Обливиэйт от Макнейра как способ устроить личную жизнь

Иногда я начинал задумываться, почему она так выводит меня из себя? Она заучка? — определенно. Она любопытна? — безмерно. Она безрассудна и способна залезть в мой кабинет за шкурой бумсланга для оборотного зелья, или в запретную секцию за необходимой книгой — без сомнений. Но это всё не были причины, способные настолько вывести меня из себя, чтобы придираться к ней по всякой мелочи. По правде сказать, все эти качества были в моих глазах скорее достоинствами, нежели недостатками Грейнджер. Так в чем же дело? Нужно было признаться себе — я боялся за нее. Глядя в эти любознательные глаза, слушая идеальные ответы, определенно рождающие в голове говорившей уверенность в знании жизни, я узнавал прежнего себя и боялся за нее, потому как понимал, насколько реальная жизнь расходится с книжной теорией. Конечно, объективных причин для беспокойства пока не было. Пока. Но, зная Поттера с его стремлением вечно лезть в гущу событий, зная Уизли с его «везением» влипать в неприятности, зная ее самоотверженность и желание спасти всех и каждого, я был уверен, что не сегодня-завтра, она окажется в опасности. Так и оказалось, но, чего я не мог допустить и в мыслях, причиной, приведшей ее в ловушку, стал я сам. Я собирал травы в запретном лесу, когда на поляну трансгрессировал Макнейр с приказом немедленно явиться к темному лорду. Я собирался последовать за ним, когда на поляну собственной персоной явилась Грейнджер. Более того, она достала палочку, и явно собиралась спасать меня от Макнейра. — Профессор, я держу его на прицеле, отходите мне за спину. — Глаза Грейнджер были огромными и испуганными, но рука, держащая палочку, не дрожала. Я изумился таким ее словам, мысленно окинул поляну взором и понял, почему она кинулась мне на помощь. Я весь такой милый, с букетиками трав, в старой мантии, завернутой наподобие фартука, без палочки. «Что, прикажете держать ее в зубах, когда траву рву? Вот то-то же!» И — Макнейр: мантия, капюшон, свистящий приказы голос, палочка. Конечно, безбашенная девица рванула на помощь. Я мысленно застонал и дал себе оплеуху. Она же не знает, что по приказу Дамблдора я шпионю в логове Воландеморта, и, как бы являюсь его «верным слугой». Ох. И как разрешить ситуацию, когда Макнейр уже разворачивается к ней и готов произнести непростительное заклятие? — Макнейр, нет. Второй пожиратель замер, вопросительно подняв брови. — Она нужна мне живой! Обливиэйт! — губами приказал я. Макнейр скривил губы в усмешке: — Как прикажете, профессор. Резкий разворот, губы, шепчущие заклинание, на миг мне показалось: «Авада Кедавра», но — нет, луч, ударивший Грейнджер, был голубого цвета — заклятие памяти. Я почувствовал, как дрожат колени. — Идешь? — равнодушно бросил Макнейр, отворачиваясь от упавшей гриффиндорки. — Через пару минут, — я подпустил в голос холода. — Не могу же я явиться перед господином в столь затрапезном виде? Макнейр кивнул и трансгрессировал. Я шагнул к Грейнджер, опустился на колени, пощупал пульс — в порядке, дышит, сердце стучит ровно, и мое тоже как будто отпустило, я и не чувствовал, что до этого мига едва мог вздохнуть. К мадам Помфри ее нельзя было нести, начались бы расспросы. Времени не оставалось, я подхватил ее на руки, удивляясь, какая она легкая, и отнес в свои комнаты. Одно радовало, в бытность преподавателем я ознакомился настолько подробно с системой потайных ходов замка, что мог перемещаться по Хогвартсу быстро и невидимо, ни в чем не уступая Филчу, иначе без разговоров бы не обошлось. Мои комнаты включали в себя кабинет, прилегающий к учебной аудитории и лаборатории, библиотеку, она же гостиная, носящая это имя только из-за наличия удобного дивана и столика у камина — остальное место занимали книжные полки, и –спальни, где, конечно же, тоже были книги, хотя не столько много, как в кабинете и библиотеке, лишь «для души», почитать перед сном: «Зельеварение» великого Фиделиуса, «Травоведение» Элизы