Проникая в душу

      Тонкие пальцы слабо возятся с застёжкой наручных часов, пытаясь отцепить клипсу и стянуть этот драгоценный наручник с запястья. Там, где ремешок сжимал его кожу, остался красный вмятый отпечаток. Ичиро обхватывает его пальцами и разминает в тщетной попытке вернуть коже прежнюю бледность.       Приглушённый свет настольной лампы отбрасывает на стену его огромную сгорбленную тень: у Ичиро не осталось сил держать осанку. Горячий пот приклеил рубашку к спине. Чёрные брови сведены в грозной складке ещё с обеда и с тех пор так и не вернулись к прежнему спокойствию. Давно испорченная причёска дразнит его лезущей в глаза назойливой прядкой.       Он швыряет часы на прикроватную тумбу, безразлично наблюдая, как они скользят по гладкому дереву и исчезают в пространстве между стеной и мебелью. Ичиро сжимает челюсть, стараясь не раскрошить зубы, и в который раз за день запускает в волосы пятерню, желая вырвать проклятые патлы вместе со скальпом.       Ичиро просто пиздецки устал. Фактически, ему плевать уже на всё.       Всё пошло по пизде с того самого момента, как он открыл глаза утром. Шум за окном разбудил его на полтора часа раньше будильника. Ичиро ненавидит дождь, и будто в насмешку прямо после этой мысли небо пронзил шпиль света. Сразу за ним раздался такой грохот, будто в тот самый момент его дом штурмовала авиация. Гроза стучала в окно дождевыми каплями, облепила небо жирными тучами и застелила рассвет. Натаниэль, убаюканный бурей, спал непробудным сном, растянувшись на своей половине кровати. Как и полагается человеку, встающему по будильнику.       В обед вышло солнце. Оно нещадно жгло Ичиро шею, нагревало тёмную мебель, выжигая на затылке все проклятья, что вертелись на уме, и даже плотные шторы в офисе не спасли от жаркой задухи. Дневной зной выпалил последние добрые мысли в его голове, оставил тлеть угли спокойствия и одним своим лучом разжёг такой пожар, что к концу дня пришлось физически сдерживать себя, чтобы не врезать хорошенько каждому, кто с ним говорил. Чтобы не разбить их физиономии о стол.       С тяжёлым вздохом Ичиро стягивает пятками туфли и оставляет их валяться у порога. Последние крупицы самоконтроля мужчина тратит на попытку раздеться и сложить костюм ровной стопкой. Движения лёгкие, точные, выверенные годами, но пуговица на манжете так не считает. Эта сучка цепляется за рукав пиджака и отлетает в другой конец комнаты, на добивочку звякнув об окно. Дзинь!       Ичиро рычит, срывая с себя одежду, оправляя мерзкие тряпки летать по комнате.       Сука!       Немедленно нужен горячий душ, чистая одежда и уснуть на тысячу лет. Стереть этот день из памяти, содрать его вместе с кожей, чтобы в офисе, дома – всяким звуком, каждым движением – больше его не вспоминать.       Ичиро берёт из шкафа пушистый халат и исчезает в ванной. Он, уставший, вымотанный, истерзанный этим днём, ступает под град капель и хватает жёсткую мочалку. Трёт так, будто в поры въелась грязь, будто запах пота навсегда заменит ему воздух. Останавливается только когда от разодранной в мясо кожи его отделяет одно движение. Р-раз – и пустит кровь.       Пробуя собрать кашу в голове и придать ей какую-то форму, Ичиро опирается руками о стену. Вода отбивает своё крещендо, купаясь в изгибах его тела. Скользит по голове, сбегает с плеч на спину, исчезает в ямочках на пояснице. Собирается мокрой лужицей у его ног, а потом стыдливо исчезает в водостоке.       Он прикрывает глаза, слушая, как шумит водяной град, и вздыхает. Тело начинает отпускать, и на смену скованному напряжению приходят спазмы в плечах и боль в ногах.       