Обиды мëртвых

Доктор Свон определённо не может ей помочь. Ахерон сверлит взглядом витражное окно с неясным геометрическим узором. Цвет стекляшек разобрать нельзя — на улице серой стеной льёт дождь, и на его фоне все части мозаики кажутся удручающе однотонными. В остальном кабинет доктора Свон ничем не отличается от кабинетов других психотерапевтов, которых Ахерон успела посетить за последние два года. Бежевые стены ощущаются как пыль на языке, расставленные на минималистичных полках сувениры куплены в супермаркете напротив, разве что потолки низкие — комната под самой крышей. У Ахерон возникает чувство, что человека, живущего здесь, просто не существует, но вот она, доктор Свон, поправляет офисную блузу и накинутый на плечи полупрозрачный шарф, и в её светлых глазах Ахерон видит мёртвое отражение самой себя. Она задаёт обычные вопросы, такие же безличные и пустые, как её кабинет. Ахерон отвечает с присущей ей смесью апатии и цинизма. Сознание цепляется за сиреневые мягкие на вид локоны, и диалог строится скорее по инерции. Она и пришла сюда скорее по инерции. Запертая в загнивающем без дофаминовой подпитки мозге личность в агонии пытается продлить своё бессмысленное существование. Так болят отрубленные конечности, так непроизвольно сокращаются мышцы у трупов. Ахерон, игнорируя заданный вопрос, спрашивает разрешения закурить. Доктор Свон кивает и встаёт, чтобы приоткрыть витражное окно. Кружевной подол длинной юбки задевает ворс ковра. Мысленно Ахерон ставит ей плюс за то, что она не начала читать лекции о каплях никотина, систематически убивающих лошадей. — Постарайтесь сосредоточиться на тесте. Какой цвет вам наиболее приятен? Ахерон блуждает взглядом по разложенным на столе цветным карточкам. Бездумно указывает на синий, потом на серый, затем берëт в руки чëрный. Еë раздражает, что местный принтер не способен передать всю глубину, все оттенки чëрного, которые видит она. Ахерон эксперт в чëрном. Чëрный обволакивает и уносит в сон, чëрным окрашена бездонная тень, нависшая над ней, чëрным ощущается непоколебимое равнодушие, с которым живëт сама Ахерон. Самый чëрный, который когда-либо видела Ахерон — тот, который ей снится. Еë до сих пор удивляет, что еë сознание способно породить нечто подобное. — Вы много внимания уделили карточке с чëрным цветом, но не выбрали еë первой. Почему? — Недостаточно чëрный, — шëпотом отвечает Ахерон. Доктор Свон не комментирует абстрактный и ничего не поясняющий ответ, кивает так, словно может понять. Притворщица. Ахерон колет под ребро забытое и ненужное чувство злости, но оно быстро растворяется в мерном равнодушном стуке сердца. Мимолëтного импульса хватает только на резкое: — Сомневаюсь, что это важно. Доктор Свон откладывает карточки с грязными мутными цветами. У неë очень изящные руки — тонкие, бледные, подчëркнуто хрупкие. Их можно было бы сломать так же просто, как полые изнутри птичьи кости. — Вы впервые проявили заинтересованность в диалоге. Ахерон уже смотрит на то, как дождь смывает витраж. — Хорошо, — вздыхает доктор Свон, — тогда позвольте задать ещё вопрос. Что тогда достаточно чëрное? Глубина затягивает, заливает глаза непрозрачной густой жижей, и Ахерон физически чувствует как уходит под воду, как последний вдох обрывается захлëстывающей еë волной. Этот холод, обнимающий руки красными цветами, заставляет еë вздрогнуть, потом что она в очередной раз прикасается к чему-то, что гораздо сильнее и опаснее еë, и она так ничтожна со своими руками, испачканными в крови по плечи, по сравнению с бездонной глубиной, унëсшей больше жизней, чем любой из клинков. — То, что вы пытаетесь вытравить из меня таблетками. — У вас есть зрительный образ вашей болезни? — заинтересованно уточняет доктор Свон, что-то чиркая в блокноте. Ахерон закрывает глаза. Её воображение слишком слабо, чтобы представить двухмерную картинку, но кусачие метафоры вьются вокруг стаей саранчи. — Там всегда идёт дождь, — произносит она, и каждое слово звучит так, словно она рассказывает легенду. — Это не потрясает и не ужасает. Там царит безмолвие. И иногда ты задаёшь один вопрос: «Могу ли я умереть навсегда?» Один из её прошлых психотерапевтов однажды сказал, что обиды мёртвых рассеются, когда дождь закончится. У доктора Свон алые губы. Ахерон когда-то носила с собой косметику, и у неё была такая же алая помада. — Но ответ тоже всегда один: «Нет». Ахерон склоняется над пластмассовым кофейным столиком тёмно-коричневого цвета, облизывает пальцы и флегматично тушит ими сигарету, глядя доктору Свон прямо в глаза. Та стойко выдерживает нападку, и смотрит почти с интересом, словно собирается пришпилить Ахерон к рамке и повесить на стене рядом с трупами бабочек, словно хочет запомнить навсегда и вложить в фотоальбом. Ахерон уходит, не тратя усилий на то, чтобы закрыть за собой дверь.