Харт и пара томов самых сильнодействующих заклятий Бобера. Быстро обдумав всё, на миг представив забывшую всё, но по-прежнему любознательную Грейнджер, замешивающую ингредиенты в лаборатории, после чего, наверняка, эту часть замка придется собирать по кирпичикам, я решил оставить ее в спальне. Уложив гриффиндорку на кровать, я быстро переоделся и трансгрессировал. Темный лорд не был в восторге от моей задержки, откровенно говоря, он был зол. Чрезвычайно. — И что за безумная идея заставила тебя просить Макнейра наложить заклятие памяти на грязнокровку? — Красные глаза внимательно изучали меня, будто пытаясь прочесть мои мысли. А может, и пытался. Зная его способности к легилименции, я бы не удивился. Натянув маску равнодушия, я безразличным тоном ответил: — Эта грязнокровка — ближайшая подруга Поттера, и было бы крайне неразумно лишать себя дополнительных рычагов влияния на него. Темный лорд задумался, просчитывая ситуацию. — А ты умен, Северус. Действительно, девчонка Грейнджер может пригодиться, пригляди за ней. Я молча кивнул. Далее — общие организационные вопросы, много шума и мало смысла. Пытки и заискивания. «Фигляр». — Я рассматривал Реддла, он, как будто что-то почувствовав, метнул в меня острый взгляд, я холодно улыбнулся. — Мой лорд, — я намеренно прибегнул к такому обращению, зная, что оно ему польстит, — позвольте мне удалиться. Не хочу, чтобы Дамблдор… — при этом имени его перекосило, я продолжал, — что-то заподозрил. — Иди, — величественный жест. «Как есть, фигляр», — подумал я, трансгрессируя, и успел заметить острый как кинжал взгляд, брошенный мне вслед. Вернувшись, я тихо вошел в спальню, не зная, чего ожидать. Обычно, обморок после Обливиэйт занимает от силы пятнадцать минут, меня не было два часа, или больше, что она могла делать, куда уйти, зависело от того, сколько она помнила, и что позабыла. Гермиона спала в моей постели, но она была раздета. Одежда аккуратно лежала в кресле. Я подивился такой ситуации. Разделась, значит приходила в себя, не ушла в башню гриффиндора, значит, не помнит основных вещей. Не потеряй она память, то первое что сделала бы, обнаружив себя в комнатах «великого и ужасного зельевара», смылась бы по- тихому. Я усмехнулся. Раз не ушла — с памятью дело плохо. Я раздраженно поджал губы. Устал до изнеможения, завтра с утра мне предстояла сложная лабораторная работа на совместном занятии Слизерина и Гриффиндора. Вспомнив Долгопупса, я поежился, не хватало еще спать в библиотеке на узком и жестком диване. Я оглядел кровать. Под простыней Грейнджер казалась совсем маленькой. Много места не займет, мешать не будет. Я разделся, бросив мантию поверх ее одежды в кресло, быстро принял душ и, даже не одеваясь, лишь натянув пижамные штаны, рухнул в постель. В голове билась одна мысль: «Спать, спать, спать.» Утро началось странно-непривычно, я открыл глаза от запаха кофе, понимая, что впервые за долгое время как следует выспался. — Доброе утро, дорогой, — неуверенный, но полный нежности голос заставил меня вздрогнуть. Я перевел взгляд к двери — в открытом проеме стояла Гермиона в моем халате с влажными кое-как закрепленными волосами, босая, и держала чашку кофе. — Я попросила накрыть завтрак в библиотеке, надеюсь, ты не против, — голос был все такой же нежный, любящий и неуверенный. — Гермиона, — от неожиданности я назвал ее по имени, — завтрак? Вообще-то я хотел уточнить: «дорогой»? — но слова застряли в горле. От ее нежного тона вся моя резкость испарилась. Я сел. — О, — Гермиона подошла ко мне, уселась на кровать, поставив чашку на тумбочку, — помню, точно — мое имя. Тут она наклонилась и чмокнула меня в подбородок, так спокойно и привычно, будто проделывала это тысячу раз. — Спасибо, дорогой. — Она задумалась, — ты знаешь, вероятно, я что-то не то вчера съела. Я чувствую себя странно, в голове туман, как от отравления, — она рассеянно потерла лоб рукой, — ничего не помню. — Оу, — я не знал, что сказать. Может она и не помнила ничего, но