Сквозь шум воды Ичиро слышит, как хлопает дверь. Наверное, Натаниэль. Наверное, слинял с банкета, потому что может.       Пора выходить. Своим жалким видом я его не растрогаю.       Он ступает на коврик, будто рождённый из лавы. Над телом клубится пар, приятная нега окутывает чистую, выдраенную до скрипа кожу. Всякая злость и раздражение оседают на зеркале конденсатом, и Ичиро стирает его одним движением ладони. В отражении – иссиня-чёрные волосы, упавшие на усталые глаза.       Нужно поспать.       Он приводит себя в минимальный порядок и открывает дверь. Пар вываливается в спальню, как тяжёлый снежный ком, таща за собой запах геля для душа и зубной пасты.       Натаниэль разваливается на простынях, сбросив обувь и расстегнув мятую белую рубашку. Его волосы завиваются на концах от уличной влаги, а ремень валяется у изножья кровати. Он бессовестно скручивает косяк, просыпая крупицы травы себе на грудь. – Я спёр тебе тарелочку, – он указывает на утонувшую в одеяле посудину с фруктами. – Плохой день? – спрашивает Нат, разрывая обычную сигарету и извлекая из неё фильтр.       Он смахивает табак в пачку, а потом пихает фильтр в один конец самокрутки и смачивает языком концы бумажки, чтобы склеить ровную трубочку и согнуть кончик. Пальцы двигаются ловко, шустро находят зажигалку и ч-чик!       В тёмной комнате, где только луна проникает через окно, маленький короткий огонёк отбрасывает неровные тени на лицо, которое Ичиро знает лучше, чем любое другое.       Первый затяжка – Натаниэль откидывает голову на подушку, растекаясь по кровати вязкой жижей. К ночи погода снова испортилась: тепло дня рассосалось, набухшие от дождя тучи облепили небо. От густого едкого дыма окна мигом запотевают, оставляя их в скромном уединении, не давая ночи заглянуть в комнату. – Не то слово, – тихо отвечает Ичиро, сбрасывая халат.       Холодный воздух мигом облизывает его горячие руки, дразнит мурашек на коже. Босые ноги ступают на голый пол, пальцы поджимаются от маленькой морозцы. Зуд в лопатках – взгляд голубых глаз. Нат мурлычет что-то себе под нос, взбивает подушки, чтобы устроиться повыше, и затягивается так глубоко, что косяк почти дотлел до фильтра. Он пускает колечко из дыма в сторону Ичиро и мужчина почти может ощутить его горечь на кончике языка.       Он надевает свои спальные штаны и шаркает к кровати. Хватает вишенку из тарелки, откусывая хвостик с тихим «клац».       Вот она: прекрасная, идеальная тишина, нарушаемая только шумом ветра за окном.       Нат протягивает ему руку.       Обычно Ичиро не курит, но сегодня вечером он так до охерения напряжён, что последствия его не волнуют. Последний раз он расслаблялся целую вечность назад и едва может вспомнить, какого это было.       Табачного мешочка не хватает даже на половину затяжки, поэтому Веснински швыряет окурок в пепельницу и принимается крутить новый. Высовывает мокрый язык и одним кончиком с достаточным количеством слюны смазывает сторону бумажки. Ичиро гонит навязчивый образ его открытого рта, просто наблюдая, как Нат извлекает очередной фильтр. Его длинные тонкие пальцы баюкают самокрутку, покачивая её взад и вперёд, пока травка не утрамбуется.       Он скрутил ему не слишком много, но всё равно сразу после первой короткой затяжки Ичиро морщится и кашляет. Горячий горький дым царапает ему горло, лижет гланды и выходит изо рта плотным белым облаком. Он заполняет небольшое пространство между ними, и на мгновение Ичиро теряет Натаниэля изведу. – Лучше? – Это новый сорт? – Ичиро мажет языком по нёбу, пытаясь чётче разобрать вкус. – Более горький.       