Герои своего времени

Тарталья врывается в комнату больничного крыла, ошалело ища глазами девчонку из своего отряда. Находит в койке – лежащей, бредящей и обмотанной бинтами. Рядом с закрытыми глазами и осунувшейся головой сидит Арлекино, положа руку на голову бывшей воспитаннице. От резкого хлопка дверью девочка подрывается, со страхом обнимает слабыми руками колени Отца. Женщина поднимает взгляд на Тарталью, и тот сглатывает слюну: такой ужасной злобы он никогда не видел в чужих глазах. Женщина медленно поднимается, неторопливо, как снежный барс на охоте. — Seigneur Tartaglia, parlons en tête-à-tête. Тарталья с замиранием сердца слушает фонтейнский говор, понимая, что это явно не к добру. Выйдя из палаты в коридор, щёку обжигает хлёсткая пощёчина, которая едва не сбила мальчишку с ног. Он бы и рад сам себе вломить, да только предоставит это право матери детей, коих он загубил. — Я доверила тебе этих детей. — начинает Арлекино вкрадчиво, но Тарталья понимает, как у неё руки чешутся проломить ему череп прямо сейчас. — Ты обещал, что это поручение будет безопасным. — женщина приближается, от резких шагов шуба яростно бьёт её по икрам. — И что же я вижу, лорд Тарталья? Половину вырезали, половину взяли в плен – а спаслась и то одна. — лорд Тарталья молчит, больше всего на свете желая оказаться на месте несчастных детей. — Тебе нечего сказать. — горько хмыкает Арлекино, занося руку для ещё одной профилактической пощёчины. Тарталья на этот раз опирается о стену, держась за щёку чисто для вида – так-то он пожелал бы ещё пары-тройки ударов, чтоб мозги на место встали. Но даже этого будет мало. Он поднимает на Арлекино глаза, готовый принять своё наказание, как неудавшегося политрука. Женщина холодно фыркает, отвернувшись от мальчишки. — Ты и без меня справишься. — в её взгляде не мелькает какого-то подобия на сострадание к душевным терзаниям и самообвинению Тартальи, однако она, смягчившись, говорит: — Ты хотел проведать Миру? Идём, но близко не подходи: она боится. — в словах Арлекино сквозит непонятная пока Тарталье обречённость, непонимание действий мальчишки, которые кажутся женщине смехотворными до горьких слёз. Тарталья с упавшим сердцем следует за женщиной, проходя между коек таких же детей – кто-то выздоравливает, на ком-то лекари поставили крест и готовят их к смерти. "Зачем на кривых-косых тратить ресурсы... Так, видимо, рассуждают Делец и Доктор". — мальчишку подобное даже не возмущает, как на первых порах: смирился с естественным отбором, за который так ратуют Второй и Девятый. Но называть их за это бессердечными уродами это не мешает. Тарталья клянётся, что, поднявшись в звании, он сохранит в себе хотя бы частичку сострадания, которое высмеивают старшие коллеги. На нужной койке с диким, испуганным взглядом лежит тощая девчонка в бинтах. При минимальном приближении Одиннадцатого она елозит по постели, со страхом хочет отодвинуться как можно дальше к стене. У Тартальи внутри всё переворачивается, когда на открытых участках тела он видит гематомы и засосы. Как в подгаданный, в этот момент к уху приникает Арлекино: — Смекаешь, что в плену происходидо? И это только то, что видно глазу. И это только одной Мире удалось сбежать, а что происходит там сейчас – одной Государыне-Матушке известно. — женщина с сарказмом упоминает их "Матушку", которая должна, в теории, защищать и греть, а на деле – только поощряет зверства своих детей, которые направлены только на причинение бессмысленной боли: "Я бы не советовал тебе уповать на материнскую и женскую солидарность Царицы" — звучат