почему-то вела себя, как моя жена. Я задумался, не было ли это побочным следствием заклятия Обливиэйт, но тут же отогнал мысли прочь. В данный момент нужно было решать, что делать с Грейнджер — в ее физическом смысле, а не эмоциональном. Не мог же я оставить ее здесь. Или мог? Я на миг задумался: «А почему бы и нет? Она определенно думает, что я ей кто-то родной и близкий, она в кои-то веки не боится меня, не хмурится, глядя мне в глаза, и, — я самодовольно улыбнулся, — я ей определенно нравлюсь, ее ко мне тянет». «И, кроме того, — подсказал внутренний голос, — с тобой она в безопасности.» Я насмешливо поднял брови. «В смысле — под приглядом», — тут же дипломатично поправило подсознание. Эта мысль вдруг показалась мне заманчивой настолько, что я задумался. Губы против воли растянулись в довольной усмешке. Гермиона явно приняв улыбку на свой счет, с ногами забралась в постель, вытянулась поверх покрывала, уложила голову мне на грудь, заставив меня замереть, потерлась щекой о мою левую ключицу, и мечтательно заметила: — Как жаль, что у тебя сейчас занятия, — и лукаво покосилась на меня снизу вверх. Второй раз за утро она ставила меня в тупик. Я не знал, как реагировать, и у меня появилось подозрение, а не играет ли она со мной? Про занятия она помнит, а имя, значит, забыла? Я решил испытать ее. Быстрым движением перевернулся, подмяв ее под себя, и, нависая над ней на руках, уставился глаза в глаза. Она лежала на постели совершенно расслабленная, слегка улыбаясь, будто в ожидании приятных развлечений, а я, заметив эти губы — с ее нежной улыбкой, к своему стыду забыл все на свете. Забыл, что мне уже не двадцать, что студенты будут ждать своего профессора в лаборатории меньше, чем через час, забыл, что это я — хотел испытать ее. Испытали меня, и я с треском и с радостью провалил экзамен. Я опустил лицо и поцеловал эти манящие губы, а она ответила — с радостью, будто так всегда было. Ну, я был всего лишь мужчиной, пусть и с железной выдержкой. Но, когда пружина долго перетянута, рано или поздно ее сорвет, и часы сойдут с ума. Здесь с ума сошел я. Я целовал и сминал ее, радуясь, что халат такой просторный, запашной, что элементарно выдернув пояс, я получил ее открытую, всю. Пижамные штаны полетели вслед за халатом, смятая простыня шлепнулась где-то у окна. Она была нежная и мягкая, открытая и отвечающая, я ласкал ее и боялся, уже боялся, что вот она вспомнит, и я вновь увижу испуг в ее глазах. Она смотрела на меня мягко и любяще, она отвечала с готовностью и сводила меня с ума. Я любил ее. Признаться, нисколько я не хороший. Слушая рваный стук сердца, я понимал, что не отдам ее — ни Уизли, ни кому бы то ни было еще. Моя. Моя безрассудная, смелая, умная девочка. Моя мечта и мое преступление. Я ласкал ее в первый, и как будто в последний раз, доводя до неистовства, с радостью чувствуя, как она содрогается подо мной от удовольствия и, мечтая не отпускать ее — никогда. — Северус, — тихий жалобный всхлип накрыл меня волной понимания — она помнит. Я взглянул ей в лицо, ожидая увидеть испуг, но увидел лишь любовь и вину. Она потянулась ко мне, обняла за шею, потянула на себя: — Не отпускай меня, пожалуйста, — просьба как стон. И я целовал и целовал ее, чувствуя на губах слезы — ее, мои? «Мерлин с ними, со студентами, пусть раз в жизни у них будет праздник», — пронеслось в голове. А дальше мысли рассыпались как звезды в июльскую ночь на небосводе. Мыслей не осталось, одни ощущения, чувственный вздох, как стон, прикосновения, как пожар, и — желание. — Не останавливайся, — шептала, молила она. Я и не собирался. Кофе остыл и подернулся пленкой, я лежал, глядя в потолок, обнимая мою женщину, сопящую мне в подмышку, и складывал элементы головоломки. Она смотрела с любовью, она называла меня «дорогой», она помнила мое имя, и то, что утром должны быть занятия. Головоломка не складывалась. Если она помнила, то должна была бояться, если бы забыла, то — все. Ее любовь и нежность не