Нат лениво улыбается, глядя на него сквозь ресницы. Ичиро чувствует, как его собственные веки медленно тяжелеют, и телом наконец-то прокатывается волна долгожданного тепла. За весь день, возможно, именно в этот момент им овладевает настоящее расслабление. Он глубже тонет в одеяле, берёт ещё одну вишню и сжимает челюсть, слушая треск косточки за щекой. – Как прошёл банкет? – спрашивает Ичиро. – Как обычно, – лениво тянет Нат. – Я стоял в тени и выходил только тогда, когда нужно было улыбнуться и выпить. А ещё я вкусно поел.       Ичиро посмеивается. – Я рад. – А у тебя? – Сегодня я застрелил своего секретаря.       Натаниэль кривит губы и поворачивает голову. – Почему?       Простой, как пять на пять: – У него тупое лицо.       Натаниэль громко смеётся, и облако дыма разлетается от силы его дыхания. Пепел с конца самокрутки падает в ложбинку между ключиц, но он этого не замечает. – Ой дела, я и не знал, что ты такой придирчивый. Утю-тю, Лорд Морияма, как же ты до этого столько с ним работал? Катаракта на старости лет? – У тебя сейчас тоже довольно тупое лицо.       Нат довольно мычит. – Так застрели меня.       Ичиро улыбается одними глазами. – У меня не осталось на сегодня сил.       Они лежат в тишине, которую иногда нарушает лишь шелестение бумаги или раскаты грома. Ичиро прикрывает глаза и откидывается назад, выгибая шею. Голова наполнена ватой, словно он пьян, кончики пальцев зудят.       Нат время от времени поглядывает на него, трогает глазами, но ничего не говорит. Его лицо, освещённое молнией, расслаблено и спокойно. – Ты устал, – говорит Натаниэль. – Да, – отвечает Ичиро, вдавливая затылок в подушку. – Хочешь, я... помогу тебе расслабиться?       Одного взгляда хватило, чтобы понять: ни одной доброй мысли в этих глазах нет. – Я не в настроении для секса, Нат.       Натаниэль растягивает по лицу ехидную ухмылку. – Никто ничего не говорил о сексе. Но если у тебя есть какие-то идеи, то я весь во внимании.       Ичиро выгибает бровь, снисходительно посмеиваясь. Он обхватывает фильтр губами, втягивает щеки, чтобы заполнить легкие дымом. Выдох – прямо Нату в лицо, чтобы видеть, как он слегка прикрывает глаза, как трепещут темно-рыжие ресницы, и как белый дым огибает его лицо и исчезает в волосах. – И что ты хотел предложить? – Вообще-то, я планировал сделать тебе массаж, но раз уж ты заговорил о сексе... я хочу кое-что попробовать.       Ичиро не отвечает. – Обещаю, тебе понравится. – Не интересует, – хрипит мужчина, снова слабо покашливая.       Нат цокает, поворачивается к нему боком и подпирает голову рукой. – Ты всегда такой придурок или мне просто везёт? – Я устал сильнее, чем хочу тебя. Да и вряд ли ты придумал что-то такое, чего я ещё не пробовал.       Натаниэль выгибает бровь почти к линии роста волос. Открывает рот, хочет что-то сказать, но закрывает, оскорблённо поджимая губы. В глазах чиркает гнев. – Ой, – только смеётся Ичиро, – я задел кого-то за живое? – Нет. Но попытка была хорошей, – и вдруг: – Ладно. Спи, старичок.       Сдался.       Так легко?       Натаниэль отворачивается к окну, рассматривая ночную бурю. В белом дыме он похож на призрака. Такой же тонкий, неуловимый. Сейчас возьмёт и исчезнет. Если Натаниэль хотел чего-то, это значит, что мысль пришла к нему не только что. Скорее всего он вынашивал её где-то с месяц, изучил сверху донизу, надкусил и попробовал, прежде чем принести её Ичиро.       И Лорд не может отрицать, что ему любопытно. – Чего ты хотел? – голос низкий, полный интереса.       