Всё, что в нас и при нас, лишь коротким мгновением мнится

Аль-Хайтам редко разочаровывался из-за несбывшихся ожиданий. Во многом потому, что не имел привычки чего-то ожидать; да и событий, требовавших этого, в его жизни было не так много, чему он был несказанно рад. Конечно, он рассчитывал не на Бронзовый ключ (единственным своим соперником Алик видел Сайно), но, в целом, остался доволен случившимся исходом — по крайней мере, всё складывалось в рамках предполагаемых исходов, которые сочетались с его целями и не несли с собой каких-то особенных проблем. Проблем, случившихся бы, стань он, допустим, Рубиновым или Золотым ключником. Или, не дай великое время, Черным. Из подобных измышлений должно бы следовать, что сейчас, по выходе из Часового круга, у аль-Хайтама не должно было быть никаких причин для расстройства: как он, в целом, и ожидал, Часовой круг завершил свое вращение на Остале — в каком-то совершенно неизвестном ему городе, которых на Эфларе не было и не могло быть. Все должно было быть в порядке — случился ожидаемый исход, часовой переход вынес его куда нужно, его книга была с ним, да вот только произошла непредвиденная неожиданность. Штука, которую аль-Хайтам терпеть не мог ещё больше несбывшихся ожиданий, хотя природа этих явлений была одной и той же. Его вынесло на Осталу одного. Прямиком в какую-то галдевшую толпу. Аль-Хайтам, как мог, огляделся. Не то что бы это было легко — повсюду сновали туда-сюда люди с яркими ящиками на колесах, несло неприятно горьким запахом табака и чуть более приятным, но все ещё чересчур резким запахом какого-то застаревшего масла и стали, чем-то отдаленно напоминавшего Золотой механизм, где вечно пропадала половина замка. Внизу, в отражении рельсов, отливало солнце. Пожалуй, оно раздражало даже больше, чем валявшаяся клоками запинываемая туда-сюда пыль, от которой невыносимо хотелось чихать. Вдобавок Алику очень быстро напекло голову. Скрыться от солнца не представлялось возможным — вокруг не было ни одной крыши, козырька или чего-то подобного. Какой дурак мог это построить? Об этом говорила госпожа Огнева? Оставаться на месте и ждать знака? К черту ее, он не сможет провести ни секунды больше на этом палящем солнце, он таким образом никаких знаков и не увидит — от жары сгорит раньше. Аль-Хайтам уже было почти направился к низенькому приземистому зданию с зеленоватыми поблекшими буковками, складывающимися в какое-то слово — вероятно, название — но тут его остановила чья-то рука. Женская. — Молодой человек, куда это вы отклонились? — произнес глубокий, грудной женский голос. — Вы ведь первый обещали, что не будете отходить от меня на вокзале ни на шаг. Иначе, — в голосе послышалась бархатная хрипотца, — ты же и сам помнишь, что ждет ослушавшихся… Так это здание вокзалом называется, вот как. Правда, надпись на здании была, кажется, длиннее — издалека Алик не мог этого разобрать. Впрочем, успеет ещё. После того, как избавится от этой дамы, крепко державшей его за руку. — Мадам, вы, должно быть, с кем-то меня спутали? — Ну, какая я тебе, Алик, мадам? — как-то слишком звонко рассмеялась она. — Ты же сам хорошо знаешь, что я всего лишь мадемуазель. Пока что. Хочешь это изменить? — тут она рассмеялась звонче прежнего. Откуда эта женщина могла знать его имя? Случайно угадала? Алик не верил в случайности; не здесь уж точно. Допустим, она могла быть тем самым знаком, о котором говорила Арлекино — допустим. Как она могла определить его с одного лишь взгляда? Ключ он, осторожности ради, спрятал ещё во время банкета, сразу после официальной части. Если она и была часовщицей, то должна была знать его в лицо, что невозможно: на Остале он никогда не был, не говоря уже об отстоящих друг от друга часовых общинах, на Эфларе в общественных местах появлялся редко и, чаще всего, в известных ему обществах. Будь эта женщина кем-то из Радосвета, он бы помнил хотя бы ее смутный, отдаленный образ, который сейчас мог бы дополниться реальным; но этого не происходило: ее лицо, ее фигуру он видел