эхом слова одного из этих детей. Тарталья падает на колени, сжимая рыжие патлы в руках. Слёзы медленно выжигают дорожки на веснушчатых щеках, впитываясь в брюки, упав. — Блять... — мальчишка захлёбывается в ненависти и боли своих пленённых подчинённых, которые только-только вышли из под опеки Арлекино – и сразу распрощались со всем. — Сука... Арлекино возвышается над ним молчаливой судьёй, взирая на его страдания и страдая сама. — Миру ждёт наказание. Тарталья как ошпаренный подрывается с места, встав и впившись женщине в плечи. — Какое наказание? За что?! Четвёртая спокойно – хотя такое выражение глаз скорее называется бездушным – смотрит на мальчишку. — Мира была пленена. По логике нашего воеводы, стало быть, выдала все тайны, какие знала. Истина Первого не волнует: срезать возможную опасность на корню – его принцип. — Арлекино неслышно процеживает последнее сквозь зубы, сжимая кулаки в бессильной ярости. — Или оправдание больному садизму. — Это отвратительно. — по слогам процеживает мальчишка, кривя лицо в рыдании. — Неправильно. Арлекино отходит к окну, не выдержав более скорбного натиска Тартальи, слишком поздно понявшего, во что он ввязался. Кидает скромный взгляд на Миру, которая всё слышала – и женщина впервые рада тому, что решилась рассказывать детям, что их ждёт на службе. Ибо в глазах у девочки доблесть и принятие – то, что насильное и противоречащее желанию жить, Арлекино предпочитает не замечать, успокаивая совесть. Как можно дольше простояв у окна, внимая ослепительному сиянию снега, женщина медленно обернулась на Тарталью. — Увы, Чайльд, она поплатилась за неспособность защитить честь и тело, и за это её повесят: "В наших рядах слабакам не место". — Арлекино говорит так спокойно, будто и вправду согласна. Однако её губы напряжены, а слова она выдавливает. Тарталья же случайно замечает, что её зрачки... прокрутились? и встали по другому. — Но Вы же сами так не считаете! Я знаю, Вы прошли через это. Но Матушка Вас помиловала. Это же зверство – наказывать потерпевшую пленную! — в словах Тартальи искреннее непонимание и отчаяние от того, что ничего нельзя поделать с этим. — Все вопросы касаемо армии и солдат обращай к лорду Капитано: он для нас – тень Царицы на земле; его слово и воля – её слово и воля; его решения и приказы выполняются беспрекословно. — Арлекино толдычит как по нотам, как заведённый робот, и вот её зрачки вновь прокручиваются. Заметив пристальное внимание мальчишки к её глазам, она поспешно их жмурит, будто борясь с приступом головной боли. — Он не понимает, о чём толкует!.. — Тарталья в бешенстве переходит на гневное шипение – он готов хоть сейчас сорваться и требовать разговора с Первым, даже если тот будет на мечах. — Это ты не понимаешь. — процеживает Арлекино, наклоняясь вплотную к Тарталье. — Поверь, лорд Капитано сталкивался с такими же прокажёнными, как я и Мира. Одну такую, Зеркальную Деву Ярославну, пригрел совсем крохой и воспитал. Бандитов, разоривших её деревню и надругавшихся над ней, убил на месте. Поверь, он понимает, о чём толкует и какие приказы издаёт. Тарталья с упрямым отчаянием сверлит Арлекино стекленеющим взглядом. "Призреть и воспитать себе правую руку – не то же самое, что понять горе и унять боль!" — всё резонирует в голове, но не озвучивается, понимая, как основательно подошла Первая Триада совместно с Девятым к тому, чтобы сломать и переиначить взгляды и идеалы только ступившей на пост Четвёртого номера Арлекино. Тарталья в отчаянии едва не упал на пол, не в силах снесть такого удара по своему мировоззрению. — Это