И ответ ожидаемый. Сухой, лаконичный. – Ничего. Спи. – Нат.       Тишина, которой он был так рад вначале ночи. – Натаниэль.              Нужно трижды думать, прежде чем пресекать его. Этот человек обижается так, словно в его распоряжении вечность.       Ичиро тянет руку к его талии, лезет под смятую на спине рубашку. Шумно выдыхает в плечо: – Ну хорошо. Только не долго. – Так не получится. – Почему?       Натаниэль послушно следует за сильной рукой. Он седлает бёдра Ичиро, наклоняется так низко, что рыжие волосы щекочут чёрные брови, выдыхает так горячо, что влага после душа мгновенно испаряется. Его нос прячется в смоле чёрных волос, вдыхает запах шампуня, движется ниже – к щеке, и выше – к уху.       За ним – табун мурашек.       И шёпот, сладко-горячий, бьющий прямо в пах: – Потому что сегодня главным буду я.       Он подаётся вперёд, двигается быстро, но даёт секунду заметить и отступить, если вдруг и правда нельзя.       Ичиро видит. Он видит и не шевелится.       Главным будет он...       Что ты задумал, Нат? – Куда ты лезешь, м? – вопрос отбивается от черепной коробки, Ичиро повторяет его вслух.       Натаниэль смотрит сверху вниз. Пожимает плечами.       Не хочешь – не соглашайся.       Нат тянет руку к его плечу. Ведёт ладонью по влажной коже, чертит линию на предплечье и накрывает запястье своим. Сопротивления не встречает. Он повторяет позу Ичиро зеркально, будто эта рука – продолжение его собственной. Сжимает пальцы, тянет ладонь Ичиро к своему лицу. Обхватывает губами зажатый между указательным и средним пальцами косяк.       И смотрит.       Смотрит так, что сразу понятно – не убежать. Взгляд – провокация.       Первая затяжка долгая. Затем Нат улыбается – дым валит сквозь зубы – и тянется вниз, выдыхая в рот Ичиро. Тот давится дымкой, пускает её сквозь губы, принимает, разрешает.       Рывок.       Натаниэль врезается губами в горячий рот, да так сильно, что Ичиро глубже вталкивает в подушку, потонув почти полностью. Нат мычит, и дрожь пробегает по телу Ичиро как рябь по воде. Одним сильным движением челюсти он раздвигает неподатливые губы, кусает до крови, зализывает, извиняется, и отстраняется с мокрым причмокиванием так же, как и налетел – неожиданно, резко, нежеланно.       На вкус как травка, вишня и слюна.       По телу пробегает ток, когда сухая кожа Натаниэля прилипает к влажной коже Ичиро. Там, где пальцы Веснински прижались к запястью, пульс отбивает автоматную очередь. И он чувствует. Чувствует, улыбается, отпускает руку и возвращается на свою половину кровати. Вот так просто, будто секунду назад не налетел как катаклизм.       Натаниэль улыбается так же туманно, как и дым вокруг.       Улыбается, падла, потому что знает – Ичиро интересно. Его вкус намертво въедается в его язык. От смеси травы и Натаниэля у него текут слюни, едет крыша, хлипкие болты самодисциплины ржавеют и трещат. – Ну и куда ты? – А что? – Нат стягивает ставшую ненужной рубашку. – Уже захотелось? – Мне любопытно как далеко ты зайдешь, – говорит Ичиро, поднимаясь на колени. Его слегка ведёт в сторону, но усталость медленно спадает. – И как разочаруешься в конце.       Усмешка. – Ты так в этом уверен.       Морияма подаётся вперёд. Указательным пальцем нежно, будто с женщиной, оглаживает лицо Натаниэля. – Я не из тех мужчин, которым нравится, чтобы их брали. Мне нравится, когда беру я. – Рад быть твоим первым, – ёрничает Нат, но сглатывает. Он прекрасно помнит, как берёт Ичиро, и от картинки перед глазами коленки дрожат.       