***

«У меня отличное чувство времени» Неверно «Часто я ловлю себя на том, что мои мысли где-то в другом месте» Верно «Я почти совсем не вижу сновидений» Верно «Я постоянно что-нибудь забываю» Верно (Ахерон прикусывает губу, обводя ответ дважды. Это единственное, что по-настоящему еë тревожит) «Я невысокого мнения о психологии» Верно (Ахерон ухмыляется) «Существую я или нет, это не так уж и важно» Верно (Этим вопросом можно было бы ограничиться)

***

Ложь вскрывается глупо. Ахерон без цели выходит из дома, и дождь — бродячая собака, следующая за ней по пятам — настигает еë почти мгновенно. Ахерон раскрывает красный зонтик и алым всполохом плывëт против течения толпы. Если закрыть глаза, можно представить рукоять катаны вместо рукояти зонта. Воздух сырой и прозрачный перед неоновыми вывесками. Ахерон сворачивает в интуитивно знакомый переулок, и чем дальше она уходит от главных улиц, тем сильнее углубляется в прошлое — своë и города, больше, конечно, города, потому что своë Ахерон не помнит. Фосфоресцирующие черви неоновых букв сменяются желтоватым рассеянным светом низких фонарей. Иногда Ахерон кажется, что она живёт на окраине чёрной дыры, искривляющей пространство и время, и поэтому, куда бы она ни направлялась, она никогда не сможет угадать, куда придёт в итоге. Любая траектория, которую она строит, будет искривлена. Так и сейчас — трёхэтажное здание выныривает из пустоты, и под крышей в витражном окне горит слабый свет. Доктор Свон любит засиживаться допоздна. Ахерон складывает зонт. Винтовая лестница похожа на декорацию для фильма. Дверь в кабинет доктора Свон закрыта, и будь у Ахерон хоть капля такта, она бы обязательно постучалась. Удивительно, каким разным может быть одно и то же место — Ахерон шагает за порог, словно ныряет в затемнённый аквариум. В тусклых отблесках таинственно мерцающего на столе шара стены кажутся почти фиолетовыми. Силуэт мужчины, сидящего ко входу спиной, Ахерон замечает не сразу. Всё внимание приковывает доктор Свон. Доктор ли? На нежно-сиреневые локоны, которые кажутся мистически белыми, наброшена вуаль, скрывающая глаза, и лиловое платье, полупрозрачное на хрупких ключицах, струится длинными рукавами вокруг ладоней, сжимающих карты таро. Доктор Свон — элегантность с флёром опасности. Ахерон отдельно слышит обращённые к ней слова и отдельно видит еë чёрные губы. — Ваши часы приёма совсем в другое время, — произносит доктор Свон, и в блеснувших под вуалью глазах Ахерон сначала безошибочно различает страх и лишь потом угадывает азарт. — Я заблудилась, — отвечает Ахерон, и это почти правда. — Мы продолжим в другой раз, — обращается доктор Свон к мужчине. Он оборачивается на Ахерон — проблески седины и вечногорящий гнев в глазах. Доктор Свон мягко, но твёрдо повторяет. — В другой раз. У него резкие движения и за ним стелется шлейф запаха гари. Он проходит мимо Ахерон, едва не толкая её плечом. — Это был очень перспективный клиент, — как ни в чём не бывало сетует доктор Свон, откладывая карты. — Очень интересный. — Чем же? — спрашивает Ахерон, принимая негласные правила игры. — Хотя бы тем, что он представился как Герцог, — хмыкает доктор Свон. — Не он один желает скрыть своё имя. Я уважаю тайны клиентов. — Не знала, что это, — Ахерон кивает на колоду кар, — входит в список научных практик в психологии. Свон пожимает худыми плечами. — Проективные тесты всё равно что карты таро. Главное — правильно истолковать. Ахерон нечем крыть. Мисс Свон прячет подведённые глаза и отстранённо улыбается в пол. — У меня нет лицензии. Я бросила медицинский. Знаете, ведьмы зарабатывают гораздо больше психотерапевтов. Но дело тут не в деньгах. Ахерон ждёт, вслушиваясь в мелодичную речь мисс Свон, стоя ровно напротив. Она — лиловая наперстянка, Ахерон — красная плюмерия, и в этом цветнике кто-то точно кого-то отравит. — А в чём? — В чужих воспоминаниях, — блаженно щурится мисс Свон, и Ахерон впервые чувствует что-то похожее на зависть. — Люди склонны открываться перед теми, кто знает больше них. Перед ведьмами. И перед психотерапевтами. Жизнь похожа на извилистый лабиринт и воспоминания — единственные спутники в нём. Потому Ахерон так часто открывает не те двери.

