы, собраны и кратки, от них сквозило сдержанностью и отшельническим духом. Письма учёному другу же были полны не озвученной печали. Но стоило Герману взять в руки перо, он словно забывал буквы и терял способность к письму. Голова каждый раз оказывалась одновременно столь наполненной чувствами и мыслями и в то же время непривычно пустой и тяжелой, а щемящая в груди боль заставляла отложить ответ «на другой раз», который никогда не наступал. Отчего же он не подавал голоса Лоренцу? Может, стыд и вина за своё положение. Они ведь были связаны по рукам и ногам друг другом, связаны наукой и общими интересами. Что в отсутствие всего этого он бы мог предложить ученому? Их особая связь, почти что родственная и духовная, ничего не значила без этого. Любые взаимоотношения — это выгодный взаимообмен. А что Герман может предложить ему? Оставалось лишь молча слать деньги почтой, подписывая робким почерком для чего они предназначались. В конце концов, этого в их «взаимообмене» должно было хватить. А может, Герман испытывал даже зависть. Альва не был связан обстоятельствами, Альва был свободен и находился не в ненавистном ему месте. Альва находился в совершенно другом, более выгодном положении, являясь при этом статусом ниже него самого. Как бы то ни было, какими бы не были причины отсутствия ответа, письма всегда оставались в одну сторону. --- «И чего тебе тут, чёрт возьми, не хватает?». Твёрдую руку отца изобретатель узнает из сотни. В ответ на этот вопрос он ничего не мог придумать, ибо было бы легче перечислить всего того, что ему тут хватает, нежели обратное. С похорон супруги и его скандального банкротства не прошло и месяца как с сыном на руках Зееман собрался в Рим. О решении же отцу пришлось сообщить по причине нехватки средств. «Чего же ты, чёрт возьми, хочешь?» В Рим. К Альве Лоренцу. Продолжить работу над вечным двигателем и увековечить свои имена в памяти и сердцах людей. На этот вопрос Герман ответа не пишет. Игнорирует, как и должно быть. Всю жизнь он игнорировал то, чего он хочет и лишь один единственный человек на свете смог понять его, избавить от одиночества неразделенных мыслей и идей, один единственный смог услышать чего же на самом деле хочет Герман, а не его фамилия, статус или долг. «Мне тебя никогда не понять» В этом вопросе он даже мысленно не спорил с отцом. Верно. Именно поэтому он собирается туда где его поймут, к тому, кто его поймёт. Любовь к отцовской фигуре, вероятно, сильна, но отвращении к собственному положению и сложившейся судьбе гораздо сильнее. Всё с тем же жгучим стыдом, что звучал в голосе, читался в глазах и румянце, Герман ответил что-то про работу и то, что у него имеется хорошая знакомая, что могла бы помочь с Лукой пока он пытается встать на ноги. Отговаривать сына отец не стал. Наверное, и не надобно ему это было, спустя череду ошибок и разочарований в нём. Столь ли это важно? Нет, вовсе нет. Герман бы искренне желал поверить это.И из двух зол он выбирает меньшее, выбирает то, откуда слышит зов. --- Альва и Герман — две половины одного целого и те, кто прекрасно дополняет друг друга. Их идеи, мысли, эти чудные эксперименты. Наука — вот что связало их судьбы воедино. По крайней мере, именно в это Зееман и верил. А может, вся его вера и видение мира были ложными. — Я полагаю, более не могу продолжить работу над вечным двигателем. — Что? — подобные вопросы не обсуждались ни разу с тех пор как Герман приехал в Рим. Не даже тогда, когда ничего не получалось. Никогда. Никогда их стремление одной общей цели не подвергалось сомнению. — Я отказываюсь от работы над вечным двигателем. Герман, полагаю, нам стоит заняться чем-то более реальным, куда наш вклад будет ощутим. — Но. — пауза — почему? Причин для подобного ведь никогда не было. Альва всегда прекрасно понимал Германа. А Герман же в свою очередь, всем своим нутром чувствовал Лоренца, каждую его эмоцию, читал между строк, читал его жесты. — Я более не желаю. Ты ведь и сам понимаешь, что это. глупо. Одна фраза и Герман понимает, что его шаткий мир рушится. «Ты ведь и сам понимаешь, что это глупо» раз за разом повторял отец. Но с чего бы Альве говорить нечто подобное? — Но ведь это было то, о чём мы столько мечтали и тем, к чему мы так упорно стремились. Альва, мы не можем бросить то, чему посвятили свои жизни — чуть отойдя от прежнего шокового состояния, молодой человек ставит инструмент в руке на рабочий стол, переводя всё заслуженное внимание товарищу. — Нет, Герман. Ты столько мечтал об этом и именно ты посвятил свою жизнь этому. Не я — в голосе профессора не было и капли злобы. Он был безмятежен, как и всегда и лишь констатировал очевидные, по его мнению, факты. — Но ты не можешь просто взять и — напротив, Герман же подверженный темпераментности, вспылил, но кончить ему не дали. — Послушай, Герман — тон Альвы ощутимо сменился на чуть более холодный, точно покрывая инеем поверхности вокруг — я впервые решил подумать, чего же хочу я, а не чего же желает Герман Зееман. Пойми же, тебе более не 16, Герман. Ты не можешь продолжать играть в эти игры. Каждая фраза пронзала