Температура в комнате поднимается до критически высокой. Им спирает дыхание, грудные клетки ходят ходуном, рёбра трещат от натиска сердца. Ичиро проходится языком по укусанной губе, смотрит Натаниэлю в глаза с такой интенсивностью, что роговицы дрожат.       Напирает. Хочет напугать. – А вот и нет, – одними губами, но Нат слышит. – Ты у меня не первый.       Хочет посмотреть, не струсит ли.       К чёрту.       Если бить, то с размаху.       И на мгновение, короткое как северный день, видит – задел. Больно полоснул по гордости, укусил эго. Ичиро думает, что сейчас Нат отступит, но нет. Играет на челюсти желваками, а потом улыбается так, словно победил. Всё же бьётся он лучше Ичиро, и удары выдерживает стойко. – Знаешь, что я думаю? – говорит Натаниэль, упираясь грудью в грудь Ичиро.       Лорд опускается лопатками на одеяло. Тело сверху обхватывает его талию сильными бёдрами, сжимает, чтобы не сбежал.       Нос к носу, глаза в глаза говорит: – Я думаю, что тебя ещё ни разу не ставили на место. Поэтому ты и возомнил из себя непобедимого.              А перед глазами Натаниэля картина: незнакомец, нагнувший Ичиро над столом, над кроватью, прижавший к подоконнику, да куда угодно. Наимилейшая картина. Юный лорд, позволяющий мужчине из далекого прошлого возыметь над ним власть. И та дрожащая ублюдочь, сморщившая лицо и даже не смотрящая, куда хаотично, без какого-либо темпа вдалбливает свой член.       И ясно, почему Ичиро так нахохлился от предложения. Но Натаниэль – не то бестолковое нечто, забравшее его девственность. Натаниэль с закрытыми глазами может отыскать на его теле точки, из которых свяжет удовольствие. Он изучил Ичиро так же хорошо, как изучает своих врагов. Ему известны секреты его тела, о которых сам лорд, возможно, и не догадывается.       Натаниэль – громоотвод, имеющий достаточно силы, чтобы укротить эту бурю. – И разве я не прав? – улыбается Ичиро.       Третий поцелуй – насилие в чистом виде. Зубы кусают губы, а языки борются за господство.       Они вдыхают запах кожи, мешают его с травкой, усиливают эффект наркотика в стократ, потому что это они, потому что они друг с другом.       Натаниэль начинает с Ичиро так же, как он начинал с ним. По обыкновению медленно, мажет руки по телу, не торопится. Нат не такой физически крупный как Ичиро, но это едва ли мешает им сойтись как пазлам из одного набора.       Ичиро, гадкий ублюдок, закатывает глаза, но не от пьянящего удовольствия, а будто бы ему наскучило происходящее. Будто бы Натаниэль не чувствует, как каменно у него стоит.       Сука.       Нат может быть сильнейшим бойцом клана, он может быть одним из самых молодых богачей Америки, но под этим снисходительным взглядом он словно маленький мальчик, пытающийся откусить больше, чем может проглотить.              Он обхватывает пальцами член Ичиро. Качает его в ладони, гладит большим пальцем выпуклую вену, и пусть между ними преграда их пижамных штанов, мужчина все равно шумно вздыхает, прикрывая веки.       Вот и первая победа за ночь. Дальше – больше.       Нат царапает короткими ногтями косые мышцы живота и смеется, когда Ичиро крупно вздрагивает и выгибается над кроватью. – Кажется, кому-то нравится.       Следы от ногтей медленно краснеют. – Естественная реакция организма, – парирует лорд. – Придумай что-нибудь новое. – Как скажешь. Поворачивайся.       Ичиро мешкает секунду, обдумывает его слова. За неподчинение получает крепкий шлепок по бедру. Цепкая ладонь сжимает заднюю часть ноги, именно в том месте, где больнее всего. Морияма еле сдерживает порыв застонать в голос. Другая рука Натаниэля всё ещё на члене – натягивает штаны и безжалостно трёт твердую ткань о ноющую головку. – Я сказал, поворачивайся.       