***

Полуденное солнце пробивается сквозь витраж всполохами синего, красного и салатового. Ахерон могла бы сказать, что это красиво, если бы её понятийный аппарат не утратил этого слова когда-то очень, очень давно. Лучи ложатся на подоконник, падают на пол, но не дотягиваются ни до кофейного столика посреди комнаты, ни до дивана, на котором сидит Ахерон. — Необычно выглядит, правда? — непринуждённо завязывает диалог доктор Свон. Ахерон кивает, даже не пытаясь анализировать вопрос. Перед ней на столе оказывается чашка чая. — Ваша идея? — неожиданно даже для себя интересуется Ахерон, чувствуя слабый отголосок любопытства. — Нет, — качает головой доктор Свон. — Это здание строили как церковь. Потом перепродали, потом, кажется, перепродали ещё раз, почти за бесценок. Потом отреставрировали. А витраж решили оставить. Ахерон не может сдержать слабой усмешки — на месте, которое должно было стать обиталищем Бога, теперь живёт настоящая ведьма, а люди приводят своих демонов. — Иронично, — озвучивает она, и доктор Свон вопросительно поднимает брови, дуя на дымящийся чай. — До монахини вам далеко. Доктор отставляет чай и на её губах блуждает лёгкая ностальгическая улыбка. — Я училась в семинарии, — признаётся она, и по слабому наклону головы Ахерон не может определить, врёт она или нет. — Не закончила, бросила. Ахерон не спрашивает почему, но она всё равно отвечает: — Я хотела изучать человеческие души, а не Божье слово. — Громко сказано. — Пожалуй. — Медицинское образование бросили по той же причине? — бездумно жалит Ахерон. Свон как треснутый, но не расколовшийся орех, лопнувший, но не истёкший соком плод. Секрет раскрыт, но тайна не выдана. — Да, — не вздрогнув, откликается доктор Свон — стоит ли вообще так называть её? — На третьем курсе. — А я доучилась. И это первое, что она говорит доктору Свон о своей жизни. — Работали? — осторожно интересуется она, боясь потерять ариаднину нить осмысленного разговора. — Да, — безлично откликается Ахерон. Этого достаточно. Она говорит, как ленивый кот, играющийся с придушенной птичкой. — Кем? — выжидательно смотрит доктор Свон. Или правильнее сказать мисс Свон — потому что Ахерон видит просыпающийся за её зрачками интерес коллекционера. — Не помню. На самом деле — провожала в небытие. Или уводила из небытия. Это не так важно. Смотрела на то, как падают за грань яркие души. Но как объяснить?.. Доктор Свон хранит молчание. Она хороша в том, чтобы заговаривать зубы, но так беспомощна, когда дело касается действительно важного, что это просто смешно. Если спросить мнение Ахерон, она слишком любопытна и чувствительна, чтобы хладнокровно коллекционировать чужие душевные уродства. Но настойчивость вызывает уважение. Чай дымится и греет — нет, даже обжигает руку.