совершенно впервые, что могло значить лишь несколько вещей, не нравившихся Хайтаму одна сильнее другой. Между тем, она продолжила. — Неужели действительно хочешь? Не ожидала от тебя такого, Фальковский, — зачем бы ей так тянуть его фамилию? — В таком случае не смей терять время, милашка. Оно сейчас не на твоей стороне. Аль-Хайтам все еще надеялся, что она догадается не так сильно сжимать его руку, но, видимо, он переоценил адаптивность остальской посланницы, отличавшуюся, несмотря на невысокий рост и хрупкую фигуру поразительной цепкостью и силой. Пришлось сказать: — Мадемуазель, отпустите меня, я не упущу вас из виду. — Вот так бы сразу. Смотри, не упади с перрона, мальчик. — женщина отвернулась, заколка в ее пучке блеснула на солнце. Хайтам последовал за ней. Предостережение было излишним — люди на площадке (перроне? Интересное слово) словно бы подуспокоились. Хотя, вероятно, сам Алик успел за это время привыкнуть к их круговерти. Не то чтобы это было приятным выводом. Между тем посланница, которая совершенно точно служила Азару, аль-Хайтам видел ее аккуратное клеймо на шее — кажется, она пыталась его скрыть воротником, но опрометчиво не взяла в расчет жару — вела его к тому самому приземистому зданию, которое он заметил ранее. Перед его глазами, наконец, предстали те грязновато-зеленые буквы, сложившиеся в слово «Звенигород». Где-то отдаленно и правда послышался звон, оправдывающий название. Впрочем, в следующую секунду, женщина, имя которой он все еще не знал, и аль-Хайтам вошли в здание. Внутри было, по ощущениям, ещё душнее, чем на улице. Больше он не будет жаловаться на холод часодейных построек. В центре небольшого помещения располагались переполненные скамейки, на которых Хайтам заметил остальных ключников, очевидно выделявшихся среди прочей публики вокзала. Со всех сторон на них кидали косые взгляды. Это можно было понять — группа подростков в бальных нарядах смотрелась совершенно инородно на фоне простых деревянных скамеек, зеленоватых стен и низких потолков. Особенно и очевидно страдали воспитанники госпожи Огневой: лицо Лини, прежде таинственно блестевшее в мягком свете Лазурной залы, сейчас блестело от пота, который он старательно оттирал кружевным платочком, забыв даже о привычной улыбке. Фурина и Линетт глядели одинаково мрачно, явно борясь со своими многочисленными юбками за место на скамейке. Аль-Хайтам подозревал, что мрачность Фурины была вызвана ещё и похмельем, симптомы которого были ему знакомы по дворцовому садовнику. — Наконец-то, Марья Ивановна. А где второй? — Сайно, кажется, был единственным, кто не выглядел страдающим. Должно быть, родной дом, родные стены. Хотя недоверчивость в его голосе выдавала обратное. Только сейчас Алик обратил внимание на то, что Кавеха с ними не было. — Неужели наши птички не стояли рядом? – Игорь, кажется, был готов лучше остальных к этой поездке — по крайней мере, в шортах, наверное, было не так жарко. — Мы не смогли найти его у выхода, простите, пожалуйста, — Нилу явно запыхалась, но профессионально не выдавала этого. Марья Ивановна была явно раздосадована. Хайтам не мог ее винить, но ожидал, что сейчас и его… — Он же твой друг, верно? Скажи мне, пожалуйста, где он может быть? …припрягут к общему делу. — Я не Кавех, и его мысли читать не умею. Но разве никто из вас с ним не связывался ещё? — на этих словах Хайтам попытался вызвать часолист и его ждало очередное разочарование за этот день. Как оказалось, часовые устройства и способности на Остале не работали. *** — Девушка, девушка, давайте, не время спать! Пробуждение было не из приятных. Обычно Кавех просыпался сам, редко позволяя кому-то себя будить, но сейчас, видимо… стоп. А где он вообще? В голове промелькнули директора, банкет, письмо, Хайтам, взявший его руку, Часовой круг, точно, Остала. Он на Остале. — Ну, очнулись, наконец! Идёмте, идёмте быстрее, чего вы ждёте? — взъерошенный мужчина неопределенного возраста в серой замшевой курточке уставился на Кавеха, словно бы тот что-то обещался ему