открытую кожу тысячами швейных игл, а дышать стало больно будто при подъёме в горы. Им более не 16. Но Герман отчаянно держится за построенный годами ранее образ и поставленные ими тогда мечтания. Для чего? Он и сам понимал не до конца, если вообще что-либо понимал. Альва — всё, что у него осталось. Нет. Альва — всё, что у него когда-либо было. Альва — спокойствие в вечной суматохе. Альва — письма курсивом и тепло в низком смехе. Альва — тихая пристань. У него всегда был только Альва. И лишиться Альвы он не имеет права никоем образом. Ранее, быть может, он ставил исследования гораздо выше как себя, так и Альвы, то сейчас ощущал как сильно запутался. Альва — часть исследований. Их связывают исследования и совместная работа, судьбы его и Альвы тесно сплетены. Что он будет делать без Альвы? Как он закончит эти исследования? Они были сплетены исследованиями. Что будет с ними без них? Неужели Альва хочет бросить его? С треском стекла перед его глазами ломались мосты между ними. Шейный платок так сильно давил и… Альва… ты ведь обещал. — Альва. Ты ведь обещал — Герман смотрит внимательно, поджав губы, не смеет оторвать взгляда от чужих глаз иначе кажется, что мужчина насупротив просто испарится, растворится в воздухе. — Обещал. Быть рядом. Но не слепо следовать за тобой. — Альва, но — и вновь в нём поднимается гнев. Слепо следовать за ним? Но разве они не вместе шли по этому пути? Разве Лоренц не строил такие же планы на их совместное будущее и проекты, как и он сам? Разве обещание не включало в себя исполнение всего этого? Его перебивают. Альва никогда не перебивал его. Каждая мелочь, каждое изменение сбивает с толку. — Ты поступаешь эгоистично, Герман. У тебя есть сын, ты… понимаешь ведь это? — мягкий тон выводит из себя. Весь его спокойный силуэт сводит сума. Лоренцу не понять его. Оттого и неприятно сжимается солнечное сплетение, тянет вниз, а к горлу подступает ком — Тебе бы стоило позаботиться о нём, Герман. Может, уйти в преподавательство в академии и уделить ему время. Он не заслужил ничего плохого, ты ведь понимаешь? Предательский звон в ушах сбивает с мыслей и не даёт дослушать после слова «эгоистично». Сердцебиение отдаётся эхом в черепной коробке и кажись вот-вот выпрыгнет из грудной клетки. Эгоистично? Эгоистично.? А разве все вокруг не поступают эгоистично по отношению к нему? А разве все вокруг не поступали эгоистично всю его чёртову жизнь пока он пытался отдать им всего себя, кусочки того, что остались от него спустя годы? Разве не Герман в угоду желаниям деспотичного отца не отказался от своей юности? Разве это не Герман так отчаянно пытался полюбить нежеланную женщину, столь ненавистную женщину, что отравляла его существование? Разве не он так желал дать безразличному его душе сыну хоть что-то, лишь бы он не был одинок как он? И почему после всего этого, после того как он по кусочкам разрывал себя ради других людей он считается эгоистом? Разве не он столь отчаянно хватался за Альву и их связь, отпуская последние гроши на исследования? И так легко Альва предаёт его? И так легко Альва отрекается от него? — Предатель — срывается с уст мужчины — трус и предатель. Почему ты не можешь остаться, почему ты не можешь понять меня, попытаться хотя бы понять меня. И это я эгоист? А как поступаешь ты после всего, что было, после всех обещаний и — Лоренц просто разворачивается. Его даже и не желают слышать, не то что слушать. Прежний гнев сменяется на слёзы и он с горькой ухмылкой прикусывает нижнюю губу — Альва. Не отворачивайся. — Нет — сняв халат, профессор берёт его в руки, так и не бросив даже взгляда в сторону друга — надеюсь, однажды ты поймешь, что работа и дружба идут порознь и что предательства не было. А пока — пауза — до встречи. — Альва, не смей — учёный хватает уходящего друга за локоть, дёргает на себя, желая оставить рядом, даже если насильно, даже если против воли. Но руку вырывают, а его самого отталкивают, всё же обернувшись лишь для того, чтобы бросить разочарованный взгляд. — Альва, ты не имеешь права просто взять и уйти — Герману кажется, что он сходит сума, будто остатки здравого рассудка покидают его окончательно и он готов на что угодно лишь бы ухватиться за того, кто спасал одними лишь письмами курсивом. Хватается вновь, уже за воротник рубашки. Дальше всё будто в тумане. Резкая боль сзади головы, звук разбитого стекла, огонь и … чертежи… чёрт. Чертежи. Сквозь языки пламени изобретатель тянется к свёрткам бумаги, пытается забрать всё, пока его зовут по имени и тянут за собой. Нет. Он не пойдёт. Не сейчас. Он не имеет право оставить своё творение здесь. Он просто-напросто не имеет права. Альве не понять. Кашель и лёгкое головокружение. Звук треска дерева. Обломившаяся балка. Резкая боль во всём теле. Расфокусированное зрение пытается уловить чей силуэт мелькает пред глазами и чей голос столь настойчиво кричит его имя. Вес, сдавливающий сверху, не позволяет встать и в конце концов мужчина расслабленные прикрывает веки. Возможно, действительно стоит уйти в преподавательство? Герман решит этот вопрос в другой раз, по пробуждению.