***

Наверное, таблетки, которые Ахерон бездумно забрасывает в себя, наконец начали делать своë дело («Накопительный эффект», — авторитетно пояснила доктор Свон), иначе неожиданный прилив сил не объяснить. Ахерон моет посуду, и включенный впервые за полтора года телевизор роняет в бездонную тишину еë квартиры несколько слов о грядущем солнечном затмении. И Ахерон вдруг думает: Свон. Свон в свете пробивающегося через витраж красного затмения, Свон, прячущая ухмылку за колодой карт, и еë птичьи руки под длинными полупрозрачными перчатками, и кровавый месяц над еë головой, и светлые янтарные глаза за вуалью. И Ахерон хочет это видеть больше всего на свете. Господи, Ахерон хочет смотреть. И быть такой жадной, какой не могла быть никогда. Ахерон заявляется без приглашения, удачно натыкаясь на мисс Свон в обличии ведьмы, жадно облизывает её взглядом — потому что она выглядит ровно так, как Ахерон себе представляла. — Идём, — коротко бросает Ахерон. В руке у неё лоток с абстрактно купленной по дороге вишней. Признаться честно, Ахерон не помнит, какова вишня на вкус, но ей нравится её багровый цвет и подсознательная ассоциация с парфюмом мисс Свон. Именно мисс — от доктора Свон пахнет персиками. Свон заинтересованно склоняет голову набок. Кривое отражение Ахерон в хрустальном шаре, который она держит в руках, плывёт и теряет очертания, когда Свон ставит его на стол. — Куда? — Свон тушит благовония, и от них по комнате петлёй плывёт белая струйка дыма. — Впрочем, неважно. Дай мне пять минут. Ахерон удовлетворённо кивает. Свон спешно собирается, мимоходом гася свечи тонкими пальцами, и от неё веет азартом коллекционера, но Ахерон не пугает чужое маниакальное желание запереть её воспоминания под стеклом. Если Свон вздумается, Ахерон могла бы и сама себя распнуть на булавках. Главное, чтобы Свон сама после не пожалела о том, что увидела. Они выходят на улицу, в вечерний сумрак и духоту, и длинные тени домов падают им на лица. Свон накидывает вуаль. Остроконечная тень бывшей церкви указывает дорогу. Смотреть на затмение в толпе уличных зевак, раз в жизни прикасающихся к чему-то поистине незыблемому, пошло и глупо. Ахерон обхватывает запястье Свон, кладя большой палец на выпирающую косточку, и тянет её вперёд по тротуару, обходя ворох шумной, слишком яркой для Ахерон толпы. — Стой, стой! — Свон тормозит её, хватая свободной рукой за предплечье. — Подожди. Ахерон терпеливо останавливается, ждёт, пока Свон оправит длинную юбку и возьмёт её под руку. — Мы так торопимся? — немного отдышавшись и поправив вуаль, уточняет Свон. Её острый локоть теперь при каждом шаге утыкается Ахерон в бедро. — Не уверена, — откликается Ахерон, напряжённо всматриваясь в небо. Время и пространство скользят и смещаются, точного ответа не дают, но Ахерон уже почти с благоговением предчувствует наступление затмения, как предчувствуют животные природные катастрофы. Интересно, чувствует ли Свон? Говорят, птицы самые восприимчивые к предвестникам катаклизмов. Ахерон приводит её на крышу жилого дома, и Свон — догадливая, умная Свон — не спрашивает, откуда Ахерон знает, что дверь на чердак здесь не заперта. Ржавчина пачкает ладони. Свон на своих тонких птичьих лапках шпильках с трудом забирается по железной лестнице, и Ахерон галантно подаёт ей руку. — Итак? — вопросительно оглядывается Свон. У неё раскрасневшееся от подъёма, а может, от азарта, лицо, и тяжёлое дыхание оседает на приоткрытых вишнёвых губах. Ахерон сбрасывает с плеч куртку и стелет на бетон. — Сегодня будет затмение. Хочу… — Ахерон запинается, не зная, что более соответствует истине: «хочу показать его тебе» или «хочу посмотреть на тебя во время него». — Достаточно, — кивает Свон, опускаясь на сброшенную куртку. — Мне нравится смотреть. На небосводе солнце стремительно движется к тому, чтобы быть пожранным луной. Ахерон присаживается рядом и ставит между ними вишню — для Свон, и закуривает, закрывая тлеющий кончик от порывистого сухого ветра. — Я могу расценить это как флирт, — смеётся Свон, рассыпаясь по крыше птичьим щебетом. Она надкусывает вишню и убирает косточку, пачкая пальцы в прозрачном красном соке. Ахерон не отрывает взгляда. — Какая досада, что мы всё ещё пациент и врач. Луна выкатывается в пространство перед солнцем, заслоняя его собой. Контур солнечной короны рисуется стремительно и выжигается у Ахерон на сетчатке, так что она отводит взгляд. В рыжеватых отблесках агонизирующего солнца Свон выглядит милосердным божеством апокалипсиса. — Видишь? — Ахерон указывает на небо. Тёмный круг, заключённый в солнечных всплохах, выглядит как око урагана, мертвенное спокойствие посреди бури. — Это достаточно чёрный. Свон послушно смотрит, пока луна не прокатывается дальше, как испорченная киноплёнка, а потом опускает слезящиеся глаза, встречаясь взглядом с Ахерон. Её дрожащие ресницы — свидетельство того, что она наконец поняла. Ахерон знает, что скоро чернота вымоет эту картинку из её головы. Но главное, чтобы помнила Свон.