сказать, но так и не сделал этого. Мужчина неодобрительно цыкнул. — Давайте, в нашем случае время не терпит. По крайней мере, этот непонятный человек — свой. В следующую минуту Кавех внезапно обнаружил себя на мягких сидениях в какой-то большой механической карете, устройство которой показалось ему чрезвычайно занятным. Материал внутренней обшивки тоже был какой-то малоизвестный — остальский шелк? Слишком мало данных, чтобы строить теории. Да и если бы эти данные были, построить теории Кавеху все равно не дали бы возможности. — Слушай, а ты новенький, да? — Марья Ивановна нам ничего про тебя не говорила. — Когда переехали? — Тш, дети! Кавех бы не назвал их детьми — все они выглядели примерно на его возраст — а себя ребенком он не считал уже давно. У мадам Фарузан, как долгожительницы, разумеется, было другое мнение на этот счет; Кавех полагал, что она перестанет звать его «мальчиком», когда он сравнится возрастом, как минимум, с Нёвиллетом. С другой стороны, в голове возник голос, история фей помнит много примеров тому, как взрослые по меркам фей феи вели себя хуже человеческих подростков. Чего стоила одна только история леди Махайры, феи-придворной каких-то лохматых годов (Хайтам, наверное, вспомнил бы), до ужаса и совершенно по-детски неразборчивой во всем, что касалось ее желаний. Кавеху ребенком всегда было приятно знать, что она в итоге была наказана — Белый венец стянулся шипами вокруг ее головы — и всегда приятно было обещать, что он-то таким не будет. Зоричи свои обещания всегда держали. — … князь Юрий Дмитриевич великодушно поддержал идею Саввы, — какое хорошее слово, великодушие. — и выделил в своем уделе место под монастырь. Монастырь… Какое-то знакомое слово, где же он уже его видел? Кажется-кажется-кажется… точно! В одном из трактатов учеников Эфларуса было упоминание о такой закрытой от всего остального мира общине, которая прославлялась как пример устройства часового общества — честно сказать, Кавех был с этой идеей не очень согласен, ему импонировала точка зрения сторонников «открытости» миру, всегда получавшая резонный разгром в учебниках. Как бы то ни было, монастыри на Эфларе не прижились, чему он рад не был — организация их пространства всегда казалась ему логичнее и устроеннее просто-замковой: в конце концов, гармоничное устроение, к которому стремились авторы монастырской теории, на его взгляд отвечало фирмитас, утилитас, венустас (когда-то он вычитал эти три слова в очередной остальской книжке библиотеки Чернолюта — но не мог подобрать им аналоги в современном ему часовом языке) куда лучше, чем одиноко отстоящие замки в пустошах. Между тем, экскурсовод продолжал говорить. — О его высоком статусе в политике Юрия Дмитриевича говорит множество источников, например, уставная грамота, дарованная монастырю… Тут Кавех невольно зевнул. Явно не первый — девочки с мест впереди него уже клевали носом. Кажется, экскурсоводу было не привыкать так рассказывать, но из уважения к нему Кавех держал глаза открытыми. Правда, о самом монастыре он в итоге так и не рассказал ничего, сбившись на какие-то уставшие грамоты и очередную войну между этим Юрием и каким-то Дмитрием, что было неинтересно совершенно. За окном открывался вид на приземистые домики, мало отличные от лесных поселений фей и лютов, какие-то странные коробочки и ярко-синие крыши, не уступающие синевой Лазорю. Поверить в это было трудно — Остала, очевидно, жила крайне богато, но по ее людям это было малозаметно. Кавех потянулся бы за блокнотом, который всегда носил с собой с помощью Мехрака, но, видимо, остальские кареты всё же мало чем отличались от эфларских в своем основном принципе — по крайней мере, в них так же укачивало. Где же были сами ключники? Они его ждут? Уже приехали на то, нужное место? Наверное, да. Странно, правда, что остальцы называли Змиулан, знаменитый замок постройки IX века по остальскому летоисчислению, — если верить письму мадам Фарузан, именно Великому духу Осталы Азару предстояло быть их гостеприимным хозяином на этот