Бля-я-ять… – Хорошо, – голос хрипит, будто вот-вот сорвётся. Ичиро вырывает ногу и разворачивается к нему спиной. – Веселись, пока можешь. Это не продлится долг- Ммх!       Ему не дают договорить.       Натаниэль хватает его патлы на затылке и упирает это самодовольное лицо в подушку. От силы Ичиро проезжает голой грудью по гладкому одеялу и упирается лбом в изголовье кровати.       Рот безвольно открывается. Немой крик, мольба, всё вместе?       Натаниэль пристраивается сзади. Рывком поднимает его задницу в воздух, наступает коленями на подколенные ямки Ичиро. Хватает его локти и заводит руки к пояснице, чтобы посмотреть, как красиво перекатываются мышцы спины. – Что ты там говорил? – интересуется мимоходом, будто бы не слышал. – Господи, – ноет Ичиро, когда напряжение между болью в теле и давлением крови в члене достигает предела.       Он будто находится между разноимёнными сторонами магнита, где под ним – мягкая кровать, а над ним – жёсткий Натаниэль. И от силы их сопротивления у Ичиро коротит мозг. – Меня зовут Натаниэль, но спасибо.       Пижамные штаны слетают быстро. Остаются висеть где-то на бёдрах, но никто уже не обратит на них внимания.       Веснински облизывается.       Вот он, сам лорд Морияма. Прямо перед ним. В коленно локтевой. Бери и делай с ним что хочешь.       Уперевшись ладонью в центр широкой спины, Натаниэль давит. Ичиро прогибается дугой, взводит задницу выше. Горячий воздух лижет ягодицы, грубые пальцы сжимают-разжимают, и белёсая кожа краснеет, прямо как уши её хозяина. – Давай уже, – рычит сквозь зубы Ичиро. – Ш-ш-ш… – Натаниэль гладит его широкими движениями, прикасается ко всему, кроме пульсирующей дырочки. – По-твоему не будет.       Р-раз!       Громкий шлепок. От его силы накуренный дым разлетается во все стороны, формирует вокруг них купол. А на высоко задранной заднице краснеет отпечаток ладони.       Возможно, Натаниэль ослышался, но, кажется, кто-то пискнул в подушку? – Пожалуйста, Нат…       Пожалуйста.       Твою мать. – Пожалуйста… что?       Дразнит. Дразнит безбожно, издевается как может. Как странно, что Ичиро до сих пор не понял, что всё это время он зеркально отражал действия Мориямы по отношению к нему.       Пусть это будет месть за все те ночи, когда Натаниэль изнывал в собственной смазке, пока Ичиро играл на его теле, как на скрипке. Месть масштабная и грандиозная, но бля-я-я-ть, какая охеренная.       Натаниэль и сам течёт. Его член сочится преякулятом прямо в белье, и если он не начнёт прямо сейчас…       Он отшвыривает тело и встаёт, чтобы порыться в своей прикроватной тумбочке. Ичиро высовывает голову из подушки, недоумённо смотрит сквозь пелену потных чёрных волос. Наблюдает за каждым движением. Контролирует как Натаниэль достаёт из ящика пачку презервативов и смазку. Видит и будто только сейчас в полной мере осознаёт: не шутка, не типичный натовский прикол. Его действительно отымеют как суку.       Нат не спешит. Обходит кровать, разрывает зубами прозрачную плёнку на пачке, и всё время смотрит в глаза. И когда кровать прогибается под его весом, Ичиро сам разворачивается и подставляет себя ему на милость.       Давно забытая тарелка с фруктами валяется на полу. Содержимое рассыпалось по комнате, точно как Ичиро, тоже в бреду, хмельной от возбуждения.       