вписывались в картину вообще — никак. На них я и решил сосредоточиться. Видимо, было не так важно, помнит ли что-то Гермиона, большее значение имело то, что она меня явно хотела — неоспоримо — тело не лгало, но и — любила? Я сам поразился такой возможности, а более — неуверенности в себе, появившейся от этого предположения. А что, если? Я задумался, и мысль о ее любви ко мне уже не показалась столь уж невозможной. В конце — концов, она ценила знания, ее привлекал мой острый ум и опыт, почему же мне казалось настолько невероятным, что она могла бы меня полюбить? Я взбодрился — могла бы. Допустим. — «И что ты будешь делать, Северус Снейп, если она тебя любит?» У объективной части меня было миллион возражений, начиная от того, что никто из преподавателей не имел семьи в замке, заканчивая тем, что она — моя студентка. — Фигня! — сознание флегматично отказывалось впадать в истерику, — подумаешь! Семейных не было, значит, вы будете первыми, а там, глядишь, и остальные подтянутся. — Студентка? Так она же не вечно ею будет. У женщин, знаешь и, есть один недостаток, как у котят, они вырастают. — Волан-де-Морт? Ну, значит, придется помочь Поттеру с ним разобраться. Я офигевал от такой наглости внутреннего голоса. Не знал, что я такой… безбашенный. Гермиона пошевелилась, потянулась, довольно вздохнула, погладила меня по груди, поцеловала в шею. — Прости. Ты пропустил занятие, — она лукаво улыбнулась, — баллы Гриффиндора спасены, студенты ликуют. — А, — я ее обнял, прижав к себе, отчего она мило зарделась, — так всё это было затеяно, чтобы спасти баллы Гриффиндора? — Нет, — она возмущенно смотрела на меня, ее лицо раскраснелось от негодования, было так забавно доводить ее, чувствуя каждую клеточку ее тела — своим. — Я хотела… — она покраснела и замолчала. Мне стало интересно: — Ты хотела — что? — Да не «что», а «кого», — раздраженно откликнулась она, — тебя я хотела! Я поперхнулся, одно дело — прийти к логическому умозаключению, что, возможно, твоя студентка к тебе не равнодушна, и совсем другое, когда тебе об этом говорят откровенно. Я поднял брови, Гермиона уже сидела, вся красная. Я откровенно ею любовался, даже завидуя себе: «Вот ведь, повезло мужику!» Она вздохнула, будто собираясь нырнуть, и заговорила: — Ты мне нравился, давно, — задумалась, — всегда, с первого дня, когда обещал околдовать наш ум, — она улыбнулась, — а так как я — это мой мозг, в основном, ты меня и околдовал. — Но ты же меня не замечал! — Она раздраженно тряхнула головой, волосы рассыпались по плечам, а простыня сползла чуть не до талии. Я отвлекся от ее речей. Ниже разворачивалось определенно более интересное действо. Гермиона подтянула простынь, раздраженно затянула ее на груди, я вздохнул и попытался сосредоточиться на разговоре. — И когда Макнейр наложил на меня Обливиэйт, — продолжила она, — я позволила лучу пройти по касательной, а затем сделала вид, что упала без сознания. Дальше ты знаешь, — пристыжено заметила она, опустив голову. — Я не очень понял, — голос мой был хриплым, как будто я долго орал или плакал, — зачем тебе это было нужно? — Да потому что я люблю тебя, идиот! — она смотрела на меня уже с яростью. — Тогда — сто пятьдесят очков Гриффиндору, за чисто по-слизерински выполненный план. — Я любовался ее глазами, секунду назад полыхавшими рассерженным огнем, а теперь — удивленными и растерянными. — И раз уж ты говоришь, что любишь меня, — я ухватил ее за запястья, и, уложив на себя, поцеловал в нос, — как ты смотришь на то, чтобы сменить фамилию на Снейп? Тебя не слишком пугает такая перспектива? Я наблюдал за тем, как ее рот медленно сложился в букву «О» и ожидал ответа с откровенной тревогой, делая при этом невозмутимое лицо. Особенно мне удалась лихо поднятая правая бровь. Гермиона опустила глаза, обдумывая такое вот своеобразное предложение руки и сердца. Вдохнула, с сомнением уточнила: — У тебя будут неприятности? — Со стороны Дамблдора? — Я легкомысленно закинул руку за голову, оставив