небольшой срок (ему и его помощнику с устроением дел — от мыслей об этом неназванном помощнике Кавеха до сих пор неприятно ёжило) — странно, что они называли Змиулан монастырем. Кавех, пусть и представлял себе архитектурное искусство IX века лишь книжным образом, нисколько не мог припомнить в нем монастырских эпитетов в адрес замка Драгоциев. Хотя, может быть… От самого Змиулана, из того малого, что было о нем известно, не так много что осталось — Драгоции несколько поколений блюли принцип постоянной перестройки замка — «и Время не стоит на месте»(мадам Фарузан очень любила эти слова). Прекратилось это лишь недавно, когда духам вдруг пришлось стать ярыми блюстителями традиций. По крайней мере, того, что от них осталось. В любом случае, если такие влиятельные часовщики, как Драгоции, действительно создали монастырь, Кавех не мог упустить этого из виду. — В таком виде наш монастырь сейчас и пребывает, — неужели он прослушал что-то полезное? Ужас! — впрочем, сейчас вы сами все и увидите. Выходим из автобуса! Поток подхватил его и вынес на небольшую мощеную площадь с группкой белых, по-сахарному нарядных зданий. Часовщики подобных точно не строили. — Эй, новенький, не отставай давай! Это и был Змиулан? Что-то змеистое в облике зданий действительно проглядывало — особенно во фризах, состоящих из многочисленных ломаных линий и изящно-скромной позолоты, напоминавшей о безобидных ужах, нежащихся на солнце в замковом парке. Девочки всегда их жутко пугались, да и сам Кавех не жаловал. Но глаза же у него были на месте, в конце концов? Не заметить черные проблески дневного солнца в мягкой теплой земле, за всем этим пестрым узором цветов, слепящих глаз, было бы крайне нежелательно. Легкие, теплые, ужики ложились на карандаш даже лучше неодушевленных предметов — рисовать таких натурщиков было в одно удовольствие. Наверное, поэтому Кадзуха никогда и не выгонял их из сада… Дворцовый садовник вообще был, на взгляд Кавеха, одним из самых странных и вместе с тем гениальных решений мадам Фарузан: ни для кого не было секретом, что контингент Чернолюта всегда был разношерстным, но осмелиться принять давнего изгоя с какой-то нехорошей и неприятной историей в прошлом (не то чтобы Кавех не знал эту историю, но предпочитал о ней не сплетничать; по крайней мере, теперь, когда вырос) было неожиданно даже с ее стороны. И тем более неожиданным было решение отдать Кадзухе на откуп все, что было связано с внешним видом замка — не такому человеку стоило доверять искусство, сказали бы многие менее решительные люди и тем ошиблись бы. Кадзуха не занимался искусством — он им жил, он им дышал, это было для него столь же естественно, сколь для мадам Фарузан ворчать на современную молодежь, а ее внуку — не просыпаться по утрам вовремя. Кадзуха не вкладывал каких-то особенных мыслей в расположение цветов в саду — он делал так, как казалось ему наиболее естественно, он никогда не думал дважды над какими-то сложными вопросами, отвечая на них в то же мгновение, будто бы не прикладывая никакой задней мысли, и решительно не мог научить кого-то еще делать так же. Еще он, помнится, всегда бурчал о соразмерности, не разделяя всеобщей любви к часовым замкам. Кадзухе чем-то не угодил даже Замок Сурастаны, вписанный в огромное дерево Чародола, посаженное еще в эпоху самых первых фей, с самого начала его существования. Более природной и естественной постройки на всей Эфларе было не сыскать. Наверное, ему было бы приятно, что остальцы не последовали эфларской монструозности — здесь, в Змиулане, было воодушевляеще-тихо, фасады не оглушали обилием вычурных деталей, в глазах не рябило от многообразия цвета, а золотые купола, единственное украшение по эфларским меркам, настолько естественно завершали образ отдаленной обители, что у Кавеха руки зачесались от желания это зарисовать. Он обязательно покажет это маме. Ей бы понравилось. Очень скоро он сможет ее, наконец, увидеть. Он редко позволял себе о ней думать — но если и думал, то с неизменным, почти горячительным