Пальцы Натаниэля – боже, эти пальцы – размазывают смазку по колечку мышц. Указательным он водит по кругу, на пробу толкается подушечкой, входит ровно по первую фалангу и отстраняется, наблюдая за вязкой ниточкой, тянущейся за ним от дырочки. – Ну и кто теперь ведёт себя как мудак? – хрипит Ичиро, выглядывая из-за плеча.       Твою мать.       Его лицо покраснело так, словно только что Натаниэль долбился ему за щеку. Румянец обхватывает даже длинную шею, оседает на белых плечах.       От этого вида Веснински едва не кончает в штаны. Но в ответ мяукает: – Ну поплачь.       Рывок.       Жар обжигает вены. Как удар тысячи вольт сразу тысячу раз.       Ичиро дёргается назад, встаёт на колени. Прилипает спиной к груди Натаниэля и насаживается на пальцы так резко, что из глаз валят искры. Он вгоняет сразу два по самые костяшки, запрокидывает затылок Нату на плечо и дышит, дышит, дышит. – А-ах…       Мокрая от пота ладонь обхватывает его за грудь, чтобы не дать упасть мордой в одеяло. Нат бережно обдувает влажный висок, сеет мурашки на поле его голой кожи, невесомо обводит соски. – Полегче, – шепчет он, поглаживая стеночку внутри Ичиро. – С тобой же нужно понежнее.       Ичиро втягивает живот, но выгибается так, словно вот-вот сломается пополам. Говорит сквозь глубокие вдохи: – Я не стеклянный. Делай так, как…нравится.       Разрешил.       Хорошо.       Просто отлично.       Натаниэль убирает свободную руку и Ичиро – один большой оголённый нерв – падает под него плашмя. Как нравится? Ты точно уверен, дорогой лорд?       Ичиро давится своими же словами, как только Нат задаёт такой бешенный темп пальцами, что трещит запястье. Он позволяет подушечкам выписывать своё имя на той самой точке, от которой у Ичиро подгибаются пальцы на ногах.       На… – Ах!       Та… – Чёрт!       Ни… – М-м-м-х!       Эль…       Ох, сколько раз он дрочил, представляя себе эту сцену. Сколько раз не так уже и тайно пялился на этот охеренный зад, желая оказаться внутри. Сжать кулаком чёрные волосы, потянуть голову на себя, чтобы увидеть, как у Ичиро бешено текут слюни.       Нат надрачивает свой болезненной возбуждённый член, пока делает почти полный прокрут пальцами, сгибая их полукругом и зажимая чувствительную мышцу внутри.       Ичиро тянется к себе, обхватывает дрожащей рукой головку. Скользкая от изобилия смазки рука не сразу может задать ровный темп, но если он постарается… – Нет-нет-нет, – цокает Нат, наваливаясь сверху и отнимая блаженное освобождение. – Кто сказал, что можно?       Морияма рычит. От злости, от стыда, от предательского жара в животе. От одного вида Натаниэля. От жгучего пота, залившего глаза. – Ну и как тебе, Ичиро? – едино, с расстановкой. – Сносно, – сквозь зубы, нечётко. – Ох. Так я тебе сейчас совсем голову снесу.       Резко достаёт пальцы. Звук грязный, мокрый, прямо как тот судорожный всхлип, который издаёт Ичиро. Что-то стекает по бедру, но он отказывается признавать, что это его. – Ну, дорогой, – шепчет Нат, натягивая на член презерватив. Под прозрачным латексом разогретый, готовый к работе орган. – Пустишь внутрь?       Ичиро смотрит на член Натаниэля и пытается представить, на что это будет похоже. Одна за одной мысли сбиваются как товарные поезда, летят в кучу бессвязного бреда, который он бубнил в подушку. – У тебя пять минут, – выдыхает Ичиро, да так, будто что-то ещё контролирует. – Засекай.       Всё происходит за долю секунды.       Натаниэль переворачивает его на спину – откуда в нём столько силы? – и входит. Вот так сразу. По самые яйца.       Темп задаёт неумолимый. Долбит его как таран, навалившись сверху всем своим весом.       Ичиро видит звёзды.       