вторую у нее на спине, чтобы не сбежала. — Нет, не думаю. Скорее он будет рад, старый сводник, — я усмехнулся и добавил на этот раз серьезно: — Ты не думай обо мне или о том как «всё это», — я сделал широкий жест руками, — может отразиться на нас. Ты просто скажи мне: «да», пожалуйста, — последние слова я проговорил очень тихо, не глядя ей в глаза. — Да, — она улыбнулась счастливой и какой-то просветлевшей улыбкой, — да, Северус, я говорю тебе да, да, да, да! — Она уже смеялась, потому что я целовал ее везде, где мог дотянуться: шею, нос, запястья, висок, глаза. Мне хотелось то ли смеяться, то ли петь от счастья. Я такой всегда сдержанный профессор зельеварения чувствовал себя девятнадцатилетним летним мальчишкой: молодым, влюбленным и счастливым. И где-то далеко остались Волан-де-Морт, Дамблдор и Поттер, было только «здесь» и «сейчас». Конечно, в конце-концов, нам пришлось встать и выйти из «уединения». Заглянув к Дамблдору, мы, удачно застав у него Макгонагл, потерявшую свою лучшую ученицу, попросили нас поженить. Увидев изумленные лица, захохотали и унеслись дальше. Потом я дожидался Гермиону у портрета Полной Дамы, пока она собирала вещи, чтобы перебраться ко мне. Пока я, посвистывая, прогуливался по коридору, мимо прошли Поттер и Уизли, они странно косились на меня и шептались. Всё, что я уловил: — «Летучая мышь». — Но в данный момент мне, откровенно говоря, было всё равно. А вот через десять минут я готов был придушить Поттера голыми руками, когда из-за портрета послышался шум, и появилась расстроенная Гермиона, договаривая: «… и это, вообще, не ваше дело!» — Я так понял, речь шла обо мне? — как можно ровнее спросил я, забирая чемодан. Она прислонилась лбом к моему плечу и меня затопила нежность. — Не бери в голову, пошумят и успокоятся, — она улыбнулась. — Ну что, идем? Показывайте ваши апартаменты, мистер Снейп. — Слушаюсь, будущая миссис Снейп. — Я подхватил ее под локоть, и мы пошли домой. Вечером в большом зале состоялась свадебная церемония, Малфой был шафером, а Поттер вел Гермиону к алтарю. Передавая мне ее руку он шепнул, что если я её хоть когда-нибудь обижу, он оторвет мне голову. Я почему-то не обиделся и шепнул: — Идет. У Поттера был совершенно обалделый вид, а Драко искренне меня поздравил, пожелав счастья. Я не ожидал. Потом был свадебный ужин, а всё о чем мечтали в этот момент мы — смыться, как можно незаметнее. Студенты рассматривали Гермиону: с завистью — девушки, с жалостью — юноши и младшекурсники. Они уже успели столкнуться со «Снейпом великим и ужасным». Рассматривая преподавательский стол, я наткнулся на иронично-веселый взгляд Дамблдора. Я вопросительно поднял брови. Директор успокаивающе махнул рукой, мол, разрешаю, должны же быть в нашем мире и радостные события, а не только боль, потери и борьба. Да. Я, помрачнев, посмотрел на жену, такую счастливую и юную и вспомнил другую девушку, которую потерял семнадцать лет назад. «Больше этого не повторится», — пообещал я себе. И сдержал слово. Возможно, теперь у меня был стимул к борьбе, возможно, просто было «пора», но в течение трех месяцев с Волан-де-Мортом было покончено, Пожиратели разбежались как шавки, поджав хвосты, в мире воцарился покой. Не надолго, как оказалось. Жить спокойно оставалось шесть месяцев, о чем мне умиротворяющим тоном сообщила Гермиона. Я представил, во что превратится моя жизнь с появлением ребенка, но почему-то не ощутил ужаса, скорее — любопытство. Мне было интересно на кого он, или она будет похож? Мне бы хотелось, чтобы на Гермиону. Она же предпочитала, чтобы детка пошла мозгами «в папу». Я оценил такой тонкий комплимент моим интеллектуальным способностям и в ответ зацеловал жену до икоты. А потом бегал за водой, просил прощения и, вообще, плясал вокруг нее на цыпочках. Родилась девочка. Вся в мать. Крестным стал Поттер, похоже, мне от него никуда не деться. Что ж, придется привыкнуть. Я философски наблюдал, как Гарри возится с Розой и думал, что наконец-то счастлив.