теплом. Оттого холоднее ему сделалось, когда Кавех понял. Мехрак не вызывался. А ключников впереди все ещё не было видно. *** Света снова надула губы. Паша устала считать голубей за окном автобуса. Ее старшая сестра надувала губы уже в 15 раз за 38 взлетевших голубей, что не могло означать ровным счетом ничего хорошего. Ярик всегда был более терпеливым из них двоих. — Когда же они, наконец, поймут, что невозможно заставлять себя ждать настолько дольше положенного? Что у нас тоже есть дела? — сказала бы Паша. Со стороны Светы раздалось лишь «Хмпф». Паша была уверена в правильности своего перевода. В конце концов, она всегда была права, и ее старшие близнецы об этом прекрасно знали. Голуби взлетели в 39 раз. — Света, Света, смотри туда! В этот раз я уверена, это они! — Паша, ты так и в прошлые разы говорила. Смирись, мы просто здесь сидим и теряем время, это вряд ли они, — Света не подняла на нее глаз от своего заумного справкочника. Ну и пусть. Бука. — А я вот выйду и встречу! Я знаю, что это они! В ответ не раздалось ничего. О, она еще расскажет об этом Ярику. Пусть сам разбирается с сестрой. Паша невесомо спрыгнула со ступенек и улыбнулась. Да, это точно были они. — Марья Ивановна! Марь Иванна! Идите сюда! Учительница, с которой они приехали сюда, в город, увидев Пашу, очаровательно улыбнулась и махнула рукой группке ребят, наряженных в какие-то невообразимые костюмы, похожие на те, что были в американских мультиках, которые иногда крутили по домашнему телевизору. Паша хотела бы одеваться так же — но родители и, пуще того, школа этого не позволяли. А жаль. Она была уверена, ей бы совершенно точно пошло беленькое платье той милой рыжеволосой девушки. Или костюм вон того недовольного парня в шляпе. Или… — Дорогая Паша, а где твоя сестра? Неужели уехала без нас? Паша быстро вернулась в реальность. — Нет, конечно! В автобусе сидит. Марь Иванна, а вы точно с нами не поедете? — Паша очень хотела бы поговорить с ней, почему-то именно этой учительнице она хотела доверять, настолько взрослой и красивой та ей казалась. — Может, передумаете? Ну, пожалуйста! — Вы с нами не поедете? — раздался недовольный голос сбоку. Он принадлежал мальчику в черной водолазке. Паша не понимала, как можно было всерьез выйти в таком на улицу. Да, может быть, по календарю значился сентябрь — но погода все еще стояла совершенно летняя; по крайней мере, так Ярик убеждал Свету, когда брал с собой в поездку ту короткую футболку. Паша была с ним полностью согласна. Мало водолазки, он еще и пиджак на себя напялил. Ладно хоть, снять и завязать на поясе додумался. Дурачок. — А? Разве я еще этого вам не сказала? Я вас только передам в надежные руки, а потом вам надо будет быть умничками. Забыли разве? И времени вроде бы не так много прошло… Ай-яй-яй. Кто-то хмыкнул нечто наподобие «Так и знал». Кажется, юноша со странно-белыми волосами. Водолазка не унимался. — Вы обещали держать с нами связь, Марья Ивановна. — и вовсе незачем так цедить ее имя. Что он, в самом деле? Паша уже была на него сердита. — Как вы это сделаете, если вас рядом не будет? Ну, нет, такой требовательный тон — и в адрес ее любимой учительницы (ну и что, что не учившей ее и дня?)?! — А вот ты сам и разберись, зануда. Марья Ивановна рассмеялась. — А Паша дело говорит, Алик. Давай ты и будешь нашим связным, ладненько? Никто же не против? Кажется, зануда-в-водолазке был ошарашен. Так ему и надо. — Я точно возражений не имею, — хмыкнул шляпа. Учительница не стала дожидаться реакций остальных. — Вот и славно. Тогда, Алик, будь лапочкой, не забудь передать это Свете. Паша вас проводит и познакомит, а я откланяюсь. До встречи, ребята. На этих словах она потрепала Пашу по голове, приобняла (от нее пахло подвыветрившимся, но все еще вкусным запахом чая со сладостями- или Паша его себе вообразила?) и ушла. Водолазка озадаченно смотрел себе под ноги, не провожая ее и взглядом, как сделали остальные. Все завершилось как нельзя лучше: даже если Марья Ивановна уехала, она ее обняла (!), сделала