же не Ваши мысли! Я в жизни не поверю, что, будь Ваша воля, вы б повесили несчастную девчонку! — мальчишка изо всех сил старается пробиться сквозь искусственно взращённую стену чёрствости и ненависти ко всем вокруг; не страшится сжать плечи женщины, слегка встряхнув для лучшего понимания. Арлекино с долей сочувствия смотрит на сломанного Тарталью. В этот раз её зрачки стоят на месте. — Чайльд, мой тебе совет: не можешь изменить – приспособься. Звучит рабски, да, однако это единственный доступный нам вариант, чтобы не сойти с ума от несправедливости и несоответствия этого мира нашим взглядам. — "Это не мир не соответствует нам – Фатуи извращают понятие справедливости, чтобы мы считали, что во всём виновен мир". — звучит в голове Арлекино какое десятилетие, но так и не озвучивается. — Но должен же быть хоть один герой, который не побоится возразить! — "герой" из уст Тартальи равносильно "глупцу": бросать вызов Снежной же равносильно смерти, долгой, мучительной и не обязательно твоей: семью тоже затронут. Женщина тяжело вздыхает, медленно и аккуратно ступая ро коридорчику между койками. Мальчишка осторожно следует за ней, оставаясь позади. — Этой героиней стану я. — говорит Арлекино так расслабленно, что Тарталья сперва и не понимает, что она серьёзно. — Рано или поздно, но я осмелюсь бросить вызов Первой Триаде. Я сделаю это раньше, чем Капитан появится у стен Дома очага с мечом, бросив вызов мне. — Вы... чего?.. — переспрашивает мальчишка, останавливаясь резко. — Ты не ослышался. Я готовлюсь к тому, что меня и моих подопечных загонят в угол и прирежут по одному, ссылаясь на нашу политическую неблагонадёжность. Но это будет вовсе не истинной причиной. — отрезает Арлекино, тряхнув головой. — И да, Чайльд, обращайся ко мне на "ты", пожалуйста. Тарталья всё ещё стоит посреди коридора, пытаясь переварить весь объём информации. "Лорд Капитано... предатель? Или Арлекино? — мальчишке боязно даже думать об ужасе, который случится в Снежной в случае дезертирства кого-то настолько могущественного. — Или... предателей вовсе нет? Матушка подозревает, кого она взяла себе под крыло?" — Тебя убьют – в лучшем случае. Лорд Капитано не прощает тех, кто считает себя умней его. — Тарталья мрачно смотрит на женщину, вдумчиво предупреждая. Если последний оплот вменяемости в её виде будет утерян, то Тарталье останется либо сложить голову за свои убеждения, либо... а второй вариант он и не рассматривает. — В данном случае против судьбы не попрёшь, извиняй за прямоту. — что-то в мальчишке резко переменилось – Арлекино стала для него не просто коллегой, а... союзницей? Он искренне желал ей успеха. — Против судьбы? Быть может, бросить вызов сильным и таки победить – и есть моя судьба? Прости, Чайльд, так уж я устроена, что не верю в свою смерть. Мне однажды сказали: "За что я люблю и доверяюсь судьбе – она беспощадно справедлива!". Я искренне ненавижу автора, однако даже подобные ему бывают в чём-то правы. — Извини, но я считаю это бредом, твой фатализм. У нас говорят: "Каждый сам кузнец счастья". Очевидно, сами люди стоят выше неких высших сил, их решения и определяют судьбу. Арлекино сглаживает лицо в доброжелательной улыбке, приглашая мальчишку доказать свои слова. — Наши с лордом Капитано отряды пересеклись на захваченных натланских землях, и мы осматривали их вместе. Идём, вокруг – мёртвые тела, а мы червями средь них ходим. Но тут... мы замечаем живых женщину с грудничком на руках. Она жмётся к земле, молится Богине Велиал – но находим её мы. Лорд Капитано недолго думает на её судьбой – заносит