Он забыл все колкости, все глумливые слова, потому что…       Потому что…       Ну.       Потому что не ожидал. До сих пор не верит, что всё происходящее – правда. Натаниэль сильный, но Ичиро не думал, что он будет так напирать.       Думал, побалуется и бросит, как он любит. Думал… думал… – Ах!       Думал, что всё – фарс, что смелости не хватит. А сейчас он внутри, так глубоко внутри, что Ичиро чувствует его вкус на гландах. Нат забрался глубоко: стал кровью в венах, воздухом в лёгких, костями под кожей. Его руки проникли ему в душу, а член... по самые, сука, мозги.       Ичиро обхватывает его талию ногами, пытается умалить темп, вынудить остановиться, но так загоняет его только глубже. Как будто это вообще возможно – ещё глубже.       Он не знает куда деть руки.       Ухватиться за одеяло? Выдавить из члена подступающий оргазм? Схватит Ната за волосы? Что ещё, куда ещё можно…       Мужчина широко распахивает глаза, когда всё прекращается. Нат остановился, а его всё ещё водит туда-сюда по одеялу, как неприкаянного. – Что…       Веснински тянется к тумбочке. Берёт, сжимает губами косяк, чиркает зажигалкой. Маленький огонь отражается в каждой капельке пота на его теле, создавая скопление галактик прямо на коже.       Он стоит вот так: на коленях, сунутый в Ичиро по самый корень, раскуривает самокрутку. Воздух сразу наполняет запах жжёной травы. Нат оставляет сигарету в зубах, хватается за бёдра Ичиро и продолжает.       Долбит безжалостно, мелькает где-то сверху в темноте горячим зажжённым кружочком.       Пепел падает Ичиро на грудь, но он совсем не чувствует ожога. Какой ожог, если настоящий огонь – внутри?       Натаниэль тянется, чтобы стряхнуть, но только размазывает черноту по белой груди. Расписывается. Вырисовывает картину грехопадения Ичиро Мориямы. – Сколько осталось? – спрашивает, выдыхая дым.       Минуты две, три, полторы… какая разница? Он не сможет ему ответить, потому что язык отказывает. Потому что всем своим нутром Ичиро чувствует наступающий оргазм.       Это конец. Конец его самолюбию, смерть эго. Как нагло пресекал Ната вначале, а сейчас течёт себе на живот… – Я сейчас!.. Я…       Нат не слышит. Останавливается, чтобы перевести дух и ринуться в омут с головой, но Ичиро, собрав последние силы, дёргается вверх.       Он успевает заметить только вспышку удивления в глазах, а потом хватает рыжие волосы и вдавливает лицо в одеяло. Наваливается сверху, стягивает штаны, кусает шею, входит грубо, резко, на сухую…       Нат рычит-кричит-мычит в подушку, напрягает лопатки, будто пытается улететь. Ичиро хаотично толкается внутрь, так привычно, так правильно, так как надо, и кончает с гортанным стоном.       Прямо внутрь.       В самую душу.       Забытый косяк тлеет в дрожащих, усеянных шрамами пальцах.       Послевкусие кайфа кисло-солёное. Такое, как им нравится.       Натаниэль судорожно дышит в подушку, а Ичиро порхает поцелуями по его шее. Извиняется.       Они лежат в поту и дыме, так и не встав, чтобы принять душ.       Морияма боится взглянуть Натаниэлю в глаза. Вдруг сделал что-то не так? Вдруг… Натаниэль поворачивается сам. И улыбается так злорадно, так самодовольно, что хочется задушить, прикончить.       Но тогда руки Ичиро будут пахнуть его шеей.       Нат ничего не говорит. Говорить и нечего, всё и так понятно. Победил, хоть правила игры и были нарушены.       Они ложатся спать далеко за полночь. Ичиро может молчать сколько угодно, а поутру делать вид, что ничего не произошло, но Нат знает правду: ему понравилось. А это значит, что будет ещё один раз.