главной (ну, почти, на пять минуточек, но очевидно главной!) и обняла (!!!). Ради этого стоило терпеть недовольство сестры, жару и этих разнесчастных голубей, в гущу которых она сейчас бросилась. Они взлетели в сороковой раз. И на волне такого полного удовлетворения собой Паша важно произнесла: «Добро пожаловать на ваш автобус! Позвот. позво… позвольте мне быть вашим гидом на эту поездку!» По телевизору же так говорили, верно? Света все ещё была недовольна. Странно, почему? Паша же привела нужных? Впрочем, как говорил Ярик, Света родилась вечно чем-то недовольной — не то правительством, не то людьми, не то всем окружающим ее миром. Паша шутила, что окружающий мир-то сестра как раз очень любила — иначе почему бы пошла в биологи? — Не буду ещё больше тратить свое время. Меня зовут Светлана Путяева. Я ваш официально назначенный сопровождающий на биологической станции МГУ в Звенигороде. Вам все уже должны были объяснить. Где ваш список? И чего они так подозрительно на нее смотрят? — Если вы говорите о бумаге, которую просила вам передать Марья Ивановна, то вот она, прошу. Зануда быстро сообразил. Ну, на то и Зануда, все с ним понятно. Света в то время пробежалась взглядом по списку и, кажется, нахмурилась ещё больше. Хотя куда бы ещё. — Здесь указано, что вас десять. Где десятый? Вперед неловко выступила милая рыженькая девочка с двумя красивыми косичками. — Мы не знаем. — Паша не решалась даже заглянуть Свете в глаза на этих словах. — Он… — Нас догонит. — ух ты, у него и правда белые волосы. Поседел раньше времени? Альбе…? Ой, как его там… альбинос, во! А на вид такие мягкие, пушистые… — Да, да, мы ему напишем! — так у этого кого-то был телефон? Вау, круто! Хотела бы Паша на него взглянуть… Зануда был явно недоволен этой идеей, но Паше уже расхотелось смотреть в его сторону. Она во все глаза рассматривала наряд последней девочки — блестящее синее платье, несколько юбок и восхитительную золотую брошку у воротника, изображавшую маленькую капельку. Красивенькая. — Тогда сами за него и отчитывайтесь. А мы выезжаем. Света постучала спящему водителю, мотор закашлялся и автобус, наконец, тронулся. Только тогда Паша вдруг вспомнила. — Света! Ты же мне обещала! Света пробурчала себе под нос нечто подозрительно похожее на «а я уж было понадеялась». — Вениамин И… Дядя Веня, тогда заедете в монастырь ещё, пожалуйста? Ей даже удалось перекричать любимое дяди-венино радио. Паша всегда в нее верила. — Хе-хе, не вопрос, Светик. *** Тигнари не верил своим ушам. И, раз уж на то пошло, и глазам своим тоже перестал доверять уже с месяц как — с того самого момента, как в их с родителями дом на отшибе леса Авидья постучался не кто иной, как сам господин Нёвиллет. Тигнари ни разу не видел его, но не слышать о главе всего эфларского часодейства не представлялось возможным даже в таком безлюдном месте, которое его родители выбрали своим местом обитания. — Нет. — Мы против его становления Чёрным ключником. — Вы думаете, мы не знаем, что случилось с прошлым? Тигнари не очень интересовался этим, но даже он знал, что ждет ЧерноКлючника. Бесконечная слава и преждевременная смерть. Нет, спасибо. — Вы можете не слушать меня, вы в полном праве. Но не я вынес этот приговор вашему сыну. Всё указывает на то, что этого требует само Время. — Нёвиллет продолжал сохранять одинаково царственный вид. Тигнари в тот вечер стошнило. На следующий день он приехал с Нёвиллетом в Астроград. Город, столица часового мира, был невероятно шумным и грязным — он не шел ни в какое сравнение с мирным уединением леса. Тигнари смотрел на него безразлично-ровно, словно бы в тот момент разучился раздражаться, хотя, без сомнений, город его бесил. Нёвиллет был крайне радушным хозяином — он предоставил Тигнари лучшие комнаты прямо в Лазоре, все его желания, если были высказаны, исполнялись. Должно быть, глава Астрограда помнил о праве приговорённых на богатый ужин; ужин, который всё никак не мог закончиться. Поездка на самую настоящую биологическую станцию была тоже