***

Солнце стремится быть пожранным луной. Мир стремится к тому, чтобы исчезнуть в глотке небытия. Ахерон борется, но недолго. Когда из вишнёвой косточки, заброшенной рассеянной Ахерон в горстку земли и поставленной на подоконник, прорастает что-то светло-зелёное, небытие снова начинает тащить её по спирали вниз. Горло заливает холодной безвкусной водой. Может ли солнце противиться затмению? Хочет ли? Ахерон не знает. Она закрывает шторы, потому что там идёт дождь, там вечно идёт дождь, и простая тишина оборачивается безмолвием. Ахерон всю жизнь гуляет по краю чёрной дыры — есть ли смысл удивляться тому, что теперь она оказалась в её червоточине? Есть ли смысл? Руки такие тяжёлые, словно она разрубила мечом планету. Ахерон опускается на кровать, и прилив накрывает её с головой. В затылке тяжелеет. Проходят годы. Время стекает в воронку вместе с Ахерон, и оставшаяся картинка оказывается настолько сера и статична, что Ахерон закрывает глаза. Контуры собственного тела расплываются в пространстве, и если бы можно было без следа раствориться в нём, Ахерон бы отказалась от гордой возможности переродиться и продолжить цикл в пользу исчезновения. Ибо существование бессмысленно. Ибо любой выбор ничтожен. Ахерон осознаёт это с пугающей чёткостью. Безмолвие раскалывается дверным звонком, но едва ли Ахерон его слышит. Звон льётся в пустоту нескончаемым потоком, пока наконец не сменяется лязганьем незапертой двери. — Ахерон? Лебеди — вспоминает вдруг Ахерон — на самом деле не умирают от тоски по погибшему партнёру. Они живут дальше, хотя, может, им просто незнакома концепция самоубийства. — На меня донесли, и теперь инквизиция хочет сжечь ведьму. Я могу переждать у тебя? — Безмолвие не успевает сомкнуть свои воды. — И знаешь что? Мы ведь больше не врач и пациент. Голос приближается и смешивается с лебедиными кликами. — Ох, Ахерон… Собственное выдуманное имя звучит извне. Желает ли луна пожирать солнце? Ахерон вспоминает — лебеди, вишня и дым, всплохи рыжего на бледной коже, пережитый вместе апокалипсис. Смерть и Верховная Жрица. — Что случилось? — Ты видела, — хрипит Ахерон. Голос ломается, и голосовые связки, словно отсыревшие после дождя бельевые верёвки, оказываются неожиданно тяжёлыми. — Тогда. Свон садится на край кровати и матрас пружинит, как ветка, на которую опускается птица. — Да, — задумчиво произносит она, переплетая пальцы с Ахерон. Обхватить тонкие пальцы Свон оказывается так же легко, как эфес меча. — Настоящий чёрный. Самое страшное, что я когда-либо видела. Свон так легкокрыла в своём бежевом шарфе, что Ахерон жмурится. Если кровь и слёзы одинаково солоны, то нет разницы в том, что течёт по венам, а что капает с ресниц. Свон вздрагивает, когда она сжимает её руку сильнее, но не уходит. Хочет смотреть или помочь — не важно. — Но знаешь, что чернее? — Она стирает слезу с её щеки и опирается на кровать с другой стороны от Ахерон. — Твои зрачки. Свон склоняется над ней, оставляя на лбу долгий беззвучный поцелуй. От блеска на её губах остаётся маслянистый след. Конечно, думает Ахерон, это чёрный лебедь. Математическая катастрофа. То, что было невозможно учесть. Ахерон засыпает. Ей снится искривлённый чёрный горизонт и лиловые руки, хватающие её за подол кимоно.