меч. Я тоже не думал – кинулся наперерез, клинок мне чуть башку не расшиб. — А Капитан что? — Охренел, конечно. Меч остановил, требует объяснений. Я как сейчас помню, что сказал: "Наши враги мертвы, а это – мать с ребёнком". Капитан спрашивает, чем я готов защитить свои слова – я встаю в стойку. Волею судьбы я должен был тогда сложить голову – более того, я сам понимал, к чему всё идёт! – но Капитан только... смеётся. — Тарталья мелко трясётся, как сейчас вспоминая эту жуть. — И, поверь, это было самое страшное, что я когда-либо слышал. Мы двинулись дальше, но на стоянке он отвёл меня в сторону – хочешь верь, хочешь нет, но тогда я хотел сразу ему в ноги упасть, только бы не убил. Арлекино напряжённо сдвигает брови, смотрит на Тарталью с недоверием, будто не до конца осознавая, что такие люди, способные принять смерть за незнакомых людей, тем паче из вражеской страны, всё ещё существуют и ей свезло с одним из таких работать. — То есть... ты был готов умереть за чужих женщину с ребёнком? Бросить за них вызов Иль Капитано? — не моргая, шепчет женщина. — Он спросил то же самое. Сказал, что так поступают либо отпетые альтруисты, либо просто придурки. Он сжал моё плечо, опять посмеиваясь. — Тарталья зло дёргает плечевым суставом, будто сбрасывая фантомную тяжёлую ладонь. — Я сбросил его руку, ответив, что готов был погибнуть за свои идеалы и взгляды. Он хмыкнул и отпустил меня. Арлекино восхищённо присвистнула, поражённо поднимая руки. "Будь на то господня воля – Чайльд бы погиб, что бы ни решил Капитан. Но он стоит тут, живой, после открытой конфронтации с Первым. Ребёнок шальной удачи". — А теперь объясни, почему ты считаешь, что лорд Капитано явится к тебе и детям с мечом и погибелью? — резко вопрошает Тарталья, напряжённо смотря на Арлекино. Он желает разобраться в том, во что он вляпался сгоряча в молодости. Думал, что будет просто защищать свою Родину плечом к плечу с бравыми воинами – оказалось, что Родину надо защищать от бравых воинов. Арлекино прикрывает глаза, морально настраиваясь на честное оглашение своих самых тёмных опасений. Ох, как бы она хотела, чтобы её интуиция хоть раз подвела... Начинает серьёзно, вкрадчиво: — Чайльд, помни: Фатуи – тёмная и беспринципная организация; как бы нежно ни относилась к нам Царица, это не умаляет количество интриг, клубящихся между Предвестниками. Рано или поздно грянет междоусобица. И мой тебе совет на эту пору: принимай сторону правых, а не сильных. Или сражайся один. — Арлекино тяжело вздыхает. — Я не гарантирую, что мы с тобой будем союзниками. Однако пока я считаю тебя другом, и буду рада взаимности. Пропустив её последние слова, Тарталья вдумчиво отвечает: — Я не предам своих убеждений, гоняясь за жизнью. Женщина серьёзно, с одобрением кивает. — Я вижу, это не пустые слова. Чайльд, ты добрый и светлый человек. — она протягивает ему ладонь, ни разу не колеблющуюся от тяжести их разговора. — Я тоже тебя уважаю. — закрепляет их доверие крепким рукопожатием. — Я, пусть и зовусь головорезом и просто ненормальным, вовсе не хочу войн, тем более – против тех, которых я считал своими товарищами в том, чтобы эти самые войны искоренить. — мальчишка досадливо поджимает губы. Арлекино, разорвав рукопожатие, грустно и солидарно кивает, разделяя мнение. Идёт вдоль коек, с сочувствием смотря на каждого изуродованного, искалеченного и убитого внутри во имя человеческой страсти в насилию. Тарталья будто в трансе идёт за Арлекино, застывает по непонятному позыву у койки Застрельщика. Вроде этот – Тёркин по фамилии. По телу глядишь – пацан-пацаном, будто только вчера восемнадцать стукнуло. А на лицо смотришь – испещрённые морщинками глаза, пустой и отрешённый взгляд на тысячу ярдов. Совсем не на возраст седые волосы – не красивая платина или серебро – седина, старческая. Тарталья с ужасом глядит на руку – вернее, на культю заместо неё. Снова переводит наблюдения на глаза, и раненый принимает это за приглашения к разговору. — Враги сожгли родную хату... Я, как узнал, всё бросил и помчался в деревню. Я знал, что не успел, но... была дурацкая надежда всё предупредить и всех спасти. — бледные губы солдата едва двигаются под тяжестью слов. — У меня мать да сёстры остались. Что с ними сделали эти уроды... я прекрасно понимал. Мать с меньшóй сестрой просто забили, как скотину. — Тарталья умолял бы пацана не продолжать про старшую сестру, да только комьями слова в горле застревают. — У старшей, Прасковьи, сарафан задёрнут был – руки она на груди сжимала, ткань стискивала. Ладони и шея в синяках. Я сразу понял, что с ней сделали: что с женщиной врага ещё сделать могут? — Ты... нашёл их? — всё, что слышно от Тартальи. Он говорит по себе: не дай Царица, этот ужас стал бы для него явью – как пёс бы вынюхал этих тварей и сотворил с ними бы такое, о чём сейчас он и думать бы боялся. — Нашёл, конечно... это был один мужик. Накрыли прямо в хате – а там у него и дочь мелкая была. — Тарталье и без зрения ясно – сзади него Арлекино бледнеет и каменеет лицом. — Мы недолго думали над расправой: раздели и по кругу пустили. На глазах бати. — Женщина тяжело опирается о стену. Мальчишка внимательно слушает, будто ему рассказывают важнейшие инструкции. — Удовольствия никакого: мелочь же. Было удовлетворение. — Тарталья и без слов понимает, какого рода удовлетворение было – моральное, естественно. Но, честно, сам бы мальчишка не опустился до сексуального насилия: всякий раз представляет, как это может аукнуться его сёстрам и матери, и всякий раз находятся способы гуманнее. — Мы будто в своих глазах сразу героями сделались. Как мы, солдаты, можем защищать своих женщин, так же мы можем измываться над вражеской женщиной. И мы вроде вправе это делать: любая честь и жизнь должна быть отомщённой тем, кто может свершить месть. А потом ты куришь и думаешь: а враг тоже за кого-то мстил... Сколько таких губительных походов совершал лорд Капитано, сколько таких вот солдат, как я, он заставил рвать на себе волосы, что не успел, не спас, не защитил? Это можно прервать, конечно, – прервать все расприи и войны, жить в мире. Но что же нам так мешает? — Мы сами. — сзади слышится голос ни живой ни мёртвой после такого рассказа Арлекино, немного пришедшей в себя. — Люди одним лишь своим существованием причиняют кому-то боль. Многие желают причинять её больше, чем необходимо. Чтобы усмирить таких, приходится браться за оружие. Есть лишь один способ всё изменить – прервать наше существование, как самого вредоносного вида на планете. Тарталья морщится от правды, так старательно отгоняемой от себя. Тёркин бесцветно соглашается: — Да. На войне нет чести, нет красоты и пафоса – победителей тоже нет. — Очевидно, лорд Капитано так не считает. — в бешенстве шипит Арлекино, сжимая кулаки. — Но я клянусь, что рано или поздно я донесу до него свою точку зрения и он её примет, хочет он того или нет. Дверь в больничное отделение медленно и со скрипом отворяется, и, мгновенным холодом обливая юных революционеров, на пороге, скрестив руки, стоит лорд Капитано. Воркочет, посмеиваясь: — Уж простите, что наш кружок честных контрабандистов не оправдал ваших ожиданий, милейшие.