подарком от часового мира своему ЧерноКлючнику? Признаться, он бы счёл её лучшим из подарков, не проводись поездка в компании ключников. Они производили впечатление заносчивых, заигравшихся во власть и могущество детей, прямо под стать астроградским взрослым. Тигнари вдоволь насмотрелся на прозаседавшихся в Радосвете, чтобы разглядеть небрежное невнимание Фурины, скрытое под игривой маской безразличие Лини, беззастенчивую легкомысленность Кавеха. Последний вообще умудрился потеряться в очевидном месте с самого начала — что это, как не ужасная некомпетентность? Впрочем, Тигнари был готов это признать, наверное, он все это видел в деталях из-за приступов мрачной отрешённости, не отступивших от него и до сих пор. Обычно он был добрее. Обычно закончилось с приходом Нёвиллета. Ему лишь хотелось, чтобы и это тоже закончилось. — Тигнари, с тобой все хорошо? Не укачивает? — Нет, Нилу, спасибо за беспокойство. Чем быстрее они приедут, тем лучше. Тем более, ему точно было лучше, чем той девочке с тусклыми глазами, Линетт, та сидела совсем побелевшая, под стать остаткам своей пудры. — Светик, сколько стоим? — Пятнадцать, ой, нет, давайте десять минут, дядя Веня! Девочка, назвавшаяся Пашей, осеклась, видимо, при взгляде их проводника. Тигнари безучастно посмотрел в окно — на биостанцию это было совсем не похоже, пусть он её никогда и не видел. Что-то подсказывало, что это точно не она. — А нам можно выйти? — спросил Лини как-то обеспокоенно. Света лишь обреченно махнула рукой. — Все, кто не вернётся вовремя, пойдут до станции сами. Лини тут же решительно поднялся, аккуратно взяв за руку сестру и подтолкнув ее вперед. Его примеру последовали тихая девочка в платье со звёздами, имя которой Тигнари даже не успел запомнить, его соседка Нилу и сидевший на месте впереди аль-Хайтам. Вестибулярный аппарат, в отличие от мускулов, видимо, так просто не накачивался. Тигнари поёжился. Обернувшись, он увидел сверлившего взглядом его спину Сайно, который тоже решил не выходить. И чего только этому Драгоцию от него нужно? Не его ли тут должны приветствовать со всеми почестями? — Так и должно быть. Остановка, в смысле. На Остале все немножко отстали по графику. К чему он это ему говорит? Тигнари прекрасно знал, для чего нужны остановки каретам — он не был частым путешественником, но базовое понимание и у него было. Остальцы могут сколько угодно называть свою карету «автобусом», но суть от этого не изменится. Разве что милосердно тонкорогов в свои кареты не запрягают. — Не смешно? Давай поясню. А, он об этом. Тигнари и перед переходом фраза Сайно показалась… странной. Серебряный ключник вообще стоял всегда как бы в отдалении от остальных. Раньше Тигнари думал, что из-за силы и имени. — Не знаю, почему ты вдруг решил, что мне интересно твое мнение! — Потому что, Кавех, не меня пришлось искать по всему Звенигороду. — К твоему сведению, нам бы поучиться у Драгоциев! Их искусство совершенно великолепно, у тебя не найдётся, кстати, бумаги? Да и, в смысле, искать? Я же как раз очутился на правильном месте. Кто взял его в Рубиновые ключники? Впрочем, Тигнари опередили. — Ахросимов, это не тот замок, — сухо сказал Сайно. Уверенность Кавеха как рукой сняло. — Садись уже. Не шуми только, — тут Кавех грустно плюхнулся на место рядом с Фальковским. Остальные ключники потихоньку вернулись. Зашла и вышедшая следить за сестрой Света. На этом они и тронулись, решив не терять ни минуты больше. Они проехали всего ничего, перед тем, как их вожатая снова подняла голос. — Кто здесь Алексей Фальковский? Тигнари, может, и не всех запомнил, но был уверен, что Алексея среди них точно не было. — Ну, допустим, я, — с ленцой сказал аль-Хайтам. — Тут написано, что ты староста вашей группы. Так что перекличка на тебе. Откуда-то с задних сидений расхохотался Игорь. Он не переставал смеяться, пока автобус не въехал в лес. Когда по стеклам стали хлестать ветки кленов, все притихли, а Тигнари самому захотелось смеяться. Ладно, последняя трапеза выходит не такой и плохой.