Сон

      Игорь боится засыпать. После попадания в сон он всегда оказывался либо в кошмаре, где снова и снова названный отец умирал на его глазах, либо с умирающим Разумовским на руках, либо в пустом пространстве, напоминающем большую комнату. Там было темно и пусто. И, к большому удивлению, ощущения от прикосновений к стенам и полу были очень реалистичны. Гладкий и холодный камень под ладонями, который согревается при касании, тихий стук шагов, шуршание ткани одежды - слишком реально. Гром не знает, что и думать по этому поводу.       Игорь не знает зачем он здесь. Сколько бы вопросов не задавал, ответов не получал. Игорь не понимает для чего он здесь. Потому что делать в этой пустой комнате нечего. Игорь не понимает почему он здесь. Даже нет ни единого предположения по какой причине каждый раз он просыпается в этой комнате. Ответов нет, а вопросы лишь множатся. Даже легендарное "думай" не может дать ни одного возможного развития событий от нахождения здесь.       Неожиданно позади раздаются шаги. Стоит обернуться как становится виден Сережа. Но сейчас на том нет кровавого пятна на половину тела, нет грязных волос с едва ли не черными пальцами от графита. Сейчас тот в черных брюках и свободной белой рубашке, как был на презентации "Вместе". Такой знакомый и незнакомый одновременно. Которого нет в живых, но сейчас тот стоит, дышит, моргает. Мертвые не могут говорить, но живые могут: – Умирать страшно, Игорь, – спокойно произносит Разумовский. Без дерганий и заиканий. Так непривычно. Отталкивающе. – До безумия страшно. – Но как ты?.. – Гром даже мысль сформулировать не может. Потому что Сережа - мертв. Умер на его руках уже как месяц назад, хоть кровь до сих пор теплом ощущается на ладонях после пробуждения от кошмаров. Судя по всему, кошмар решил преобразоваться в более ужасный вариант. – Тело холодеет. Ты прямо ощущаешь, как тепло покидает сначала пальцы, потом это чувство поднимается выше, – мужчина говорит ровно и безэмоционально. Словно робот. Словно живой мертвец. – А потом ты уже не чувствуешь конечностей. – Зачем ты мне это рассказываешь? – Игорь не понимает зачем ему ещё одно напоминание о его ошибке? – а эхом раздаётся другой вопрос: "А зачем ты это слушаешь?". Он и сам не знает зачем. Почему-то чувствует, что это необходимо сейчас. Что-то тянет внутри, выкручивает жаром и заставляет оставаться на месте, чтобы Разумовский рассказал свою правду. Это правильно. – Холод пробирается всё выше. Рана жжет огнем, но холод тоже ощущается. Странное чувство, – голубые глаза сейчас смотрят в самую душу пустыми провалами чёрных дыр зрачков. Эта пустота засасывает, сводит с ума и манит в свои глубины. Потому что иначе такую давящую боль в груди объяснить невозможно. Потому что видел своими глазами как жизнь покидает глаза отца после выстрелов с такой же болью. В глазах даже щипать начинает от появляющихся слез. – Дышать становится всё тяжелее. Силы стремительно покидают тебя. Но сердце бьётся так быстро-быстро от страха. Потому что умирать, Игорь, страшно. До безумия страшно. – Прекрати, – просит Гром. Не железный же. Он сложил с себя все полномочия, чтобы добиться справедливого суда, но после речи его лишь отпустили и вернули на службу. Как глупо. – В глазах темнеет и плывет. Даже сравнений не подобрать, чтобы описать это Игорь. – Прекрати! – приказывает Гром. Потому что ещё чуть-чуть, и он сломается. Вся эта история со смертями, Сережей и Птицей с Волковым заставили усомниться в себе и своих взглядах, оставили отпечаток на его внутреннем стержне глубокими бороздами и пятнами ржавчин. – Что именно? Я уже умер, это не исправить, – Разумовский лишь качает головой разочарованно. – Не забывай об этом, – и взгляд смягчается на мгновение. – Прекрати. Пожалуйста... – уже умоляет Гром. Слишком больно слушать это. – А я не умолял, Игорь, – голубые радужки сияют ярко-ярко, горят какой-то эмоцией, но понять какой именно невозможно. – Это позволит спасти чужие жизни, поэтому я пожертвую собой. Еще в лодке обсуждали. Помнишь? Зато теперь Птица не сможет больше никого убивать. – Зачем это всё, Серёж? – уже не Разумовский после всего произошедшего и сказанного. – Я не могу оставить тебя, Игорь. Ты видишь и слышишь меня. Ты такой же как я, – мужчина приближается, заглядывает в глаза. – Особенный. Не после моей смерти, а с рождения такой. – Что... что это значит? – Игорь уже ничего не понимает. Совершенно. Эти странные речи про особенность и присутствие Сережи во снах лишь больше запутывают и не дают ответов совершенно. Рубинштейн рассказывал что-то про сверхъестественную сущность в том и эксперименты. Неужели это следствия этого? – Глупый Игорь, – слабо улыбается Серёжа. – Теперь я привязан к тебе. Твоя личная Птица, – тот взмахивает рукой кругом перед собой, и исчезает с громким шорохом крыльев и знакомым "думай" его же, Игоря, голосом.       Гром резко просыпается в ночи, слыша отголоски шороха перьев.